Мемуары Канлера. Бывшего начальника сыскной полиции. Том I

— Сешепин, — уверенным голосом ответил он.

— Где ваши бумаги?

— Я их потерял.

— Вы лжёте!.. И, глядя ему прямо в лицо, я добавил, подчёркивая каждое слово: Вы убийца Сешепина!

Даже самый искусный наблюдатель не заметил бы ни малейшей перемены на его лице. Он всё же хотел возразить, но я прервал его, сказав: Я докажу вам, что хорошо осведомлён. Выйдя из конторы по найму прислуги на улице Гренета, дом № 1, вы отправились в Венсенский лес, где убили Сешепина; и, похитив его бумаги, направились в меблированную гостиницу на улице Фелиппо, дом № 33, где записались под именем своей жертвы. Вы работали у господина Бутена в пассаже де ла Мармит; вы были арестованы в Жуаньи за кражу тысячи франков, совершённую со взломом; вы бежали из рук жандармов; и, поскольку вам во что бы то ни стало нужны были бумаги, чтобы скрыть свою личность, вы завладели бумагами несчастного, которого убили!

— Всё, что вы говорите, правда, за исключением убийства Сешепина, которого я не знаю и никогда не видел. Что же до бумаг, которые я предъявил квартирной хозяйке, то я нашёл их на улице.

Я приказал моим агентам раздеть его. Рубашка, которая была на нём, имела на груди и спине большие пятна крови; на ней стояли начальные буквы имени Сешепина: это была та самая рубашка, которую убийца снял со своей жертвы.

— Откуда эти пятна крови? — спросил я его.

— У меня шла кровь из носа.

— Каким же образом кровь из носа могла так испачкать вашу рубашку сзади? Объяснитесь.

— Не знаю, но кровь всё равно из носа.

— Откуда у вас эти два белых носовых платка и этот жилет, которые, как и рубашка, испачканы кровью?

— Я купил их за двадцать су у человека, проходившего по улице.

Я велел Сальмону одеться и в полночь отвёз его в наёмном экипаже в префектуру полиции. Во время дороги он крепко заснул. Префект, извещённый об этом аресте, приказал мне немедленно вернуться в Гренель, чтобы комиссар полиции составил протокол об изъятии окровавленной одежды. Я отправился за Сальмоном в арестантское отделение, где тот снова заснул. В экипаже он опять спал; спал он и пока комиссар полиции составлял протокол.

Вернувшись в Париж, он едва успел вновь оказаться в арестантском отделении, как снова заснул. На следующий день он признался в преступлении и рассказал обо всех обстоятельствах этого ужасного убийства.

Мне нечего было бы прибавить к сказанному, если бы я не должен был отметить одну особенность, решившую судьбу несчастного Сешепина, ибо первоначально смерть предназначалась другому. Сальмон явился к содержателю конторы по найму прислуги на улице Гренета, представившись слугой господина К*** из Ножана, которого хозяин будто бы отправил за новым работником. Между тем накануне преступления он договорился с молодым парикмахером, жившим на улице Попенкур, что на следующий день тот явится в три часа пополудни в контору с исправными бумагами, а Сальмон зайдёт за ним и отведёт к своему хозяину. Когда молодой парикмахер не явился к условленному часу, Сальмон выказал крайнее неудовольствие, уверяя, что его хозяин будет очень недоволен такой задержкой. Тогда-то он и предложил Сешепину, также пришедшему искать место, отправиться с ним в Ножан. Предложение было принято с готовностью, и известно, чем всё закончилось.

Сальмон был смугл, мал ростом, но очень крепкого сложения; глубоко посаженные глаза ещё усиливали суровость его и без того свирепого взгляда. Казалось, он был совершенно лишён разума, и в нём одни лишь звериные инстинкты достигли полного развития. На эшафоте он сохранил то же бесстрастие, какое проявил при аресте и осуждении. Этот человек, который, находясь в руках правосудия под тяжестью обвинения, грозившего ему смертной казнью, не находил в себе достаточно энергии или инстинкта самосохранения, чтобы бодрствовать, быть может, единственный, кому хватило дикости надеть на собственное тело рубашку, пропитанную ещё тёплой кровью несчастного, которого он только что зарезал. Не думаю, чтобы существовал другой пример подобного убийства, поскольку оно было совершено как самое обыкновенное житейское действие, без всякой страсти. И ради чего? Чтобы завладеть рабочей книжкой!

XII

МОШЕННИК

Господин Д***, честный земледелец из Турени, вдовствовавший уже несколько лет, имел двоих детей: пятнадцатилетнюю дочь и восемнадцатилетнего сына; дочь ведала домашним хозяйством, сын учился в коллеже, откуда отец собирался забрать его в двадцать лет, чтобы женить и поручить ему управление домом и владениями. К несчастью, товарищами Даниеля по коллежу были юноши из состоятельных семейств, привившие ему пристрастие к роскоши, удовлетворять которое его положение не позволяло, и под разными предлогами он всё откладывал время женитьбы. Наконец, он заболел, и врач заявил отцу, что причиной болезни сына была тоска и что для развлечения его следовало отправить путешествовать. Даниель посетил несколько больших городов, где разыгрывал роль знатного господина. Вскоре его средства истощились, и, чтобы раздобыть денег, он прибегнул к различным уловкам; однако, когда обман открылся, он бежал и укрылся в Париже, где надеялся найти тем больше возможностей для своего ремесла, что никто там его не знал, а сам он был умён, изворотлив, хитёр, убедителен и дерзок. Нетрудно понять, как далеко можно зайти с такими качествами, особенно среди населения самого цивилизованного, самого умного, самого доверчивого и именно поэтому самого лёгкого для обмана. Первой его целью стала Биржа, где ему не составило труда завести друзей, и мало-помалу он настолько завоевал дружбу и доверие одного богатого человека, что вскоре женился на одной из его родственниц. Женившись и получив приданое, он сбросил маску, зажил на широкую ногу и стал играть по-крупному на Бирже, где проиграл значительные суммы; тогда, чтобы раздобыть денег, он обратился к мошенническим приёмам, переменил фамилию и, совершив множество афер, бежал и был заочно приговорён к тюремному заключению, но скрывался так, что арестовать его не удалось. О нём уже давно перестали думать, когда вдруг узнали, что он вернулся в Париж; его тотчас схватили, однако привлечь его к суду не смогли, поскольку со дня вынесения приговора прошло более трёх лет и, следовательно, он получил право воспользоваться истечением срока давности. Все эти обстоятельства прошли без огласки и, можно сказать, почти втайне благодаря перемене им фамилии, и вскоре при содействии своих покровителей он был поставлен во главе крупной промышленной компании, где, как и в свете, пользовался репутацией человека безупречной честности.

XIII

ПЕРВОАПРЕЛЬСКАЯ РЫБКА

Помоги себе сам, и небо тебе поможет!

Это старинное изречение, восходящее ко временам апостолов, должно применяться в полицейском деле чаще, чем где бы то ни было.

Находясь в обязанности разыскивать преступников, вынужденный разоблачать уловки злоумышленников, главная забота которых состоит в изобретении способов обмануть всякий надзор, принуждённый нередко действовать наудачу, почти ощупью, без достоверных данных, без сведений, без указаний, полицейский агент должен помогать себе сам часто, даже всегда, и счастлив он, когда небо откликается на его призыв.

Я узнал, что у Пажо, содержателя меблированной гостиницы, где жили Ласенер, Франсуа и столько других преступников, уже некоторое время проживал ловкий профессиональный вор, опасный взломщик по имени С***, который совершал кражи при помощи поддельных ключей вместе с некими Л***, освобождённым каторжником, Г*** и девицей Анжеликой, сожительницей Л***.

Именно по воскресеньям, в тот час, когда рантье, торговцы и служащие покидают свои дома, чтобы подышать загородным воздухом или смешаться с густой толпой, заполняющей места прогулок, С*** и его достойные сообщники, подобно трудолюбивым пчёлам, выходили из своего убежища за добычей, иногда полагаясь на случай, но зачастую действуя наверняка.

Я знал адрес С***, но не знал, где живут его сообщники; поэтому я поручил четырём агентам следить за передвижениями нашего вора и, если представится случай, задержать его с поличным.

— Сегодня воскресенье, — сказал я им, — С***, вероятно, воспользуется этим, чтобы совершить какое-нибудь новое злодеяние, вы должны идти за ним так, чтобы он вас не заметил, и, быть может, вам удастся одним ударом сети накрыть всю шайку. — И, обращаясь к одному из агентов, по прозвищу Маленький Пожарный, я продолжил: — Вы будете руководить слежкой; я возлагаю на вас ответственность за успех.

— Вам легко говорить, господин Канлер, — ответил агент, — но мы не знаем С***, а этот малый наверняка настороже; стоит нам только высунуть нос, как он нас увидит, и тогда прощай вся операция.

— Какое у нас сегодня число? — спросил я, немного подумав.

— Первое апреля.

— Так вот, нужно воспользоваться именно этим обстоятельством и, благодаря довольно распространённому обычаю первоапрельских розыгрышей, сыграть шутку с вашим вором.

— Каким образом?

— Очень просто: пошлите к нему посыльного сказать, что его друг Шарль ждёт его у виноторговца на углу улицы Сен-Мор и предместья, чтобы вместе съесть по отбивной. По всей вероятности, С*** придёт посмотреть, что это за приятель, и тогда вы без труда сможете узнать его в лицо. Ступайте.

Следуя этому плану, агенты отправили посыльного к нашему взломщику, и тот поспешил спуститься в одной рубашке к виноторговцу и спросил его:

— Ну так где же этот друг, который приглашает меня позавтракать?

— Какой друг? — спросил торговец.

— Почём я знаю! Ко мне только что приходил посыльный и сказал, что мой друг Шарль ждёт меня в угловом манзенге (винной лавке), чтобы распить бутылочку и съесть по отбивной.

— Ха-ха! — засмеялся кабатчик, — вы что же, забыли, что сегодня первое апреля? Вас только что заставили проглотить первоапрельскую рыбку.

— И впрямь так, — в том же тоне отозвался С***; — можно сказать, что я заглотил её целиком! Надолго запомню. Затем он поднялся к себе в меблированную гостиницу, которую покинул лишь в одиннадцать часов утра, направившись прямо на улицу Сен-Дени, дом № 140.

Агенты, следовавшие за ним поодаль, расположились в соседних проходах, чтобы дождаться его выхода. После двух часов ожидания они увидели, как он снова появился в сопровождении трёх лиц, указанных им как его сообщники. На одном из мужчин были блуза и фуражка, другой, как и С***, носил короткий сюртук и фуражку, а у девицы Анжелики под мышкой была хозяйственная сумка. Все четверо направились к Новому мосту, перешли его и уселись на ступенях Монетного двора, чтобы посовещаться. Тайный совет продолжался полчаса; агенты, полуприсев за парапетом моста, не спускали с них глаз и внимательно следили за малейшими их движениями. Наконец отряд снова двинулся в путь; дойдя до дома № 43 на улице Сен-Пер, трое мужчин поднялись внутрь, тогда как девица Анжелика осталась напротив, на тротуаре, сторожить. Агенты, расположившиеся в разных домах, прождали сорок минут; затем они увидели, как их воры, вошедшие в дом в блузе, коротких сюртуках и фуражках, вышли оттуда уже в длинных сюртуках и шляпах и вдобавок с громадными свёртками. Девица Анжелика присоединилась к ним, и все четверо направились к набережной Малаке. Едва они туда добрались, агенты набросились на них и попытались завладеть ими, однако противники оказались не из лёгких: мужчины, которых впереди ожидал не пеньковый галстук, как говорили прежде, а приговор к каторжным работам, защищались как львы, пуская в ход против нападавших всё, что попадалось под руку. Одному из агентов, который, сцепившись с С***, катался с ним по земле, пришлось выхватить пистолет и пригрозить размозжить ему голову, чтобы его усмирить.

В то время как происходила эта отчаянная схватка, префект полиции господин Делессер, по своему обыкновению объезжавший столицу верхом, проезжал по набережной и мог собственными глазами убедиться, с каким рвением и самоотверженностью его агенты исполняли свой долг.

Вскоре подоспела стража с поста на улице Сен-Пер: полицейских агентов и воров подняли из уличных канав, и все вместе направились к караульному помещению, где изъятые свёртки осмотрели. В них находились, помимо большого количества нательного и постельного белья, шесть длинных сюртуков, два пальто, шейные платки, часы с золотой цепочкой, две бриллиантовые пуговицы, каминные часы и прочее — всё это принадлежало одному рантье, который каждое воскресенье покидал своё жилище, чтобы провести день за городом.

Девица Анжелика, в сумке которой находилось двадцать поддельных ключей, была приговорена к пяти годам каторжных работ, С*** и Г*** — к семи годам того же наказания, а Л***, как рецидивист, — к двадцати годам.

С***, как он и говорил, должно быть, запомнил первоапрельскую рыбку.

XIV

УБИЙСТВО ВДОВЫ СЕНЕПАР

6 декабря 1843 года господин Виржиль Сенепар, отец которого был поставщиком императорских армий, директором театра «Амбигю» и после революции 1830 года полковником 6-го легиона Национальной гвардии, со слезами на глазах пришёл сообщить начальнику сыскной полиции, что его мать, вдова Сенепар, проживавшая на бульваре Тампль, в доме № 24, была задушена в своей квартире, расположенной на втором этаже, и что по голове жертвы было нанесено множество ударов тупым предметом. Убийство не могло быть следствием мести, поскольку из секретера, взломанного с этой целью, была похищена сумма в тысячу или тысячу двести франков золотыми и серебряными монетами.

Господин Сенепар указал, что подозревает молодого уроженца Тулузы по имени Пажес или Маньес, и сообщил его приметы. Этот молодой человек за несколько дней до того прибыл из Тулузы в Париж; за два дня до преступления он явился к вдове Сенепар, чтобы передать ей известия о её племянницах, а затем отправился к господину Виржилю и вручил ему письмо от его дяди по отцовской линии, господина Сенепара, отставного майора артиллерии, проживавшего в Тулузе.

Фамилии Пажес и Маньес тотчас велели разыскать по меблированным гостиницам, и в тот же вечер, в восемь часов, был арестован некий Пажес, проживавший на улице Эстрапад, в доме № 1. Но поскольку сын убитой не признал в нём человека, которого он описал, задержанного освободили.

Начальник сыскной полиции в сопровождении агентов отправился в квартиру жертвы, чтобы попытаться получить какие-либо указания, способные вывести его на след виновного. Не собрав никаких сведений, он поехал в конторы дилижансов проверить списки прибывших пассажиров; поскольку ни в одном из них не оказалось фамилий, названных сыном Сенепар, господин Аллар составил рапорт о безуспешности своих действий, а на следующий день мне поручили одному предпринять новые розыски. С этой целью я отправился на место преступления, чтобы осмотреть его и расспросить привратника дома. Приметы человека, которого тот считал убийцей, в точности совпадали с описанием, данным сыном жертвы, и, в довершение подробностей, привратник добавил, что на нём был сюртук с подкладкой из шёлка в так называемую шотландскую клетку. Я поднялся в квартиру госпожи Сенепар, где всё ещё находилось её тело; следственный судья ожидал прибытия врача, чтобы произвести вскрытие; мне, следовательно, в этих обстоятельствах нечего было там делать, и я удалился. Я привёл с собой человека, не имевшего отношения к полиции, одного из моих добрых друзей, который ожидал меня у дверей.

— Мне нужно, — сказал я ему, подойдя, — повидать господина Сенепара, которого я давно знаю; возможно, мне удастся получить от него какие-нибудь сведения, с которых я смогу начать.

Я застал этого несчастного человека в состоянии скорби, которое трудно описать.

— Ах, господин Канлер! — воскликнул он. — Вы ведь меня знаете, придите же мне на помощь! Можете ли вы поверить, что моё и без того ужасное несчастье усугубляют намёками на то, будто я мог приказать убить собственную мать, чтобы избавиться от ежегодной пенсии в тысячу пятьсот франков, которую я ей выплачивал! Ведь это чудовищно, не правда ли? Моя бедная мать, которую я так любил! Ах, прошу вас, умоляю вас, господин Канлер, сделайте всё возможное, чтобы найти молодого человека, о котором я вам рассказал, ибо совершенно несомненно, что именно он совершил преступление, в котором меня смеют подозревать.

— Успокойтесь, сударь, — сказал я ему; — у меня уже была серьёзная причина разыскивать преступника — чудовищность его злодеяния; теперь же ещё одно соображение заставит меня не упустить ни единой возможности предать его в руки правосудия.

Затем я покинул его, вновь заверив, что приложу все усилия и что если виновного не арестуют, то не из-за недостатка усердия с моей стороны.

Я вернулся к своему другу, которому рассказал об этой сцене. Отчаяние бедного человека разрывало мне сердце, и, разумеется, я вполне разделял негодование, вызванное в нём ужасным обвинением, которому он подвергся.

— Мне хочется, — сказал я другу, — отправиться в конторы дилижансов и просмотреть списки прибывших.

— Зачем, раз их уже несколько раз проверяли?

— Я не думаю, что это будет потерей времени, — ответил я ему, — и вот почему: в рапорте, который начальник службы направил префекту, сказано, что просмотр списков пассажиров дилижансов не дал результатов при поиске фамилий Пажес или Маньес. Все решили, что на этом подобные поиски можно закончить; но я так не считаю, ибо в данном случае следовало сделать ещё кое-что, ведь молодой тулузец, приехав в Париж, прежде никогда не видел госпожу Сенепар. Из этого я заключаю, что поначалу у него не могло быть замысла совершить преступление, которое он впоследствии совершил. Кроме того, столь долгий путь не обходится без того, чтобы между путешественниками не завязались более или менее непринуждённые разговоры: следовательно, надлежало просмотреть списки не только за день, названный господином Сенепаром, но и за предыдущий и следующий дни, на случай ошибки в дате, затем выписать имена и звания всех людей, отправившихся из Тулузы в Париж, чтобы разыскать их, расспрашивая кучеров и носильщиков, которым поручали переносить багаж. Найдя этих пассажиров, следовало собрать у них сведения о преступнике по его приметам и выяснить таким образом, не было ли в разговорах обронено чего-либо, что могло бы раскрыть цель его поездки в Париж.

Мы направились в контору Королевских дилижансов на улице Монмартр. В списках кучеров не значилось ни одного пассажира, прибывшего из Тулузы. Я отправился в контору дилижансов Лаффитта и Кайяра, где ни в одном списке также не было фамилий Пажес или Маньес; однако там я заметил фамилию Грав, рядом с которой стояло звание полковника артиллерии и указывалось, что он прибыл из Тулузы. Я тотчас ухватился за эту фамилию, и вот почему: свойственник жертвы, господин Сенепар, как я уже говорил, служил в артиллерии и проживал в Тулузе. Я подумал, что господин Грав мог быть знаком с этим бывшим офицером и, возможно, сумеет сообщить мне какие-либо сведения об убийце. Я принялся разыскивать полковника и с большим трудом нашёл его на улице Пти-Шан, в доме № 97.

— Полковник, — сказал я, объяснив, кто я такой, — знакомы ли вы с семейством Сенепар из Тулузы?

— Да, сударь, имею эту честь.

— Вероятно, вы уже знаете о трагическом событии, повергшем эту семью в траур?

— Я только что узнал из «Газеты судебных разбирательств» о несчастье, обрушившемся на неё, — и, говоря это, полковник указал мне на раскрытую перед ним газету.

— Тогда позвольте мне, полковник, задать вам несколько вопросов.

— Спрашивайте, сударь, я вполне готов на них ответить.

Изложив обстоятельства, последовавшие за обнаружением преступления, показания и подозрения сына убитой и, наконец, приметы подозреваемого лица, я спросил его, не припомнит ли он среди молодых людей, принимаемых в тулузском семействе Сенепар, человека, сколько-нибудь похожего на того, которого я только что ему описал.

— Я очень смутно припоминаю, — ответил он, — что видел одного молодого человека, к которому могли бы подходить названные вами приметы; но это лишь смутные, неуверенные воспоминания, и я ничего не мог бы утверждать на этот счёт.

Я поблагодарил его за любезность и удалился; однако едва я спустился к подножию лестницы, как меня осенила мысль; я тотчас поднялся обратно, чтобы спросить, не знает ли он кого-либо из живущих в Париже, кто поддерживал бы отношения с семейством, столь жестоко поражённым несчастьем.

— Да, — сказал он мне, — некая госпожа Жибу, проживающая на улице Орлеан.

— На какой именно? В столице есть три улицы с таким названием.

— Ах, этого я не знаю, как не знаю и номера дома.

И вот я отправился на улицу Орлеан-Сент-Оноре, заходя из дома в дом и спрашивая:

— Госпожа Жибу?

— Чем она занимается?

— Не знаю.

— Здесь такой нет...

И мне ещё везло, если привратники, знавшие знаменитый водевиль «Мадам Жибу и мадам Поше», не сердились уже при первом моём вопросе!

Раздосадованный, но не обескураженный, я покинул торговый квартал и направился к более тихим жилищам Маре, и там, на пятом этаже дома № 25, наконец нашёл особу, которую разыскивал.

Здесь последовали новое представление, новые подробности, уже сообщённые господину Граву; затем я спросил вдову Жибу, не приходил ли к ней человек, приметы которого я ей назвал, чтобы передать известия о семействе Сенепар из Тулузы.

— Как же, сударь; в среду, 4-го числа, сюда приходил молодой человек, вполне соответствующий вашему описанию, и принёс мне письма от девиц Сенепар; кроме того, он просил разрешения вновь навестить меня, но я не знаю ни его имени, ни адреса.

— Так вот, сударыня, этот молодой человек — убийца госпожи Сенепар.

При этих словах добрая дама едва не лишилась чувств.

— Неужели это возможно!

— Да, сударыня, и смею надеяться, что смогу рассчитывать на вашу помощь в задержании этого негодяя.

— Говорите, сударь, и будьте уверены, что я сделаю всё, что будет в моих силах, чтобы помочь вам в этом деле.

— Это будет очень просто. Молодой человек попросил разрешения ещё раз посетить вас и вернётся, потому что хорошо знает, что жертва не могла ничего рассказать, и считает себя в полной безопасности. Когда он придёт, примите его так же, как в первый раз, то есть как друга семьи; пусть ничто не даст ему заподозрить, что вы видите в нём убийцу; затем спокойно и без всякой нарочитости просто откройте окно. По этому сигналу агенты, которых я поставлю днём и ночью перед вашим домом, поспешат подняться к вам и произведут арест.

Через день убийца явился к госпоже Жибу и был арестован. Его немедленно доставили в мой кабинет; это был молодой человек двадцати одного года, небольшого роста, худощавый, безбородый, с женственным лицом, которому длинные светлые волосы придавали ещё более женственный вид; он заявил, что его зовут Дюкрок и что он сын ножевщика из Тулузы. Я отвёл его в кабинет следственного судьи, где его очно свели с господином Сенепаром, который, увидев его, воскликнул: «Вот убийца моей матери! Это он совершил преступление!» Затем, повернувшись ко мне, он со слезами бросился мне на шею и сказал: «Ах, господин Канлер, какую огромную услугу вы мне оказали! Теперь меня уже не смогут подозревать в том, что я приказал убить свою мать!»

Дюкрок признался, что совершил это преступление лишь для того, чтобы купить себе нарядную одежду и развлекаться с женщинами на публичных балах. Приговорённый к смерти, он выказал глубокое раскаяние и, побеждённый угрызениями совести, с покорностью взошёл на эшафот.

XV

МОЁ НАЗНАЧЕНИЕ НА ДОЛЖНОСТЬ ОФИЦЕРА ПОЛИЦИИ И МОИ МЕТОДЫ ПОЛИЦЕЙСКОЙ РАБОТЫ

К концу 1842 года меня привлекли для содействия господину Элуэну, комиссару полиции по судебным поручениям, при аресте Видока, который, побывав вором, каторжником и полицейским, содержал нечто вроде конторы по ведению дел или, вернее, занимался контрполицейской деятельностью. С 1833 года мне уже в третий раз поручали доставить его в арестантское отделение префектуры. Во время этой операции я высказал господину Элуэну желание получить назначение на должность офицера полиции.

— Почему? — спросил он меня. — Ведь вам хорошо служится в сыскной полиции?

— Это правда, но времена сменяют друг друга и не похожи одно на другое. С 1832 по 1839 год мои отношения с начальником службы неизменно были приятными; но с тех пор, как агент Б*** сумел убедить его, будто вся моя деятельность направлена лишь на то, чтобы сместить его и занять его место, у меня возникло немало неприятностей, которым я желал бы как можно скорее положить конец.

На этом разговор и закончился. Однако 1 января 1844 года господин Элуэн, назначенный начальником муниципальной полиции, вспомнил о моём желании; он поговорил об этом с генеральным секретарём, и оба пообещали мне, что при первой же вакансии я получу повышение. И действительно, когда офицер полиции, ведавший шестым округом и надзором за театрами на бульваре Тампль, вышел в отставку, 1 сентября 1844 года меня назначили на его место. На следующий день генеральный секретарь проводил меня в кабинет префекта, которому я принёс присягу. По этому случаю господин Делессер обратился ко мне с поистине отеческим наставлением относительно новых обязанностей, которые мне предстояло исполнять, а затем прибавил: «Господин генеральный секретарь и господин начальник муниципальной полиции неоднократно рассказывали мне о важных услугах, оказанных вами моему ведомству. Поэтому я полагаю, что вы не забудете о своей прежней службе в сыскной полиции и что заботы муниципальной полиции не помешают вам следить за преступниками в вашем округе и арестовывать их».