Мемуары Канлера. Бывшего начальника сыскной полиции. Том I

Я не стану говорить ни о картинах великих мастеров, покрывавших стены, ни о фресковых росписях, украшавших потолки, ни о великолепной мебели, наполнявшей эти комнаты, ни о бронзовых изделиях, фарфоре и предметах искусства, стоявших на полках; упомяну лишь пару пистолетов, украшенных драгоценными камнями всевозможных размеров и цветов. «Эти пистолеты, — сказал мне управляющий, — стоят двести тысяч франков!»

По окончании осмотра я вернулся к хозяину, который встретил меня со смехом и сказал с весьма заметным выражением удовлетворения:

— Ну что же, вы довольны моим маленьким музеем?

— Я им восхищён, сударь, он превосходит всё, что я мог себе представить. Откровенно признаюсь вам, что в живописи я весьма посредственный ценитель, но что касается вашего роскошного и редкого оружия, то я заявляю, что не видел ничего столь замечательного, и уверен, что все эти редкости стоят несколько миллионов.

— Эти предметы, — отвечал он тоном человека, стоящего выше мелкого тщеславия, — и в самом деле имеют известную ценность.

Наш разговор был прерван приходом ожидаемого друга. Это тоже был бразилец, лет тридцати — тридцати пяти, весьма красивый мужчина с чрезвычайно изысканными манерами.

— Вот, — сказал мой хозяин вновь прибывшему, указав на меня кивком головы, — вот помощник начальника сыскной полиции; это он обнаружил, что знаменитый Ласенер был одним из убийц знаменитого банковского служащего.

Такое вступление ставило меня в положение, при котором их любопытство неизбежно должно было обратиться ко мне, и мне пришлось с некоторыми подробностями рассказать, какими способами воры совершают свои злодеяния и какими средствами полиция пользуется для обнаружения и задержания воров.

Когда я закончил, мы придвинулись к камину, и мой собеседник взял слово:

— Господа, — сказал он нам, — я просил вас навестить меня, чтобы спросить вашего совета по одному делу, которое причиняет мне много неприятностей и с которым я хотел бы покончить как можно скорее.

— У меня была любовницей молодая девушка из рабочего сословия, очень хорошенькая гризетка, безумно в меня влюбившаяся. Долгое время я содержал её в большом достатке; но всё надоедает, и уже год как я прекратил с ней всякие отношения, хотя и назначил ей содержание.

Я полагал, что совершенно от неё отделался; однако это не так, ибо я постоянно встречаю её на своём пути, и она осыпает меня письмами, в которых угрожает устроить скандал. Не раз я пытался денежными посылками склонить её к более благоразумным чувствам, но безуспешно; думаю, что за кулисами стоит кто-то, кто подстрекает её преследовать меня таким образом.

— Да нет же, мой дорогой! — прервал его друг, — это просто женщина, которая, уже не помня о своём первоначальном положении, не может вынести того сравнительно скромного существования, до которого она теперь опустилась; вы избаловали её, окружив роскошью, к которой она не привыкла и которая её ослепила. Теперь она желает лишь одного: снова обрести тот достаток, которым вы её окружали.

— Быть может, — сказал я в свою очередь, — во всём этом есть лишь один побудительный мотив — ревность, и если эта девушка действительно любит вас, что весьма возможно, то она добивается вас, а не вашего состояния.

— Как бы там ни было, — ответил Крез после минутного размышления, — я вижу лишь одно средство покончить с этой женщиной; мы велим ей прийти сюда, что, разумеется, не составит труда, а затем заставим её раздеться и будем сечь, пока она не взмолится о пощаде и не поклянётся больше меня не беспокоить. После этого, если она осмелится вновь мне докучать, мы повторим наказание, но на этот раз таким образом, что у неё отпадёт охота возвращаться.

— Ого! Ого! Господа, — воскликнул я, — ну и меры вы предлагаете! Вы, несомненно, полагаете, что всё ещё находитесь среди своих рабов! Но вы ошибаетесь: мы здесь, во Франции, где существуют законы, защищающие как богатого, так и бедного, как сильного, так и слабого; принудительные средства допускаются только в России, где главным пособником полиции является кнут. И по этому случаю я расскажу вам один анекдот, которого вы, вероятно, не знаете и который, конечно, не делает чести полиции этой страны, где притязают на то, чтобы пресекать не только действия, враждебные правительству, но и наказывать мысли, не вполне согласующиеся с его политикой, — притязание, которое кажется мне чрезмерным, но берёт своё начало в злоупотреблениях абсолютной властью.

Графиня де Р***, невестка человека, прославившего своё имя отчаянным поступком во время войны 1812 года, совершила преступление, написав несколько стихотворных строк в пользу поляков. Такая дерзость не могла остаться без наказания, преступление ожидало кары, и она не замедлила последовать. Начальник полиции попросил передать этой знатной даме, чтобы она соблаговолила зайти к нему в кабинет для разговора по делу, касавшемуся её лично.

Госпожа де Р*** явилась по полученному приглашению, ибо в этой любезной стране подобное приглашение равносильно приказу.

Когда начальник полиции увидел, как она вошла в его кабинет, он любезно кивнул ей и с улыбкой на губах пригласил приблизиться к своему столу. Едва она подчинилась этому повелению, как люк, устроенный в полу, начал опускаться у неё под ногами; и по мере того как люк уходил вниз, она чувствовала, что её одежда задирается, поскольку окружность отверстия позволяла пройти через него только нагому телу. Вскоре в кабинете полицейского раздались крики боли, перемежавшиеся рыданиями: казакам, стоявшим под полом, было приказано изо всех сил и без передышки сечь ту часть тела, которая таким образом покажется перед ними.

Эту несчастную женщину, несмотря на её душераздирающие крики, бичевали до тех пор, пока её палач не счёл наказание достаточным. Тогда с помощью особого механизма люк вернулся в первоначальное положение, а несчастную жертву этого варварства отпустили, не преминув пригрозить ей ещё более суровым наказанием, если она когда-нибудь вновь вздумает заниматься политикой. Вот, господа, вот что вы намереваетесь сделать; только поскольку здесь у вас нет люка, вам придётся самим снизойти до исполнения отвратительных обязанностей палача!

Во время этого рассказа, взволнованный собственным негодованием, я постепенно повышал голос, а на последних словах он достиг почти той высоты, которая бывает при гневе, и оба моих слушателя, изумлённые и, быть может, внутренне взволнованные, молча переглянулись.

— Но в таком случае, — заговорил через некоторое время главный из собеседников, — если вы ничего не можете сделать, чтобы избавить меня от назойливых преследований этой женщины, значит, мне придётся постоянно оставаться в её власти?

— Простите, сударь, есть одно средство, и, полагаю, это лучшее, к которому вы могли бы прибегнуть: следует дать этой особе знать, что полиция получила приказ предупреждать, а при необходимости пресекать всякую скандальную выходку с её стороны, и, чтобы доказать ей, что за ней наблюдают, поручить двум людям открыто следовать за нею повсюду, куда бы она ни направилась. Итак, несомненно, что, с одной стороны, страх перед полицией, а с другой — досада от того, что эти двое постоянно ходят за нею, побудят её прекратить всякие дальнейшие преследования и докучливые домогательства по отношению к вам.

Это средство было применено на деле и увенчалось полным успехом.

У нашего богатого бразильца был родственник в Рио-де-Жанейро, который, однако, несколько лет жил в Париже. Во время пребывания в нашей столице у него была любовница. Когда семейные дела заставили его вернуться на родину, он уехал, оставив любовнице особняк, экипажи и слуг.

Весьма желая узнать, во что эта женщина обходилась своему любовнику, знатный бразилец обратился в полицию, причём, как всегда, к одному и тому же человеку, с просьбой добыть эти сведения.

Бригадиру Фродену и агенту Гальби поручили предпринять необходимые для этого шаги; в течение пятнадцати дней они вели непрерывные поиски, не сумев узнать ни малейшей подробности из того, что требовалось выяснить. Лишь тогда, в полном отчаянии, это дело поручили мне.

Под различными предлогами я расспрашивал прислугу этого дома, поставщиков и близких друзей дамы, но не смог добиться ни малейшего результата; однако, к счастью, моя память, особенно хорошая на местные обстоятельства, как всегда, пришла мне на помощь. Я вспомнил, что несколькими годами ранее организовал наблюдение в особняке знатной дамы из Баии, у которой было совершено множество краж, и, когда приходил проверять агентов, узнал от управляющего этой дамы, что родственник моего богатого бразильца был чрезвычайно щедр и увёз из Парижа в Бразилию подмастерье-парикмахера, который после трёх лет пребывания в этой стране заболел и выразил своему господину желание вернуться во Францию; тот, согласившись на его просьбу, назначил ему пенсию в тысячу восемьсот франков. Этот рассказ навёл меня на мысль, что, если удастся найти этого парикмахера, я смогу получить от него все необходимые сведения.

Поэтому я отправился в бюро подмастерьев-парикмахеров справиться, не знают ли они кого-нибудь из своих собратьев, прежде служившего у богатого бразильца.

Я узнал, что этот человек, известный под именем Леон, больше не занимался своим ремеслом и жил на одной из улиц предместья Монмартр. Вооружённый этими сведениями, я отправился в предместье и обошёл все его улицы, заходя из дома в дом и спрашивая Леона, парикмахера-пенсионера. Повсюду мне отвечали отрицательно.

Я уже начинал отчаиваться в успехе своей миссии, когда, проходя мимо улицы Бержер, услышал, как меня окликнули по имени. Удивлённый, я обернулся и увидел на пороге лавки одного из моих старых знакомых по рынку Тампль, который, стоя передо мной и приветствуя меня одновременно взмахом руки, кивком головы и улыбкой, занимался тогда торговлей готовым платьем на той самой улице, по которой я шёл. Я подошёл к нему и по его настоянию вошёл в лавку. Мы заговорили о перемене в моём положении, о ходе дел, а затем в ходе беседы я наконец сообщил ему, что собираюсь отправиться в Бразилию, и спросил, не знает ли он случайно по соседству бывшего подмастерья-парикмахера, живущего на пенсию, которую назначил ему прежний хозяин.

— Чёрт возьми! — ответил мой портной, — лучше, чем ко мне, вы и обратиться не могли, потому что он живёт в двух шагах отсюда. Он один из моих клиентов, и, если хотите, я пошлю за ним своего мальчика.

— Вы доставите мне тем большее удовольствие, что я как раз его разыскиваю, ибо мой парикмахер, который не смог назвать мне его точный адрес, рассказал о нём как о бывшем товарище по ремеслу, проведшем несколько лет в Рио-де-Жанейро и, следовательно, способном сообщить мне полезные сведения о нравах и обычаях жителей этого города.

Через несколько минут бывший парикмахер прибыл, и цель моей встречи с ним вскоре была ему объяснена; он, по-видимому, был польщён доверием, которое я проявлял к его суждениям, обращаясь к нему с расспросами, и предложил свои услуги. Я поблагодарил его, добавив, что прошу его вместе с портным принять моё приглашение на завтрашний завтрак в ресторане Деффьё, чтобы мы могли там поговорить в своё удовольствие. Моё предложение было дружески принято, и мы условились о встрече.

На следующий день в назначенный час мы втроём собрались в отдельном кабинете ресторана и, завтракая, от души пили за успех моего предстоящего путешествия. Головы разгорячились, появилось шампанское, и я приступил к главному делу.

Мы заговорили о Бразилии, её жителях, образе жизни, который они ведут, и совершенно естественно бывший парикмахер привёл мне в пример своего прежнего хозяина. Я поощрил его продолжать в этом духе и вскоре узнал мельчайшие подробности существования этого человека, его занятий, интимной жизни, связей, вплоть до имени дамы, которую он любил больше всех, и расходов, которые делал на неё; я узнал, в какое время и каким образом ему брили бороду, затем бывший парикмахер описал его одежду, открыл мне некоторые особенности его туалета и, наконец, сообщил даже названия его любимых блюд.

— Прежде у моего хозяина, — добавил цирюльник, — была в Париже любовница, которая обходилась ему ни много ни мало в двести тысяч франков в год, но в настоящее время дела идут плохо: наши влюблённые охладели друг к другу.

Я получил сведения, намного превосходившие то, что хотел узнать. Мне уже нечего было ожидать от болтливости бывшего парикмахера, и мы расстались весьма довольные друг другом.

Из всего узнанного я составил очень подробный доклад, который представили бразильскому архимиллионеру.

Увидев все подробности, изложенные о его родственнике, он воскликнул: «Французская полиция, должно быть, колдовская, ибо иначе я решительно не понимаю, как она может знать в Париже, что происходит в доме в Рио-де-Жанейро, и ведать не только то, что человек увидел бы, находясь там сам, но даже самые сокровенные подробности частной жизни, вплоть до одежды, скрытой от глаз, которую носит обитатель этого дома. Да, признаю, французская полиция — первая полиция во всём мире!» Некоторое время спустя мне довелось снова увидеть нашего сибарита, который не знал, что автором этого доклада был я. Поговорив о поручении, которое я выполнял по его делу, я перевёл разговор на этот доклад и спросил, остался ли он им доволен. — Как, доволен? Скажите: восхищён, в восторге, изумлён! Я никогда бы не подумал, что мне смогут сообщить столько подробностей, и до сих пор спрашиваю себя, каким дьявольским образом здесь могли разузнать, чем занимается у себя дома в Бразилии мой родственник. Впрочем, агенты, должно быть, остались довольны, потому что я передал для них три тысячи франков.

Я не стал разуверять моего бразильца в том, что для этого потребовалось некоторое число агентов, хотя в данном случае действовал один только я.

Я получил пятьдесят франков, из которых сорок пять истратил на завтрак. Куда же девался остаток от вознаграждения, которое дал этот великолепный иностранец? Эти деньги, как и многие другие, остались в той руке, в которую были вложены. Так вы трудитесь, но не для себя. Впрочем, я и прежде почти не сомневался в этом, а сказанное им лишь подтвердило моё убеждение, назвав точную сумму; поэтому, оставив этот вопрос в стороне, я попросил моего знатного бразильца объяснить, по какой причине мне было приказано явиться к нему. Он тотчас ответил без всяких околичностей.

— Вот в чём дело.

— Уже давно я безумно влюблён в прелести очаровательной М* З***, актрисы театра Порт-Сен-Мартен, но она неизменно отвергала все блестящие предложения, которые я ей делал. Её отказы лишь усилили мою страсть, и я решил овладеть ею любой ценой; я рассчитывал на вашу изобретательность, о которой мне говорили, что она неистощима на всевозможные уловки, чтобы отдать её в мою власть. Наградой вам послужат несколько тысячефранковых банкнот.

Это недвусмысленное и решительное предложение заставило кровь броситься мне в лицо, но я тотчас рассудил, что не имею права оскорбляться, ибо позорная услужливость, которую миллионер встречал в префектуре, в некотором роде позволяла ему думать, что я поспешу предоставить себя в его распоряжение.

— Сударь, — ответил я ему, — мне чрезвычайно жаль, что я не могу заняться вашим делом; если я, как вы говорите, изобретателен на уловки, прошу вас поверить, что это бывает лишь тогда, когда речь идёт о том, чтобы поймать преступников в мои сети или обеспечить безопасность жителей. Всё, что я могу сделать при данных обстоятельствах, чтобы быть вам приятным, — это доложить о нашем разговоре тому, кто направил меня к вам, чтобы он предоставил в ваше распоряжение менее щепетильного агента, который сумеет удовлетворить ваши желания.

Я поклонился ему и удалился.

На следующий день он явился в префектуру жаловаться на мою дерзость и требовать, чтобы меня никогда больше к нему не посылали; поэтому с того времени я не имел никаких отношений с этим человеком, который несколькими годами позднее женился на молодой девушке из знатной семьи. Но вскоре после этого брака молодая женщина была вынуждена расстаться с мужем, чтобы не терпеть его дурного обращения и не быть, так сказать, свидетельницей его разнузданных страстей.

VII

ПОБЕГ ИЗ ТЮРЬМЫ ЛА-ФОРС

Любопытная вещь — воля узника, желающего бежать из своей темницы; особенно удивительно видеть, сколько энергии, осторожности, проницательности и упорства требуется человеку, чтобы одолеть эту массу камней, окружающую его словно саван, эти груды железа, которые в виде цепей, засовов, замков и решёток отделяют его от общества, от солнца, от жизни на открытом воздухе. Но если сердце невольно сочувствует побегу какого-нибудь Латюда, например, который с одним лишь простым гвоздём энергично принимается за толстые стены Бастилии, после многих лет труда успевает подготовить свой побег и, будучи обнаружен, вновь начинает великое дело своего освобождения; совсем иные чувства вызывает известие о побеге опасного вора, грозного убийцы. Все честные люди тогда испытывают страх, ибо свобода бежавшего бандита означает возможность нового преступления, которое повергнет общество в ужас.

3 августа 1843 года пятнадцать заключённых, содержавшихся в тюрьме Ла-Форс по обвинению в более или менее тяжких преступлениях, бежали через подземный ход, который прорыли при помощи ножей и кусков железа из недавно очищенной выгребной ямы. Этот необычайный ход, который все пятнадцать арестантов прокладывали сообща, должен был пройти под дозорной дорожкой тюрьмы и достигнуть банного заведения, выходившего на улицу Кюльтюр-Сент-Катрин; но вместо того чтобы выйти рядом со зданием, подземный ход привёл в небольшую комнату, где был опрокинут калорифер. Таким образом, преступники, рассчитывавшие попасть в сад, встретили там препятствие, которого не предвидели, и лишь упершись спинами, сумели приподнять паркет и наконец выбраться наружу. Этот побег, подготовленный с таким упорством и сохранявшийся в столь замечательной тайне, не должен был завершиться благополучно для всех, кто его предпринял; тревогу поднял человек, работавший в банном заведении, и большинство беглецов тотчас же были задержаны обитателями соседних домов, хотя и не без опасности для этих отважных граждан, ибо заключённые, увидев, что все их труды пропали даром, а план побега сорван, пришли в ярость и пытались проложить себе путь ударами ножей. Только троим удалось скрыться, и среди них находилась душа всего заговора — Жюль Курто, человек редкой энергии, исключительной силы и беспримерной отваги.

Прошло несколько дней, а полиция так и не обнаружила ни малейшего следа этих беглецов. Однажды утром начальник службы велел меня позвать и сказал, что для сыскной полиции было бы весьма прискорбно, если бы не удалось арестовать хотя бы одного из этих трёх преступников. «Наша репутация была бы погублена, — добавил он (таков был его взгляд на вещи); — поэтому сделайте всё возможное».

Курто долгое время жил на улице Сент-Маргерит-Сен-Антуан, и там его прекрасно знали. Я полагал, что после побега он непременно должен был навестить там кого-нибудь из прежних знакомых; однако рассчитывать получить от местных жителей хотя бы малейшие сведения на этот счёт было нельзя, потому что Курто внушал такой ужас, что никто не захотел бы прямо или косвенно содействовать его аресту из опасения навлечь на себя его месть или месть его товарищей-преступников, которыми в то время кишели меблированные гостиницы на улице Сент-Маргерит.

Я знал одного юношу шестнадцати или семнадцати лет, жившего неподалёку; в разных обстоятельствах он не раз оказывал мне небольшие услуги по полицейской части, причём никто не мог даже заподозрить его сотрудничества со мной. Я велел передать ему, чтобы он пришёл ко мне домой в семь часов утра; он явился в назначенное время и утвердительно ответил, когда я спросил его, знает ли он Курто.

— Хочешь ли ты, — сказал я ему, — оказать мне услугу, которой я не забуду?

— С удовольствием, господин Канлер; что вы хотите, чтобы я сделал?

— Нечто очень простое: как только ты увидишь Курто, незаметно последуй за ним, чтобы узнать, куда он направляется, и тотчас приходи сообщить мне об этом домой, если дело будет ночью; а с восьми часов утра до десяти вечера — в моё бюро. Договорились?

— Можете на меня положиться.

Через три дня, в десять часов вечера, он пришёл в префектуру сообщить мне, что видел, как Курто вышел с улицы Сент-Маргерит в сопровождении двух товарищей, которым показал каталонский нож со словами: «Вот чем я пришью (убью) первого легавого (агента), который вздумает меня сцапать (арестовать)!» Он добавил, что все трое преступников в эту минуту находятся у заставы Монтрёй, в кабачке папаши Мартена. Я решил немедленно воспользоваться этими сведениями и в половине одиннадцатого сел в фиакр вместе с двумя агентами и моим маленьким осведомителем, чтобы отправиться к заставе Монтрёй; но приблизительно посреди одноимённой улицы мы встретили Курто, возвращавшегося от заставы с двумя товарищами. Попытаться арестовать его немедленно было бы безумием, потому что, зная его энергию, я понимал, что нужно застигнуть его врасплох, чтобы он не успел пустить в ход нож; с другой стороны, выйди мы все четверо из экипажа посреди этой пустынной улицы, мы тем самым дали бы ему время убежать в противоположную сторону.

Я тотчас составил свой план, будучи уверен в ловком содействии одного из моих агентов по фамилии Лапорт — молодого, невысокого, полного, проворного человека, наделённого храбростью и умом. Я позволил кучеру ехать дальше и, когда счёл, что экипаж отдалился настолько, что Курто уже не слышит стука его колёс по мостовой, приказал кучеру повернуть назад, велев как можно быстрее везти нас к улице Сен-Антуан. Я рассчитывал, что благодаря этой уловке наш вор и не подумает заподозрить, что наш экипаж — тот самый, который только что проехал мимо него.

— Вы, — сказал я своему агенту, — будете держать правую дверцу открытой так, чтобы на ухабах она не ударялась о кузов экипажа; я сделаю то же самое с левой дверцей, и когда мы поравняемся с нашей добычей, мы бросимся на неё, причём фиакр не должен останавливаться, чтобы мы могли воспользоваться всеми преимуществами внезапности и ошеломления.

Фиакр разворачивается и снова мчится во всю быстроту своих лошадей. Он несётся по мостовой так стремительно, как только способен фиакр; мы приближаемся к предмету нашего преследования: я бросаюсь вперёд, Лапорт следует за мной; толчок при прыжке оказывается настолько сильным, что я словно мяч налетаю на Курто, который, к великому моему счастью, оказывается именно там и не даёт мне разбить голову о стену напротив; Лапорт, едва не переломавший себе руки и ноги, неровными рывками цепляется за нашего вора, и все трое мы катимся в сточную канаву. Пожалуй, ещё никогда арест не производился столь неожиданно и с такой быстротой.

Мы поднимаемся, но каждый из нас крепко держит Курто за руку, и так мы ведём его на пост Монтрёй, в то время как наш фиакр продолжает катить в сторону центра города, а двое товарищей нашего пленника, поражённые и перепуганные, убегают со всех ног.

При Курто нашли тот самый каталонский нож, о котором говорилось выше; на следующий день его доставили в арестантское отделение полицейской префектуры, а оттуда вновь заключили в тюрьму Ла-Форс.

VIII

УБИЙСТВО КАТЕНЯ

3 апреля 1842 года, около пяти часов утра, рабочие-каменоломы и подрядчик земляных работ только что спустились в гипсовый карьер на холмах Шомон, чтобы приступить к работе, когда обнаружили труп мужчины лет пятидесяти, одежда которого, хотя и не отличалась изяществом, свидетельствовала о некотором достатке. Ленточка ордена Почётного легиона, прикреплённая к петлице его сюртука из чёрного сукна, могла бы навести на мысль о несчастном случае или самоубийстве; но лицо и тело, покрытые ранами, нанесёнными острым орудием, ясно доказывали, что здесь произошло убийство. Тело доставили в морг, и вскоре в нём опознали некоего Катеня, кучера, служившего у господина Жюлиана, владельца предприятия по найму кабриолетов на улице Сен-Доминик-Сен-Жермен.

У Катеня была двадцатишестилетняя дочь, занимавшаяся обшивкой башмаков и жившая на улице Сен-Мерри; она знала, что её отец заложил в ломбарде на улице Дофен золотую цепочку и ключ и постоянно носил в бумажнике залоговую квитанцию. Как только она узнала о смерти отца, ей хватило редкого присутствия духа немедленно побежать к комиссионеру, заведовавшему этой ссудной конторой, и попросить задержать человека, который явится с указанной квитанцией.

Полиция предприняла бесплодные поиски, пытаясь обнаружить виновника или виновников этого преступления. Не было ни одной улики, ни одного сведения, которое могло бы послужить путеводной нитью в этом тёмном деле, когда некто Моллер, жестянщик русского происхождения, широкоплечий и туго соображавший человек, явился в ломбард на улице Дофен, чтобы выкупить заложенные вещи. Он изъяснялся с величайшим трудом, и требовалась большая снисходительность, чтобы различить французскую речь в его тарабарщине.