Я РАТУ

— Ого!

— Вот-вот, — кивнул Грачёв. — Там деньжищи крутятся огромные. Казино на казино и казино погоняет. Туда поеду потом.

— Ну так а самовар зачем?

— В подарок, — сказал Грачёв.

— А почему самовар-то? Подарили бы что-нибудь от себя.

— Так у меня нет ничего. И ни гроша.

— Хм, мне казалось, что вы из благополучной и даже, можно сказать, богатой семьи.

— Я?! Ну ты скажешь вообще. Мать при смерти, остальные на грани белого сумасшествия.

Хакон не знал, что сказать. Поэтому ничего и не сказал. Они доели мороженое и продолжили путь. Грачёв стал давать прямые инструкции:

— Просить я их не могу. Дескать, разрешите у вас перекантоваться, господа буржуи. А ещё лучше – купите мне билет до вас с Атлантического побережья.

— И как быть? — спросил Хакон, который не видел в этом плане ни малейшего намёка на успех.

— Надо, чтобы они сами предложили.

Хакон искренне удивился:

— Я не думал, Грачёв, что вы столь высокого мнения о моих способностях к манипуляции людьми. Причём на чужом языке.

Грачёв тогда как-то приосанился и заявил:

— В корне всякой проблемы воткнут Хакон. Я это доподлинно выяснил, проводя изыскания в области кармо-динамики.

— Как-то вы незаметно за полгода сошли с ума, Грачёв, — сообщил Хакон.

Грачёв не обратил на это внимания.

— Обычный человек, Тяжёлаястена, не обладает единством и волей. Он и не помнит себя толком. Вместо единого «Я» у него множество мелких, сменяющих друг друга. У тебя одно. И это, кстати, ещё хуже. Должно быть три. Но сейчас на эти объяснения нет времени. Короче, продави их, Хакон.

Хакон отметил про себя, что Грачёва, видимо, действительно припёрло, коли уж он назвал его по имени.

Тут Грачёв достал из кармана свёрток.

— Это тебе. Настоящая. От мастеров с Альбиона. Фирма с историей в триста лет. Три месяца деньги копил. Таможню кое-как оформил. С пересылкой намучился – не дай Бог кому. Бери.

Хакон развернул свёрток.

Там было чудо. Прелестная плюшевая мышка из нежнейшего материала. Два глаза-бусинки влюблённо уставились на Хакона. Хакон внутренне растаял, однако тут же собрался и сказал:

— Спасибо, Грачёв. Был бы я с вами на «ты», обнял бы.

Грачёв сиял.

Через минут пять он стучал в дверь профессорской квартиры с высокими потолками, которую выделил гостям Университет.

⁂

В прихожей и большой комнате суетились один мужчина и три женщины.

«Тезис о многожёнстве имеет шанс на подтверждение», — отметил Хакон.

Грачёв поприветствовал всех четырёх по очереди странным ритуалом: пара делала намёк на объятие, касаясь руками плеч друг друга, а затем имел место намёк на намёк на поцелуй. Они чмокали воздух в сантиметрах пяти от щёк, не производя звука.

«Вторая производная от поцелуя», — подумал Хакон. Он всё это время глупо улыбался и держал двумя руками самовар, как будто полный воды тазик в общественной бане. Американцы одарили его белозубыми фальшивыми улыбками.

Хакон пробежался глазами по комнате. Ничего примечательного. На полу лежали сумки. Огромные, добротные. Замки-молнии из белого металла были расстёгнуты, и саквояжи выглядели как трупы на столе патологоанатома.

Взор Хакона тут же зацепился за россыпь меднолитых старообрядческих иконок – каждая в пол ладошки величиной. Они лежали в одной из сумок сверху, как опавшие кленовые листья. Среди этого старого походного иконостаса для каторжан блестели чистой эмалью несколько хорошо сохранившихся реликвий.

Американцы завели какой-то ничего не значащий разговор, сыпали пустыми благодарностями. Грачёв собирался было сказать, что это всего лишь была его работа (my job), но Хакон вовремя оборвал его тычком в бок и закончил за него, что это, де, было удовольствием (my joy).

Сектанты явно уже не знали ни что сказать, ни что сделать – они глядели на самовар с ужасом. Впихнуть его было совершенно некуда. Да и, честно признаться, незачем.

«Кому он сдался, самовар этот, — думал Хакон. — Они тут икон где-то набрали десятки, причём, чую, редкого толка – от людей часовенной традиции. А тут Грачёв с самоваром. Современным. У них даже розетки другие, не говоря о напряжении в сети. Я слышал, у них чайники сами отключаются. А тут – самовар, прости Господи, который всю квартиру того и гляди спалит. Да какую квартиру – у них же там дома, хоромы».

Тут из второй (и последней, кроме кухни) комнаты раздалось недовольное и старческое:

— Ну кто там ещё?

Грачёв сделал Хакону большие глаза: мол, не знаю, что там за персонаж, никогда не видел.

Четверо американцев сразу стали короче дюйма на два, глаза их заелозили в черепах, разве что не издавая скрипа.

«Первый раз вижу такого типа страх, — подумал Хакон. — Визуализированный в явном виде. А не тавтология ли это? А как называется тавтология, в которой три повторения?» Хакон вдруг почувствовал, что и у него подкосились коленки.

— Тут самовар принесли, госпожа, — проблеял мужчина обладательнице голоса из-за двери.

— Какой век? — был ответ.

Американец замялся, но ответил честно:

— Да никакой. Электрический.

— Кто принёс?! Сюда их давайте.

Мужчина сделал жест рукой, как будто бы подпихивая Грачёва с Хаконом в ту комнату. Сам он ближе к двери не подходил.

«Грачёва, получается, проконвоировали, потому как он зачинщик, — обречённо думал Хакон. — А меня, потому что у меня в руках этот богомерзкий самовар».

Они вошли в комнату, и дверь за ними закрылась так быстро, как будто с той стороны все четверо набросились, чтобы закрыть её. Первое, что Хакон понял в новом помещении – это то, что профессорские квартиры хоть и профессорские, но тесноты второстепенных комнат у них не отменили. Поэтому вкупе с высоченными потолками конфигурация параллелепипеда получалась как в готическом храме – узкое и очень высокое пространство. В алтарном месте стоял обычный стул. Однако сознание Хакона к тому времени уже работало в измерении храма и тронного зала. Они стали маленькими, как сурикаты. И перед ними был трон размером с дом, на котором сидела Старуха.

Лицо её состояло из треугольников. Сухое подбрюшье нижней челюсти – один треугольник. Нос с ноздрями – ещё пять. Хакон считал эти треугольники, пока взгляд его не поднялся до глаз. Там он сбился со счёта и услышал вопрос:

— Вы двое идиоты?

Пауза.

— Или провокаторы?

Хакон перенёс самовар, который он держал до этого перед собой, за спину. Что-то глубоко в пятке подало ему идею достать из кармана мумию крысы и незаметно за спиной сунуть в самовар. Борясь с нахлынувшим ужасом, он сконцентрировался на этой материальной задаче. Сознание начало стабилизироваться. К Хакону возвращалась привычная гибкость мысли.

«Гипнотизёрша, — понял он. — Ща мы тебя мигом разделаем, таёжным-то глазом».

И с таким позитивным настроением он стал формулировать ответ на непривычном языке.

⁂

— Что там? — спросила Старуха, указывая на самовар.

Молчание было ответом. Молчание это прикрывало страх Хакона и тотальное оцепенение Грачёва.

— Что в нём, спрашиваю?!

Хакон изрёк:

— Ничего. Пустота.

Он сделал три шага вперёд и отдал Старухе металлический сосуд. Она влила свой взгляд внутрь.

— Там мышь!

Она замолчала. По лицу её растеклась сладость.

— Ах, — выдохнула она. — Пустота верхом на Мушикасуре самого Ганеши.

Она помолчала. Грачёва Хакон не видел. Слышал лишь его пыхтение откуда-то справа, сверху, с высоты его роста.

— Пурнам адах пурнам идам, — выскользнуло наконец из блаженных уст Старухи. — Отсутствие самостоятельного бытия. Не отрицая движения… являясь его условием.

Затем она встала. Самовар с давно дохлой крысой при этом куда-то исчез. Хакон подумал, что Старуха спрятала его под стул, который был обёрнут довоенным ещё светло-серым чехлом. Затем она протянула руку и дёрнула шнур, висящий с потолка. До того Хакон его не замечал.

Вмиг сверху расстелилась сетка. Поднялся электрический ветер. Волосы Старухи отклонились, влекомые зарядами. Свет из окна летел в одну сторону. Пряди Старухи составили с ним угол в одну шестую пи, прикинул Хакон. Вся остальная комната тоже хотела сорваться и полететь куда-нибудь, но пока её час не пришёл.

На потолке оказался обруч, который являлся теперь вершиной шатра, занимавшего всю комнату. По проявлениям электричества, по скорости падения да и по звуку Хакон понял, что это металл.

«Ого, клетка Фарадея, — тут же сообразил он. — Разговор предстоит серьёзный».

— Наконец-то, — сказала старая дама.

Тон её кардинальным образом изменился. Комната тоже успокоилась. Свет за окном скромно притух.

— Я уж думала, так и не встречу здесь приличных людей, в этом вашем «научном центре».

Слово «научный» она произнесла фальцетом, что в её исполнении звучало препротивно. Она села на стул и указала парням на другие два стула, которые, казалось, только сейчас в комнате и появились.

— Печеньки будете? — спросила она.

— Будем, — вернул Хакон добрый пас. — Мы всегда голодные.

Дама крикнула, адресуя реплику находящимся за дверью:

— Брауни нам. И кофе.

Хакон тем временем лихорадочно перебирал варианты, как можно избежать дискуссии о Ганеше, о существовании которого он узнал только что.

⁂

— Ну? Представляйтесь, — приказала пожилая дама. Причём на самом что ни на есть родном языке Хакона с Грачёвым.

Хакон украдкой скосился на Грачёва. Тот продолжал пребывать в лимбо.

«Хорошо хоть на стуле научился за жизнь сидеть даже в таком состоянии. С другой стороны, он и на карачках умеет. Ну, что делать, — думал Хакон, — надо вывозить. Тем более что вроде как есть прогресс. Грачёв, сволочь, чую, наврал глазищами-то мне, что не видел её никогда. Из-за неё, похоже, и приволок меня. Ты, мол, Хакон, гражданский элемент из сыромятных – ты и принимай на себя удар заморской гидры. Ладно, где наша не пропадала».

Хакон поправил рукой несуществующий правый ус и сказал:

— Это Грачёв. А я – Тяжёлаястена.

Старуха улыбнулась:

— Какая, какая стена?

И тут Хакона понесло.

— Взял себе фамилию в честь поборника эфирного подхода к физике.

— Хэвисайд, что ли? — догадалась Старуха. — Откуда такая дивоушен к эфиру?

«Дивный океан?» — подумал Хакон, но значение слова тут же вычислилось по контексту и интонации.

Тут принесли белый кофе с чёрными кексами, и это дало Хакону передышку. Кексы были, очевидно, приготовлены здесь в квартире, незадолго до их визита. Чудеснее запаха Хакон не слышал. Затем выяснилось, что и кофе был привозным. Ничего даже близко подобного Хакон никогда не пробовал. Воодушевлённый таким образом, Хакон решил рубить наотмашь.

— Коли есть волна, есть и то, в чём она волнуется. Тут и спорить не о чем. Спорить надо о том, почему все так упорно запихивают стыдливый взгляд себе в валенок. Самое гнусное, что пара ваших авторитетов, физики из числа… они иммунны даже к попыткам критики. Вокруг них – деривативы неприкосновенности высоких порядков. Хотя официальная история той войны не выдерживает статистической проверки. Хотя нет, что я говорю…

Хакон раздухарился окончательно:

— Я не прав. То было не самое гнусное. Ещё мерзее то, что до трагедии то был великий древний народ, а теперь – обычная жертва обычного государства…

Речь его была прервана неприлично звонким для такой взрослой женщины смехом. Но через миг Старуха строго сказала:

— Так было надо.

— Почему? — опешил Хакон.

— Слишком быстро стала развиваться внешняя физика.

«Внешняя? Слишком?» — подумал Хакон. Однако пока он решал, какой именно задать уточняющий вопрос, проснулся наконец Грачёв:

— Внутренняя точно приведёт в ад. Её следует называть не «внутренняя», а «нижняя». Сказано было: «Что вверху, то и внизу».

Старуха спокойно кивнула:

— Господин Грачёв прав. Исследования микромира опасны. Как и макромира. Но, не обуздав органическую молекулу, мы не вырвемся из лап планеты.

Тут Хакон – в свете того, что полёт на орбиту должен был произойти в ближайшие годы – логики не увидел. Однако, учитывая уровень беседы и ставки в ней, предоставил Грачёву самому решать, куда направить разговор. А то и вовсе не вмешиваться. Поэтому он сидел и молчал.

— Молчите? — сказала Старуха на самой грани между вопросительной и утвердительной интонацией. — А между тем во всей Вселенной для нас есть лишь один Второй Дом. Титан.

Дальше Хакон уже не мог оставаться без уточнений – он рисковал окончательно потерять нить.

— Спутник Сатурна?

— Вы дурак, Хакон? А что ещё? Там можно жить, сменив органику тел. Почти сразу. Огород высадить – и гуляй. Выстроить подходящее тело можно только для Земли и Титана. Точка.

Вновь воцарилась пауза, и Хакон решил пояснить:

— Мы тут в биотехнологиях отставшие.

Старуха сказала:

— Но вы хотя бы понимаете, что терраформировать твёрдые планеты и другие спутники в Солнечной системе нельзя?

Хакон вновь почувствовал себя в беседе компетентно и комфортно. Он согласился:

— Да, пожалуй. Сроки неинтересные. У кого угодно руки опустятся. Полёт к звёздам тоже не имеет смысла – не будет связности цивилизации. Но спроси меня, я бы строил огромные цилиндры в точках Лагранжа.

— И хорошо, что вас не спрашивают. В науке о политике у вас тут тоже швах.

Хакону стало как-то грустно. Грачёву было, видимо, ещё грустнее. Он сказал совсем уж замогильным голосом:

— Не успеем. В Солнце наверняка есть жизнь. Солитоны. Обратят на нас внимание, не дай Господь, хана нам за восемь минут.

— За девять, — поправила Старуха. — И снова господин Грачёв прав. Но недоговаривает – внутри толщи Земли тоже не может не быть жизни. Она на порядки медленнее в своей физиологии, тогда как плазменная – на порядки быстрее. Чувствуете уже, к чему я?

— Пока нет, — признался Хакон.

— Надо учиться договариваться. С жизнями, пребывающими в других масштабах времени. Ну что, Хакон, поедете учиться этому виду переговоров?

Старуха при этом подвинулась к друзьям вместе со стулом сразу на длину стопы. Не вставая и не подпрыгивая. Хакон отдельным усилием тормознул все возможные спонтанные реплики. Калейдоскопом крутились мысли.

«Грачёва надо, по идее, двигать. Да и тётка больно страшная. А-а-а, зараза!» — мелькало у него в голове.

Грачёв избавил его от страданий:

— Я поеду, — сказал он.

Хакон пошёл на полумеры:

— Я чуть попозже. У нас тут намечается прорыв на орбиту, опять же.

— Приемлемо, — сказала Старуха и сложила страшно морщинистые руки на бёдра. — Замётано. Так у вас говорят? Кстати, про прорыв не обольщайтесь. Первого Покорителя Космоса не может быть даже теоретически. Теория игр. Как только машины покажут шанс выше 66% успеха в третьей последовательной попытке – отправят куклу, а на Земле представят прессе ряженого. Поди докажи, что он не летал. Второй погибнет, а третий реально слетает.

— Да что вы такое говорите, — сказал Хакон, расслабившись уже и забыв, что нужно думать перед тем, как говорить.

— Прощаю вам, Хакон, вашу тупость. По молодости вашей. Два игрока в мире, понимаете? Два. Если один так не сделает, второй сделает обязательно. Ровно потому, что ставит себя на его место. Впрочем, сами увидите. Захотели бы показать достоверность, напичкали бы кабину телеметрией независимой. Но этого не будет, уверяю вас.

Затем она встала, дала Грачёву визитку, и стало ясно, что аудиенция окончена. Хакону она бросила:

— У товарища потом спросите, как добраться.

Друзья вышли из комнаты, потом из квартиры, потом из здания и почувствовали тяжесть от того, что дальше выходить было некуда.

⁂

Друзья доковыляли до университетского стадиона, порадовались, что он почти пуст, и уселись на трибуну. Хакон понимал, что разговаривать о Старухе было решительно невозможно. Хотелось, конечно, за Грачёва порадоваться да и себя похвалить за помощь, но все эти обстоятельства были квантово спутаны со Старухой, так что пришлось проглотить.

— Хочешь, визу покажу? — спросил Грачёв.

— Давайте.

Грачёв достал свеженький паспорт, Хакон покрутил его в руках, раскрыл, посмотрел содержимое, даже выпучил комедийно один глаз на штамп, как дознаватель через лупу.

— Не представляешь, сколько волокиты, — пожаловался Грачёв. — Жуткие тётки у нас в бюрократии. Воплощение государства. Государство наше – это старуха. Злая на жизнь старая тётка, которая никому не нужна.

— Ой, не нудите, Грачёв. Ну что, может, ко мне в лабораторию? Я-то при делах. Посидите там, чаи погоняете. У вас в ночь рейс? Где ваш чемодан, кстати?

— Нету чемодана. Пуст я. Да, без четверти полночь надо на экспресс-автобус до аэропорта сесть, и всё. И денег у меня нет на еду больше. В самолёте поем.

— В лаборатории есть кое-какие сухие пайки да консервы. Пошли.

И они пошли к институту. Грачёву удалось без проблем проникнуть на территорию по университетскому пропуску, срок действия которого истекал завтра. То есть в полночь.

В лаборатории они для начала прикончили примерно половину съестных запасов. Хакон чуть поёрзал, предвосхищая завтрашние укоры со стороны старших товарищей, но промолчал. Раздобревши, Грачёв откинулся в потёртой ткани кресла, взяв со стола рабочий журнал.

— НачЛаб Переведенцев, — прочёл он на обложке цвета сгнившего сена. — Какая забавная фамилия.

— Да уж. У вас определённо скучнее.

— Сменю, кстати, как обустроюсь в Америке.

— А что так? Чтобы по-нашенски не звучала?

— Да нет. Сослужила она мне плохую службу. Однофамилец я местному «управделами».

— Это кто такой? И какая вообще связь?

— Мы-то тут с тобой – дети. На иждивении. А взрослые дяди ходят деньги выбивают в администрацию научного центра. А там заправляют скучные простецы. С великими возможностями. Грачёв тут – главный хозяйственник.

— И что теперь?

— Многие думают, что я его родственник. Оценки завышали. Мне самооценку испортили.

— Преувеличиваете, Грачёв. На конкурсах же вывешивают все решения архисложных задач призёрами. Ваши – тоже. Вам их решать что, фамилия помогала?

— Ты, Хакон, в другой системе координат. По-другому считываешь проблематику окружающего мира на своём масштабе.

— Вам точно нужно к этой Старухе в обучение, — сказал Хакон с улыбкой, почувствовав, что можно уже нарушить табу. Аура силы мощной дамы тоже диссипировала со временем, как и всё сущее.

На том и сошлись. Хакон принялся за рутину. Грачёв погрузился в изучение рабочего журнала за неимением иной литературы. Время текло своим чередом.

⁂

Грачёв отложил рабочий журнал и заявил:

— Переведенцев ваш либо вообще не понимает, что волновые пакеты у вас давно живые, либо слишком хорошо понимает. И скрывает ото всех.

— Поясняйте, — моментально приблизился к Грачёву Хакон.

— Вот, этот пучок, — Грачёв ткнул пальцем в соответствующее место на бумаге. — Допустим, это я. А этот – ты. Работаем мы с тобой, дела делаем. Разные, сложные. Так сразу и не посчитаешь, кто кому должен, если интегрально. Правдоподобная аналогия?

Хакон пошевелил в раздумьи губами и сказал:

— Допустим. Но баланс где-то возле нуля всё время, иначе один из нас соскочит, как барыги выражаются.

— Совершенно верно. И вот «ты» соскакиваешь. Обидел «я» «тебя». Ну или просто огорошил. Дальше что? — спросил Грачёв.

— Зависит от того, каков последний «баланс», если так можно выразиться, по твоему личному учёту.

— Точно. И может он быть глубоко не в твою пользу? — осведомился Грачёв.

Хакон походил по помещению, пытаясь глубже вникнуть в аналогию. Наконец сообразил:

— В смысле, я должен? Если ты не обо всём говорил, ну то есть излучал в данном приложении – то вполне. Может, я своим уходом тебя подставил ненароком? Я, может, и до этого – ты так считал – недорабатываю. И «ты» просто ждал, пока я верну.

— Правильно. А ты – ни сном, ни духом. По-твоему-то всё как минимум в ноль, но на самом деле ты уверен, что в долгу остался я.

— Конечно, иначе б зачем мне уходить? — заключил Хакон.

Тут Грачёв поднял палец:

— Ну, мыслим ещё случай сознательного грабежа. «Ты» мог знать и принимать, что нагрел меня, и поэтому решил раствориться, диссипировать, пока делов не натворилось. Но этот вариант пока отложим. И вот я начинаю тебе мстить.

— Мстить? Отражать, в смысле?

— Конечно. По полной. Как могу. Деструктивно. И для тебя, и для себя. Может такое быть?

— Почему нет. Может. Да что там «может» – обязательно! Но вот тут взгляни, — Хакон указал на деталь в формуле. — Я не буду в ответ ничего предпринимать.

Грачёв только того и ждал.

— Вот видишь! Ты будешь поглощать. Я буду отражать и даже генерировать, а ты будешь поглощать. И тут большой вопрос, кто вперёд перегреется. Тепло зарождается во мне. Пока до тебя дойдёт, огромная часть того – тю-тю. Мимо попадает. А когда мимо, то там тоже бывают отражения. Среда вовлекается, третьи лица, так сказать, другие сущности.

— То есть когда ты «излучаешь», ты рассчитываешь на мою частичную зеркальность? А её нет. В этом сложность?

— И в этом. А ещё и в том, что тот факт, что «ты» есть атакуемый, виден другим «частицам» в этой «вселенной плазмы». Ты становишься поглотителем, нет тут скорее поглощателем и других волн тоже. Ты не можешь идеально отвечать на адресные импульсы.

Хакон начинал потихоньку осознавать грандиозность возможностей. Грачёв уже осознал:

— Хочешь, я тут вам немного подкручу?

Хакон попытался прикинуть ветки сценариев и последствий, но глаза залило бордовой жаждой сделать это здесь и сейчас.

— Рули, — выдохнул он.

Грачёв мрачным стервятником взлетел с кресла и двинулся к блоку управления. Хакон отпустил своё восприятие, и оно теперь порхало над токамаком, как белая голубка. Плюшевая мышь в его кармане пожалела, что она не обычный крысий труп.

⁂

Часа два ничего не происходило. Показания с установки лились обыденные.

«Шаблонные какие-то даже числа, — отметил про себя Хакон. — Ничего Грачёв не накумекал. Собственно, а чего я ждал, голова редиской?»

Грачёв же пребывал то ли в прострации, то ли кемарил в кресле.

— У тебя фотоаппарат тут или в общежитии? — спросил он вдруг.

— У меня теперь два, — похвастался Хакон. — И тут, и там. Пложусь. Плодюсь.

— Тут же есть мостовой кран над установкой? Вижу. Есть. Давай я тебя подцеплю, подниму, а ты меня в центре бублика сфотографируешь. Прямо строго сверху. На круглую память, так сказать.

Хакон мысленно поискал в этом предприятии крамолу. Потом вспомнил, что по сравнению с уже содеянным это просто пшик, и выразил готовность.

Определённая заминка возникла с тем, а как, собственно, подцепить Хакона к крюку крана. В итоге, не найдя ничего одновременно подходящего их цели и бесполезного для лаборатории, решили соорудить что-то вроде альпинистской обвязки для тазобедренной зоны из брючных ремней самого Хакона и Грачёва.

Подвесили Хакона с фотоаппаратом. Грачёв стал пробираться под установкой, дабы проникнуть в её геометрический центр. Собрав по пути пыли весом, наверное, с целый стакан семечек, Грачёв наконец встал ровно посредине.

— Готовы? — спросил сверху Хакон.

Он направил объектив строго вниз. Указательный палец подрагивал на кнопке затвора. Сердце толкало кровь по организму, и ненулевой объём её поступал прямо в самый кончик фаланги. Все лепестки диафрагмы фотокамеры напряглись перед прыжком из центра врозь. Отражённый от Грачёва свет готовился ринуться в толщу стекла объектива, чтобы найти в нём один-единственный путь из бесконечности возможных, на котором минимизировались бы потери энергии.

— Минуту, — молвил Грачёв, поддёргивая спадающие без ремня брюки.

Он воздел руки к небу в шутливом жесте, а потом как-то резко, сразу, Хакона вырвало. Физиологические ошметья рванули вниз, как будто дело происходило не на Земле, а как минимум на Юпитере. Хакон, в ужасе от предстоящего конфуза, смотрел, как комочки и жидкости летели к Грачёву. Не долетая до него, однако, они сформировали диск в экваториальной плоскости тора установки. Он закрутился спиралями и вскоре засверкал, как Туманность Андромеды. Великолепие это лишило Хакона сознания.

⁂

Хакон очнулся перевёрнутым. То есть затылком в твёрдый пол, глазами – в потолок. Он лежал. Над ним нависали два голых мужика. Зрение подводило, слоилось. Понемногу он пришёл в себя.

«Вроде пронесло, — подумал Хакон. — Пу-пу-пу. Непонятно мимо чего. И почему два, а не три?»

Он снова всмотрелся в мир.

«Едрить твою!»

Перед ним были сиамские близнецы с лицами Грачёва. Голые, сросшиеся в торсах. Две руки на двоих. Две ноги плюс какие-то две культи посредине. В лицах не было ни страха, ни безумства, ни даже растерянности. Одна голова сказала:

— Предохранитель установки выбило сразу. Думаю, сейчас погасит весь институт вместе с его резервным питанием. Сможем уйти.