Я РАТУ

— Вы кто? — спросил Хакон и понял, что в первый раз в жизни его обращение прозвучало уместно.

— Неувязочка, — сказало лицо Грачёва. — Я дурак. Реплицируется-то топология поля. Метаструктура полости копирует себя, впечатывая свою геометрию в другие поля. Живым является «отсутствие материи», структурированная пустота. Информация – лишь разница, которая имеет значение. Короче, надо бежать. А костюм весь – в пыль! Представляешь?

Хакон был поражён спокойствием «Грачёвых» много больше, чем фактом самого их существования.

— Ку-да ты пой-дёшь?! В таком виде, — выдавил он. Звуком «ты» он плюнул прямо промеж голов.

Грачёвы замерли.

— Аааа! — заорали они вдруг в обе глотки. — Паспорт! Виза! Они в костюме были!

Хакон решил, что он свихнулся. Потом принял правила игры и решил досмотреть сон спокойно. Поэтому он вернул себе привычную перцепцию рутинным «отченашим» обычного атеиста, а затем посмотрел на ситуацию снова.

— Успокойся, Грачёвы. Пачпорт твой на скамейке остался лежать. На трибунах. Сам вспомните.

Грачёвы замерли. Потом вспомнили.

— Бежим туда!

Хакон стал коряво подниматься с пола. Встал. Обнаружил на себе лишний ремень, отцепил его. Хотел было отдать Грачёвым, но понял: на двоих одного мало, а во-вторых, куда им его, голым-то? Делать нечего – повесил себе на талию запасным.

— Ну бежим, — сказал он.

Он снял со стола клеенчатую скатерть, если это можно было назвать скатертью, и накинул Грачёвым на плечи.

«Вот ведь неточность языка, — подумал Хакон. — На плечи. Сколько этих плечей, спрашивается? Что человеку на два плеча, что этому… на все два полных плюс два неполных».

Пока они шли по пустому дугообразному коридору, свет вырубило, как и предрекали Грачёвы. Судя по всему – во всём городке. В окнах, за которыми был уже глубокий вечер, не проблескивало ни огонька. Практически на ощупь Хакон вывел за собой полуголое чудище к выходу. На вахте суетился престарелый вахтёр и два пьяных электрика. Удалось пройти, не привлекая внимания. Снаружи было пусто. Там они все втроём углубились сразу в рощу и, стрелой, по нужному азимуту через заросшие кедрами и лиственницей овраги двинулись к спортивному комплексу. Им предстояло пересечь всего один проспект – остальной путь пролегал в лесу.

Сиамские близнецы шли гротескно, спотыкаясь и причитая в двух октавах. Неестественно широко расставленные пятки оставляли во мху глубокие вмятины из-за двойного веса. Господь молчал. Хакон следовал его примеру. Иногда Грачёвы падали. Они, все двое, подымались тогда босые, держа локти на весу. Казалось, они несли по лакированному ботинку в каждой руке, чтобы не запачкать их лесной почвой. Один раз они не рассчитали ширину просвета между соснами, и один из них врезался со всего маху в ствол.

— Острым тернием лоб увенчайте! — злобно взревела потерпевшая голова. Распухший и посиневший нос её обиженно повис.

В кювете у проспекта им пришлось пережидать кавалькаду пожарных машин и милицейский фургон. Они верещали, как престарелые свиньи, почуявшие запах паяльной лампы. Шум их двигателей долго не затихал, и Грачёвы двинулись дальше, не дождавшись тишины.

Когда они взобрались на дорожную насыпь, с той стороны дороги к ним двигались два инвалида в колясках. Хакон не успел даже оценить это обстоятельство, как тут на дикой скорости вылетела машина. Она двигалась с той стороны, куда уехали пожарные, и водитель был явно не в себе. Авто задёргалось. Тот, кто был за рулём, оказался в редкой ситуации. Перед ним были два препятствия – коляска и ещё одна коляска. Можно было попытаться объехать их обе справа. Можно было слева. Можно было даже между ними. Любое твёрдо принятое решение позволило бы ему разойтись с бедными инвалидами. Но нет – он заколебался, машину снесло вправо, потом влево. Оба инвалида улетели от ударов за разные края дороги. Горе-шофёр скрылся.

Хакон кинулся к одному пострадавшему, Грачёвы – к другому, как могли. Не надо было быть медиком, чтобы понять: травмы были несовместимы с жизнью.

— Этот мёртв, — крикнул из другого кювета один из Грачёвых через несколько секунд.

Хакон окончательно потерял нить.

«Все от мала до велика, кубарем сыплемся в овраг», — бормотал он.

Не будь тут сиамских близнецов, он просто сел бы на обочину и стал дожидаться людей, властей, кого угодно. Но голос друга вывел его из оцепенения:

— Во что твой одет?

— Чёрный костюм в полоску.

Последовало долгое молчание. Через несколько минут явились Грачёвы. Хакон продолжал сидеть на корточках подле трупа и смятой коляски. В руке у одного из Грачёвых был скомканный и запачканный чёрный костюм в полоску.

— Одинаковые, — объяснил он. — Нигде таких до отлёта больше не успеем найти.

А затем принялся раздевать тело почившего.

«Скончался, претерпев страданья. Скончался, претерпев страданья, — бормотал в трансе Хакон. — Не я решил, Бог сказал».

— За мной! — приказали Грачёвы.

Хакон покорно поднялся, сбил щелчком чужой ноготь со своего манжета и поплёлся за уродом в лес.

⁂

Хакон сидел на своей низкой кровати и шил.

«Он запирался с верными в чулане

И с ними там перегонял из колб

Соединенья всевозможной дряни», — гортанно нашёптывал он шов за швом. Нет, он не старался, чтобы светлая полоска на добротной шерстяной ткани слева продолжалась бы полоской и на правой части. Не до жиру, быть бы живу. Из двух костюмов убиенных колясочников Хакон сшивал скафандр для двуголового чудища, то и дело путаясь в топологии страшного тела. Бронзовый напёрсток на пальце его царапался, страдал, но всё-таки преодолевал упирательства цыганской иглы, превозмогал вязкость шерсти и проталкивал фибру насквозь. Фибра за фиброй, фибра за фиброй, фибра за фиброй.

— Фух! Написал, — сказал Грачёв, склонившийся над подоконником.

«Какой подоконник испоганил», — подумал Хакон.

Голые сиамские близнецы разогнулись, повернулись спинами к окну, общий срам их заколебался из стороны в сторону.

— Вот что получилось, слушай. «Гражданин такой-то является единственным законным представителем объединённого организма…» Ну тут чисто медицинское… Вот! «Сознание в левом мозгу признано судебно-медицинской экспертизой как невменяемое, не обладающее собственным “я”, саморефлексией и иными необходимыми атрибутами дееспособного гражданина. Носитель правого мозга является законным представителем… во всех инстанциях…» Ну и так далее. Пойдёт?

— Пойдёте, — устало ответил Хакон.

— У тебя справка в бассейн есть? — спросили Грачёвы.

— Есть. У всех есть. В тумбочке возьмите.

Хакон не стал интересоваться, зачем им понадобилась справка.

Грачёвы же, выудив из тумбочки справку, принялись срисовывать с неё, подделывать на своей бумаге штамп, нанося тысячи крохотных точек чернилами.

Через час всё было готово.

Хакон сказал:

— Там у меня в тумбочке четыре американских четвертачка завалялось. Возьмите. Это мне в качестве сувениров надавали гости. На них там звонить можно.

— Четыре? Это хорошо, — сказали Грачёвы.

Хакон кивнул.

— Встретимся в городе под именем Звезда-в-Пустыне! — радостно сказали Грачёвы и отбыли на остановку автобуса-экспресса под номером 69.

Хакон снова кивнул.

Дверь закрылась.

— Четыре. По одной на каждый глаз, — сказал Хакон сам себе.

Хакон вытащил из-под мусора в туалете две швабры: давно не выброшенную сломанную и ту, что до сих пор жила. Связал их, чтобы было длинно. Открыл окно. Сбил гнездо. Оно упало с мягким звуком на кучу старой листвы – кого-то, значит, кастелянша смогла подрядить. Эха, как следствие, не последовало.

А потом Хакон пошёл за мочалкой и мылом, чтобы помыть подоконник. Он мыл, а локоть его ныл.

❡