Пока нас держит воздух

— Здесь дешевле никак?

— Дешевле — не ставить.

— Сделать по образцу?

Гинзбург посмотрел на обломанную лопасть, стоявшую у стены.

— Этот образец свою работу закончил. Заказывайте подходящий новый. Где — напишу.

Гость не пытался продать им всё у себя. Два адреса в списке принадлежали другим мастерским. Лутов оценил это больше, чем прежнюю резкость. Спросил, согласится ли Семён Осипович прийти, когда они соберут раму. Тот назвал день, потом прибавил:

— Позовите до полотна. И не затягивайте всё по своему разумению прежде, чем выверим.

Степан проводил его и вернулся к столу. Филипп стоял возле листа. Руки у него были чисто вымыты — слишком чисто для полудня.

— Ну?

— Я насос отдал. Велосипед тоже готов, хозяин к вечеру будет.

— Молодец.

Филипп покраснел и тотчас сунул руки в карманы.

— Мы берём?

— Я беру.

Это прозвучало суровее, чем Степан хотел. Он ещё раз посмотрел на сумму, затем достал из шкафа жестяную коробку. В ней лежали деньги на железо, наём, аренду и на тот новый станок, покупку которого он уже второй год откладывал. На станок оставалось меньше всего, но именно его Степану вдруг стало жалко с почти детской остротой. Аэроплан он видел три дня. Станок выбирал два года.

Филипп отвернулся к окну.

— Твоя плата лежит отдельно, — сказал Степан.

— Я не про это.

— А я про это. Остальное моё дело.

Помощник покивал, словно хозяин объяснил ему нечто очевидное, и вышел во двор. Через минуту оттуда послышался голос Силина, ругавшегося из-за следов на расчищенном снегу. Филипп отвечал так весело, что Степан понял: по двору уже пошла окончательная новость.

Усов приехал к вечеру. Был он торжественно одет и так старательно скрывал нетерпение, что первым делом спросил о насосе. Степан дал ему прочитать заключение осмотра, потом велел сесть. Должник сел на самый краешек.

Бумаги закончили быстро. Усов передавал аппарат со всем привезённым в полное погашение долга. Степан возвращал расписку, которую прежде видел во сне чаще, чем хотел бы признаться. Теперь он развернул её, проверил сумму и подпись и протянул через стол. Усов взял лист обеими руками.

— Не рвите здесь, — сказал Лутов. — Ещё подумаю, что вам удовольствие.

Усов замер, потом понял, что это шутка, и засмеялся громче нужного. Сложил расписку, спрятал. Он не предложил чаю, обеда, праздника. Только долго стоял возле аэроплана перед уходом.

— Я ведь тоже сначала хотел… — начал он.

Степан ждал.

— Ладно. У вас выйдет.

Он ушёл, оставив на столе ещё одну, последнюю пачку счетов. В мастерской стало тихо. Степан перебрал бумаги, написал Ивашкевичу письмо с вопросами о посадке и сложил его в конверт. Потом пересчитал остаток денег на станок. Получалось, что дерево, полотно и мотор, за которые он теперь отвечал, обошлись ему намного дороже шести сотен восьмидесяти рублей, хотя ещё ни одной новой детали он не купил.

Он убрал коробку. Подошёл к раме, примерил к треснувшему месту заготовку, которую Гинзбург оставил после осмотра. Хорошее светлое дерево. Пока просто брусок, слишком длинный, с неровным концом.

Степан взял карандаш и отметил на нём первое место реза.

Глава 3. Женщина с афишей

Елизавета Ранцева догнала тележку у самых ворот типографии. На досках лежала стопа свежих афиш, придавленная кирпичом, а мальчишка, которому поручили отвезти их расклейщику, уже взялся за оглобли.

— Подожди!

Он обернулся, увидел её и сразу выпустил тележку. Задняя доска ударилась о землю. Кирпич пополз, Елизавета подхватила его обеими руками и поставила на снег. Потом сдёрнула верхнюю афишу.

Всё было прекрасно. Красная кайма, чёрная крупная строка, внизу — объяснение, где продаются билеты. Только вечер, назначенный на пятнадцатое марта, должен был, согласно афише, состояться пятого.

Пятое было вчера.

Елизавета вбежала обратно. Мастер ещё стоял у стола, склонившись над чужим заказом. Она положила перед ним лист, ткнула пальцем в число. Он внимательно посмотрел, затем так же внимательно — на неё.

— С вашего оригинала набирали.

Она достала из сумочки свёрнутый лист, разгладила возле печатного. Единица стояла на месте, тоненькая, наклонённая. Мастер провёл по ней ногтем, словно надеялся соскрести.

— Исправим, — сказал он наконец.

— Сегодня.

— Елизавета Матвеевна, у нас работа.

— Я вижу. Моя тоже здесь.

Он покряхтел, позвал наборщика. Тот явился с полоской бумаги в пальцах и стал объяснять, что виновата спешка. Елизавета предложила оставить спешку без обеда, раз уж она кругом виновата, а людей пока занять новым тиражом. Мастер усмехнулся. Спор кончился быстрее, чем она ожидала.

У ворот мальчишка всё ещё держался за тележку. Спросил, можно ли идти. Елизавета сказала — можно, только без афиш. Он обрадовался так, будто она подарила ему свободный год.

Один испорченный лист Елизавета забрала. Дома изнанка пригодится для выкройки. В свои двадцать девять лет она уже привыкла, что большая часть красивой печатной бумаги живёт дольше самого праздника и гораздо полезнее после него. Но к работе всё ещё относилась с возбуждением, которое считала своим главным профессиональным недостатком. Даже чужой вечер ей хотелось устроить так, чтобы потом на улице спрашивали, когда следующий.

Хозяин конторы любил это качество, когда оно приносило выручку, и порицал, когда требовало расходов. Сегодня он поручил ей ещё два дела: проверить продажу билетов и забрать у механика исправленный проекционный фонарь. Фонарь контора давала устроителям внаём; у него расшаталась подставка, а выдвижная часть заедала. Лектор грозился показывать изображения прямо на скатерти, если к назначенному дню ничего не починят.

Елизавета оставила афишу под мышкой и отправилась к Лутову.

Прежде она бывала у него только раз, осенью, когда привозили тот же фонарь с разбитой оправой. Помнила крупного человека с коротко подстриженными волосами, его внимательные руки и манеру отвечать так, будто вопрос задан машине и требуется лишь перевести ответ на человеческий язык. Оправу он сделал хорошую. За остальным она тогда не наблюдала.

Теперь у дверей мастерской стояла детская толпа. Дворник разгонял её щёткой, но дети расходились ровно настолько, чтобы не попасть под щетину, и снова сходились. Один мальчик подпрыгивал, стараясь заглянуть в окно поверх внутренней занавески.

— Что случилось? — спросила Елизавета.

— Летун завёлся, — ответил дворник.

Он сказал это с таким отвращением, словно речь шла о насекомом. Елизавета улыбнулась, обошла детей и постучала.

Ей открыл помощник. Волосы у него стояли дыбом с одной стороны, на другой были приглажены ладонью. Он сразу спросил, не к аэроплану ли она.

— К фонарю.

— А.

Его разочарование оказалось почти обидным. Елизавета вошла вслед за ним и замерла.

Крыло стояло у стены, раздетое до дерева. На столе лежали длинные тонкие части, каждую метили карандашом. Дальше, на подпорках, вытянулась рама, а возле неё, пригнув голову, работал Лутов. Елизавета видела аэропланы на фотографиях и однажды издали, над полем. Тот, летящий, казался законченным существом. Здесь всё было раздельно, беззащитно и неожиданно домашне: дерево напоминало каркас абажура, белое полотно — бельё, приготовленное к раскрою.

— Осторожно, — сказал Лутов, прежде чем поздоровался.

Её афиша коснулась натянутой проволоки. Елизавета отняла бумагу, свернула плотнее.

— Я за фонарём. Готов?

— Готов. Филипп, со шкафа подай.

Помощник полез за футляром. Лутов вытер руки, подошёл к столу и показал сделанное. Выдвижная часть теперь двигалась ровно; подставка держалась крепко. Елизавета попросила повторить, сама попробовала. Всё было хорошо. Она заплатила, получила расписку, но футляр не взяла.

— Это настоящий?

Лутов оглянулся на аэроплан.

— Был.

— А будет?

— Для того и делаем.

Она пошла вдоль стола, не касаясь вещей. Внутри уже складывалось то знакомое беспокойное ощущение, с которого начинались её лучшие и худшие затеи. Тут были деньги, но не только деньги. Столько людей сейчас говорили о полётах — её хозяин даже подумывал устроить вечер с рассказчиком, который никогда не поднимался в воздух, зато привёз хорошие снимки. А здесь лежала машина. Её можно было обойти, увидеть вблизи, услышать.

— Чей?

— Мой.

Елизавета посмотрела на него. Он произнёс это буднично, точно назвал велосипед. На манжете рубашки темнела полоска, под ногтем большого пальца осталась грязь. Ворот был расстёгнут; на гвозде у печи висел синий шарф.

— Вы летаете?

— Пока нет.

— Кто будет?

— Ищем.

Ответы становились всё короче. Лутов явно ждал, когда она возьмёт фонарь и освободит стол. Елизавета прекрасно умела узнавать такое нетерпение у заказчиков, но уходила не всегда.

— Если собираетесь устраивать показы, вам понадобится человек, который умеет собирать публику.

— Во дворе и без человека собирается.

— Эти бесплатно.

Филипп, закрывавший футляр, хмыкнул. Лутов посмотрел на него, и тот быстро защёлкнул замок.

— Я работаю с объявлениями, билетами, устроителями вечеров, — сказала Елизавета. — У меня есть знакомые в типографиях. И у меня есть время после конторы, если дело стоящее.

— Сначала ему взлететь надо.

— Разумеется.

Лутов снова повернулся к раме. Она заметила, что на этом слове разговор для него закончился. Елизавета взяла футляр. Он оказался тяжелее, чем хотелось; в прошлый раз фонарь привозил посыльный. Филипп тотчас шагнул помочь, но она поблагодарила и отказалась. До извозчика донесёт.

У дверей остановилась.

— Вы на поле договорились?

— Ещё нет.

— А помещение возле поля?

Лутов молчал. Елизавета кивнула ему на прощание и вышла. Детей дворник наконец разогнал; у окна остались два круглых пятна, протёртых на запотевшем стекле.

Она донесла фонарь до улицы, поставила на ступеньку закрытой лавки и только тогда позволила себе перестать улыбаться. Механик не обязан был обрадоваться её предложению. Наоборот, разумный человек и должен сперва спросить, что она умеет, сколько хочет, почему пришла сама. Но он не спросил ничего. В его представлении всё происходило потом: после ремонта, после удачного подъёма, после того, как удивительный предмет перестанет быть его личной работой и выйдет к чужим людям.

Елизавета посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Афиша под мышкой распрямилась, угол торчал за плечом. Она поправила шляпу свободной рукой, подозвала извозчика и назвала адрес конторы.

По дороге решила, к кому сходить завтра.

***

Через четыре дня Елизавета снова появилась в мастерской. На этот раз без фонаря и с маленькой записной книжкой.

Степан узнал её сразу, хотя успел забыть фамилию. В тот первый приход он почти не слушал: искал причину перекоса, обнаруженного при примерке новой детали, и хотел остаться с ним один. Теперь работа пошла, Юдин забрал свою часть, мотор ждал новой прокладки. Филипп подметал пол короткими толчками, обходя подпорки.

— Ранцева, — напомнила женщина. — Елизавета Матвеевна.

— Степан Кириллович.

— Знаю. Фонарь прекрасен. На пробе лектор остался недоволен изображениями, значит, остальное его устроило.

Она сняла перчатки, положила на край стола и раскрыла книжку. Степан невольно приготовился к предложению билетов.

— У Комендантского поля можно узнать насчёт места в ангаре. Не обещаю, что получится: свободного мало. Мне дали имя человека, который там распоряжается помещениями. Вот часы, когда его обычно застают. И ещё два адреса — к авиаторам. Один сейчас в Петербурге, второй вернётся через неделю.

Она пододвинула листок.

— Откуда?

— Спросила у устроителя прошлогоднего вечера. Он познакомил с другим человеком. Потом пришлось объяснить, что я не ищу лётчика для выступления в зале.

Её спокойствие показалось Степану нарочитым. Может быть, она всё же ждала благодарности и не хотела показать. Он взял листок, прочёл два имени. Второе — Леонид Алексеевич Травин — было ему знакомо. Ивашкевич наконец ответил на письмо; среди прочего советовал обратиться к Травину, если тому не надоело связываться с чужими старыми машинами.

— Сколько я вам должен?

Елизавета убрала книжку.

— Пока ничего. Это знакомство, Степан Кириллович.

Он глянул на свои руки и понял, что они опять грязные. Под столом лежала тряпка; Степан вытер пальцы, потом пожал протянутую руку. Она была маленькая, прохладная, с крепким нажимом. Женщина отпустила первой.

— Если из этого получится дело, об условиях поговорим прежде, чем я начну тратить на него дни. А сейчас мне интересно посмотреть, как вы его делаете.

— Смотрите.

— Можно ближе?

Степан отодвинул с прохода пустой ящик и провёл её к раме. Елизавета наклонилась над новыми частями, спросила, почему одна светлее другой. Он объяснил. Потом она показала на расчалку, которая уходила к хвосту.

— А это держит?

— Держит.

— Вы так отвечаете, будто я сама должна знать что.

Он поднял глаза. Елизавета улыбалась, но вопроса не снимала. Степан впервые улыбнулся ей в ответ и начал снова, на этот раз с целого аппарата. Показывал, где будет крыло, как оно связано с рамой, где сидит человек. Она слушала внимательно. Филипп с метлой подошёл ближе и тоже слушал, хотя большую часть слышал не раз.

— Здесь ручка? — спросила она.

— Здесь.

— Как у автомобиля?

— Не совсем. Вот этот обод сверху может обмануть. Его не надо вертеть. Двигают саму ручку.

Он показал, не присоединяя ещё свободных тяг. Елизавета проследила взглядом движение, потом посмотрела на педальную перекладину.

— А ноги тоже заняты?

— Тоже.

— Значит, во время полёта ему некогда кланяться.

Филипп прыснул. Степан хотел ответить серьёзно, но уже не смог.

— Не советовал бы.

Она обошла сиденье с другой стороны и вдруг спросила:

— Вам самому не хочется?

Лутов опустил руку. За окном по стеклу постучали. Филипп грозно поднял метлу, и внизу мелькнула детская шапка. В мастерской снова стало тихо.

— Сперва пусть человек умеющий попробует, — сказал Степан.

— Я не о том, кто сперва.

Елизавета стояла вполоборота, коснувшись пальцами края своего пальто. На лацкане у неё была булавка с зелёным камнем. Совсем маленькая. Степан почему-то разглядел её с необыкновенной ясностью.

— Хочется, — ответил он.

Она кивнула. Без изумления, без смеха. Словно ждала именно этого и теперь могла думать дальше.

Он предложил чаю. Елизавета посмотрела на часы и вздохнула.

— Если недолго. Я обещала вернуться.

Филипп тотчас отставил метлу и схватил чайник. Степан велел ему сперва вымыть руки. Помощник посмотрел на собственные ладони с обидой: ровно такие же были и у хозяина, когда тот знакомился с гостьей.

За чаем Елизавета рассказала про испорченную дату на афише. Степан спросил, отчего нельзя было просто напечатать новую цифру поверх старой. Она ответила, что тогда зритель решит: и всё представление столь же надёжно. Он хотел возразить, что исправленная деталь часто крепче прежней, но взглянул на разобранное крыло и удержался.

— А вы это везде делаете? — спросил он. — Вечера, объявления?

— Где поручат. Чужая контора, чужие заказчики. Иногда получается хорошо.

— А что ж своё не откроете?

Она посмотрела на него поверх чашки.

— Может быть, потому и пришла второй раз.

Степан почувствовал себя так, словно пропустил в механизме самое большое колесо.

Когда Елизавета ушла, он ещё некоторое время стоял у двери. Потом вернулся к столу и перечитал письмо Ивашкевича. Бывший пилот писал, что на посадке слишком поздно отказался от выбранного захода. Зрителей подпустили близко; он пытался довести аппарат до удобного места перед ними. Усов не заставлял его руками, признавал Ивашкевич, но шум и обещания сбивали больше, чем следовало. Сам он теперь предпочитал работать там, где между ним и публикой есть человек с крепкими нервами.

Лутов положил рядом листок Ранцевой. Получилось, что за несколько дней незнакомая женщина нашла двух нужных людей и поставила вопрос, который он старательно обходил. От этого ремонт не стал легче. Зато у него впервые появилась дальняя цель, которую нельзя было померить линейкой.

Он написал Травину короткую записку и попросил зайти после возвращения в Петербург.

Глава 4. Человек для одного места

Травин пришёл в мастерскую без шапки. Он держал её в руке, потому что по дороге стало жарко, и с порога спросил, нельзя ли поставить где-нибудь калоши.

Степан указал на угол.

— Там сухо.

— Сейчас исправлю.

Авиатор снял калоши, аккуратно поставил вместе и повесил пальто. Был он моложе, чем Степан представлял по письму Ивашкевича: лет тридцати, светловолосый, узкий в бёдрах, с длинными руками. Правая щека была слегка обветрена, на левой возле уха виднелся белый шрам. Он не производил впечатления человека, которого следует немедленно окружить уважением. Филипп даже продолжал стучать молотком, пока гость не обернулся на звук.

— Он Ива́шкевич или Ивашке́вич? — спросил Степан, пожимая руку. — Я всё по письмам.

— Гавриил. Так надёжнее. А вы — Степан Кириллович?

— Да.

— Он написал, у вас хорошие руки. Показывайте, что ими сделали.

Травин сразу подошёл к аппарату. Новая рама была уже собрана; Гинзбург дважды приезжал, прежде чем разрешил двигаться дальше. Теперь возле дерева висели бумажные бирки с пометками, и под крылом лежал свёрток приготовленного полотна. Степан стал объяснять повреждения. Авиатор слушал, присев на корточки, водил взглядом вдоль связей, задавал короткие вопросы. К некоторым возвращался спустя несколько минут, как будто забывал ответ. Лутов сперва раздражался, потом заметил: всякий раз Травин смотрит уже на другое место.

— Сиденье оставили прежнее?

— Оно целое.

— Вижу. Мне можно?

Степан проверил подпорки, помог подвинуть устойчивую подставку для ноги. Травин забрался в аэроплан легко, без представления. Уселся, вытянул ноги, положил руки перед собой. Потом попросил подвинуть всё, что может помешать выйти.

Филипп оттащил ящик.

— Удобно? — спросил он.

— Удобнее, чем под ним.

Травин немного сдвинулся, проверил, не цепляется ли одежда. Степан смотрел на него и впервые по-настоящему понимал размер машины. До этого у неё были длина, ширина, отдельные части. Теперь в ней оказался человек, и от его колен до края сиденья осталось совсем мало места.

— Плотно, — сказал Лутов.

— Вашему столяру просторнее. Он передумал — от верстака отошёл.

Травин взял ручку. Степан предупредил, что часть управления ещё не соединена. Авиатор кивнул; он уже заметил. Его взгляд остановился на новом металлическом уголке возле сиденья.

— Это вы поставили?

— Усилил.

— А прежний где?

Степан достал старую деталь. Гость приложил её к новой, затем вернул Лутову.

— Покажите Семёну Осиповичу прежде, чем оставлять.

— Я ему покажу. Тут нагрузки больше держит.

— Здесь. А рядом?

Лутов нахмурился. Он считал замену удачной и успел несколько раз объяснить Филиппу, почему. Травин не стал спорить. Выбрался из сиденья, поставил подставку на место и спросил про винт.

Винта ещё не было. Заказ приняли, обещанный срок пока не вышел. Мотор, неподвижный трёхцилиндровый «Анзани», стоял на отдельном верстаке. Степан назвал его мощность — двадцать пять лошадиных сил — и рассказал, что уже проверено. Травин выслушал, наклонился, понюхал тряпку у картера и поморщился.

— Эту уберите подальше от печи.

Филипп сразу взял тряпку. Степан удержался от замечания: сам велел её туда положить и забыл.

— Летать на нём можно? — спросил он.

— Когда закончим, скажу.

— Я о системе.

— Можно. При подходящем воздухе. И не всё, что вы захотите показать публике.

Травин повернулся к Лутову всем корпусом. Впервые в его голосе появилась твёрдость, которая не нуждалась в громкости.

— Что именно вы задумали?

Степан рассказал. Испытать, потом показывать за плату, если выйдет. Вернуть вложенное. Может быть, поехать куда-нибудь, где ещё не видели настоящего полёта. По мере рассказа замысел становился обширнее, чем был до прихода гостя. Филипп слушал, забыв про тряпку у двери.

— А если не полечу в назначенный час? — спросил Травин.

— Почему?

— Ветер не понравится.

— Если ветер опасный, конечно.

— А вам покажется, что хороший.

Степан хотел ответить, что не дурак и с ветром спорить не собирается. Но Травин смотрел на него без всякой враждебности, даже с любопытством, и привычная резкость вдруг показалась неуместной.

— Тогда объясните.

— До полёта объясню. Перед самым подъёмом могу не захотеть разговаривать. Мне надо другое делать.

Степан только сейчас заметил, насколько тихо стало без работы. Филипп давно отложил молоток и стоял у двери с тряпкой в руке. Снаружи капала вода с крыши. Лутов повернулся к окну, затем обратно.

— Вы решаете, подниматься или нет, — сказал он. — Это разумно.

Травин кивнул, как будто они наконец нашли первую годную деталь будущего соглашения.

Денежные условия он назвал спокойно и без оглядки на обстановку. Отдельно — участие в подготовке и испытании, отдельно — каждый публичный полёт. Если показы станут постоянными, договорятся на месяц. Степан сел к столу. Сумма оказалась выше, чем он сам назначал себе за несколько недель работы.

— А если после вашего осмотра придётся всё переделать?

— Если по моей прихоти, не платите. Если нашли беду, платите за то, что нашли.

Степан взглянул на уголок возле сиденья. Травин заметил этот взгляд и добавил:

— Я не сказал, что он плох. Я сказал — спросите.

В этом было что-то раздражающе знакомое. Так Лутов разговаривал с хозяевами моторов, когда те уже успели придумать удобную причину неисправности. Он взял карандаш, перечеркнул свою прежнюю прикидку.

— Давайте до первого испытания. Дальше посмотрим оба.

Травин улыбнулся.

— Вот и хорошо. А теперь чай у вас есть? Или всё ушло на французскую технику?

***

К Комендантскому полю они поехали втроём: Степан, Травин и Елизавета. Для поездки она наняла четырёхместный экипаж. Март перевалил за середину; снег лежал грязными буграми, на дороге вода ещё держалась тонким утренним льдом. Извозчик бранился вполголоса и время от времени оглядывался на пассажиров, проверяя, понимают ли они тяжесть его труда.

Елизавета сидела рядом со Степаном. Рядом — не означало близко: она умудрилась оставить между ними место для своей сумочки и свёртка с бумагами. Травин напротив рассказывал о гостинице, где ему отвели номер прямо над кухней. Хозяин уверял, что там всегда тепло, и это оказалось единственным безусловно исполненным обещанием: всю ночь пахло варёной капустой.

— Лучше, чем холодная капуста, — сказал Степан.

— Вы не ночевали в обеих, Степан Кириллович. Нельзя сравнивать.

Елизавета рассмеялась. Потом ветер повернул, и она спрятала подбородок в воротник. Травин перестал шутить. Оглядел низкие облака, деревья у дороги, снова облака. Степан заметил эту перемену и сам посмотрел вверх, но увидел только серое.

Поле оказалось огромным и совершенно не похожим на место, где можно заработать деньги. Мокрая земля, редкие люди, длинные строения. Возле одного ангара рабочие складывали доски. Дальше тянули обтянутый светлым полотном аппарат, и от этого медленного движения среди пустоты у Степана чуть ускорился шаг.