Ласточка для миллиардера

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и положил на стол.

— Это официальный отказ от наследства. Подписываете его у нотариуса Бальди завтра утром. А я, в знак благодарности за вашу разумность, перевожу вам двести тысяч евро. Сегодня. Прямо сейчас.

Двести тысяч. Я могла бы заплатить за учёбу. Снять нормальную квартиру. Помочь бабушке в Твери, которой нужна операция на глазах. Я могла бы забыть о деньгах на годы вперёд.

— Почему завтра? — спросила я. — У меня есть тридцать дней.

Улыбка Марко не дрогнула, но глаза на секунду стали другими. Колючими.

— Потому что за тридцать дней Данте сломает вас, Дарья. Поверьте, я знаю его всю жизнь. Я хочу избавить вас от этого.

— Как благородно.

— Я вообще благородный человек. — Он рассмеялся и встал. — Подумайте до утра. Мой номер на обороте.

У двери он вдруг обернулся и посмотрел на меня долгим взглядом. На мои волосы, на лицо, на руки.

— Знаете, ваша мать тоже была умной женщиной, — сказал он мягко. — Она уехала вовремя. Надеюсь, это у вас семейное.

Дверь закрылась.

Я стояла посреди комнаты, и у меня стучали зубы, хотя вечер был душным.

Ваша мать. Откуда он знал о моей матери? Я никому не рассказывала. На оглашении назвали только моё имя. Только моё.

Я бросилась к шкафу и вытащила с верхней полки коробку из-под обуви. Мамины вещи. Всё, что я привезла с собой из Твери после похорон: её письма, пару открыток, тетрадь с рецептами, шарф, который ещё пах её духами. Я перебирала их тысячу раз. Но никогда не искала.

В этот раз я вытряхнула всё на кровать. Прощупала подкладку коробки. Пролистала тетрадь с рецептами, страницу за страницей. И когда я уже почти сдалась, из-под обложки, где картон отошёл от переплёта, выскользнула фотография.

Цветная, чуть выцветшая, с загнутым уголком.

На ней была мама. Совсем молодая, лет двадцати пяти, в лёгком белом платье, с распущенными светлыми волосами. Она смеялась, запрокинув голову. За её спиной клубилась малиновая бугенвиллея, а дальше, внизу, лежало синее-синее море.

Я знала эту террасу. Я стояла на ней три дня назад.

Вилла Морелли.

Я перевернула фото дрожащими пальцами. На обороте маминым почерком, круглым, аккуратным, было написано: «Равелло, июль 2002. Самое счастливое лето».

Я родилась в апреле 2003-го.

Мама всю жизнь говорила мне, что никогда не была за границей. Что в девяносто восьмом вышла замуж за моего отца, Андрея, инженера, что он погиб в аварии, когда мне не было и года. Что Италия для неё — только картинки в журналах. Когда я сказала ей, что еду учиться в Неаполь, она побледнела и неделю со мной не разговаривала.

Я думала, она боится меня отпускать.

Я снова посмотрела на фотографию. Правый край был аккуратно отрезан ножницами. Кто-то стоял рядом с мамой, и его убрали. Остались только пальцы на её плече. Мужская рука. И на безымянном пальце — массивный перстень с тёмным камнем.

Мама врала мне. Всю жизнь.

Эта семья знала мою мать. Витторио знал. Марко знал. А значит, и Данте, скорее всего, тоже. И все они смотрели на меня в той библиотеке и молчали.

Двести тысяч евро и билет домой. Или правда.

Я взяла телефон. Достала смятую визитку. Набрала номер, который не собиралась набирать никогда.

Он ответил после первого гудка. Будто держал телефон в руке.

— Морелли.

— Это Дарья Миронова.

Пауза. Потом тихий, почти довольный выдох.

— Я же говорил.

— Не радуйтесь раньше времени. — Мой голос был на удивление твёрдым. — Я согласна выйти за вас замуж, синьор Морелли. Но у меня есть условия.

Глава 4. Условия

Он назначил встречу в своём кабинете на верхнем этаже «Палаццо Морелли», отеля в Равелло, где одна ночь стоила дороже, чем мой семестр в академии.

За мной прислали машину. Чёрный «Мазерати» с водителем, который открыл мне дверь так, будто я была принцессой, а не девушкой в джинсах и кедах с потёртыми носами. Я специально не стала наряжаться. Пусть видит, кого берёт в жёны.

Кабинет оказался неожиданно простым. Белые стены, стол из светлого дерева, панорамное окно во всю стену, за которым было только небо и море. Никакой показной роскоши. Только на стене висела старая фотография в рамке: верфь, остов строящейся яхты и молодой Витторио с рукавами, закатанными до локтей.

Данте стоял у окна спиной ко мне. Без пиджака, в белой рубашке, рукава закатаны, как у деда на фото.

— Садитесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Кофе?

— Нет. Давайте сразу к делу.

Он обернулся. Окинул меня взглядом с головы до ног, задержался на кедах. Мне показалось, что уголок его губ дрогнул.

— К делу так к делу. Ваши условия.

Я села, положила руки на стол и сцепила пальцы, чтобы они не дрожали. Я репетировала это всю ночь.

— Первое. Раздельные спальни. Никаких... супружеских обязанностей. Наш брак только на бумаге.

— Принято.

Он ответил так быстро, что мне стало почти обидно. Я тут же разозлилась на себя за эту обиду.

— Второе. Через год мы разводимся. Я продаю вам свою долю по рыночной цене, и вы больше никогда обо мне не услышите.

— Принято. — Он чуть прищурился. — Я ожидал, что вы попросите больше.

— Третье. — Я подняла на него глаза. — Вы прекращаете уничтожать мою жизнь. Вы возвращаете мне стипендию, оставляете в покое мою квартирную хозяйку и звоните всем хозяевам кафе в Неаполе, которых запугали.

Данте медленно сел напротив.

— Повторите.

— Не делайте вид, что не понимаете. Меня лишили учёбы, жилья и работы за три дня. Кто, кроме вас, мог это сделать?

— Синьорина Миронова. — Его голос стал очень тихим. — Я не воюю со студентками. Если бы я хотел вас сломать, я бы не стал покупать дом вашей хозяйки. Я бы просто подождал, пока закончатся тридцать дней, и встретил вас в суде.

— Тогда кто?

Он не ответил. Но я увидела, как напряглась его челюсть. Он подумал о том же, о ком и я.

— Я разберусь, — сказал он наконец. — Ваш семестр будет оплачен сегодня. Из моих личных средств, не из фонда. Если хотите, оформим как заём, раз вы такая гордая.

— Хочу.

— Я так и думал. — Теперь он точно усмехнулся. — Что ещё?

Я помедлила. Потом достала из сумки фотографию. Положила на стол и подвинула к нему.

— Четвёртое. Вы поможете мне узнать правду о моей матери.

Он взял снимок. Посмотрел. И я увидела, как изменилось его лицо. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, но изменилось.

— Это наша терраса.

— Да. Июль две тысячи второго. Мама всю жизнь говорила, что никогда не была в Италии. Я родилась через девять месяцев после этого лета. Ваш дед узнал мамин медальон, хотя видел его впервые за двадцать лет. Он назвал меня Ласточкой, так звала меня только мама. Он оплачивал мою учёбу через фонд, названный в честь этой ласточки. А потом оставил мне треть своей компании. — Я перевела дыхание. — Вы правда думаете, что я ничего не хочу знать?

Данте долго смотрел на фотографию. На отрезанный край. На мужскую руку с перстнем.

— Мне было десять лет в то лето, — сказал он медленно. — Я почти не помню. Помню, что в доме было много гостей. Помню, что мы с отцом каждый день выходили в море. — Он вернул мне снимок. — Отец погиб через три года. Яхта перевернулась в шторм у Капри.

— Мне жаль.

— Не нужно. Это было давно. — Он помолчал. — Я ничего не знаю о вашей матери, Дарья. Но если мой дед считал, что должен вам треть компании, значит, он считал, что моя семья перед вами в долгу. А Морелли платят долги. Я помогу.

Впервые он назвал меня по имени. Просто Дарья, без «синьорины Мироновой». И от этого почему-то перехватило горло.

— Теперь мои условия, — сказал он, откидываясь в кресле. Деловой тон вернулся, будто ничего не было. — Первое. Свадьба через десять дней. Скромная, только семья и несколько партнёров. Но с фотографами. Пресса должна увидеть, что Морелли женится по любви, а не по завещанию. Акционеры нервничают.

— По любви, — повторила я.

— Второе. Вы переезжаете на виллу сразу после свадьбы. На людях мы влюблённая пара. Вы держите меня за руку, улыбаетесь моим партнёрам и не спорите со мной при свидетелях.

— А наедине?

— Наедине можете спорить сколько угодно. — Он чуть наклонился вперёд. — Третье. Никаких других мужчин. Ни одного. Весь этот год.

— А для вас это правило тоже действует?

Наши глаза встретились. Что-то вспыхнуло в воздухе между нами, как искра над газовой конфоркой.

— Действует, — сказал он тихо.

— И четвёртое? — Я старалась говорить ровно.

— Четвёртое. Держитесь подальше от Марко.

— Он единственный в вашей семье, кто был ко мне добр.

— Именно поэтому. — Данте встал и протянул мне руку через стол. — Договорились, будущая синьора Морелли?

Я смотрела на его ладонь. Широкую, загорелую, с небольшим шрамом у большого пальца. Потом вложила в неё свою.

Его пальцы сомкнулись, тёплые и сильные. Он не отпускал мою руку на секунду дольше, чем нужно для делового рукопожатия.

— И ещё, — сказал он. — На людях вам придётся смотреть на меня так, будто вы в меня влюблены. Справитесь?

— А вы?

— Я хороший актёр.

— Я тоже, — соврала я.

Следующие десять дней превратились в водоворот.

Ко мне приставили Лючию, стилиста семьи Морелли, миниатюрную неаполитанку лет сорока с хриплым голосом и манерами генерала. В первый же день она оглядела мой гардероб, состоявший из трёх джинсов, пяти футболок и одного синего платья, и перекрестилась.

— Мадонна мия. Нам предстоит много работы.

Мы объездили бутики на виа Кайа в Неаполе и маленькие ателье на Капри, где платья шили вручную и не вешали на них ценники. Если ты спрашиваешь, сколько стоит, значит, ты не можешь себе этого позволить. Я перестала спрашивать на второй день, когда случайно увидела счёт за пару туфель и чуть не упала в обморок.

Шёлк, кашемир, лён цвета слоновой кости. Сандалии ручной работы. Солнечные очки, которые стоили как мой билет домой. Мне подстригли волосы так, что они легли мягкой светлой волной до плеч. Мне сделали маникюр, впервые в жизни. Мне подобрали духи, лёгкие, с нотами нероли и морской соли.

И однажды вечером, на седьмой день, я подошла к большому зеркалу в примерочной и не узнала себя.

Из зеркала на меня смотрела молодая женщина в белом шёлковом платье, с открытыми плечами и прямой спиной. Она была красива. По-настоящему красива. И она была похожа на маму с той фотографии так сильно, что у меня защипало в глазах.

— Bellissima, — выдохнула Лючия. — Синьор Данте потеряет голову.

— Синьору Данте всё равно, — ответила я. — У нас деловое соглашение.

Лючия посмотрела на меня с такой жалостью, с какой смотрят на детей, которые ещё верят в Деда Мороза.

Накануне свадьбы меня привезли на виллу. Моя комната оказалась в восточном крыле. Огромная, светлая, с кроватью под балдахином, ванной из мрамора и балконом, с которого было видно всё побережье. Комната Данте, как мне сообщил дворецкий Чезаре, находилась в западном крыле. На противоположном конце дома.

Вечером я вышла на балкон. Солнце уже село, и небо над морем медленно гасло, переливаясь от персикового к лиловому, а потом к глубокому чернильно-синему. Одна за другой зажигались звёзды. Внизу, вдоль побережья, вспыхивали огни: золотая россыпь Минори, чуть дальше Майори, мигающий маяк на мысу. В море покачивались фонарики рыбацких лодок, а от луны по воде тянулась широкая серебряная дорожка, от самого горизонта до подножия скалы. Пахло ночным жасмином, который оплетал перила, и нагретым за день камнем. В саду без умолку пели цикады, будто кто-то завёл тысячу крошечных часов.

Я стояла, держась за прохладные перила, и думала: мама видела это небо. Где-то здесь, на одной из этих террас, она смеялась на той фотографии.

Я разбирала вещи, когда в дверь постучали.

На пороге стояла Изабелла. В шёлковом халате, с бокалом красного вина. Без макияжа она выглядела старше и уставшей.

— Не помешаю?

— Нет. Проходите, синьора.

Она не вошла. Осталась стоять в дверях, рассматривая меня, мою новую стрижку, моё новое платье.

— Лючия хорошо поработала, — сказала она. — Почти можно поверить.

— Во что?

— В то, что вы одна из нас. — Она сделала глоток вина. — Я пришла дать вам совет, Дарья. Единственный. Бесплатно.

Я молча ждала.

— Эта комната, — Изабелла обвела взглядом стены, балдахин, балкон, — двадцать четыре года назад здесь жила другая русская девушка. Тоже светловолосая. Тоже очень красивая. Тоже думала, что всё понимает.

Сердце пропустило удар.

— Что с ней случилось?

Изабелла улыбнулась. Медленно, без единой капли тепла.

— Однажды ночью она исчезла. Утром её комната была пуста, а её вещи остались в шкафу. Никто так и не узнал, куда она делась. — Она развернулась, чтобы уйти, и бросила через плечо: — Спокойной ночи, невеста. Запирайте дверь на ключ. В этом доме не все рады гостям.

Глава 5. Поцелуй для фотографов

Я выходила замуж в субботу, в десять утра, в старинном зале мэрии Равелло с фресками на потолке и окнами, распахнутыми прямо в лимонный сад.

Утро было таким ясным, что казалось хрустальным. Над Равелло плыл колокольный звон собора, и эхо катилось вниз по склонам, к самому морю. На маленькой площади перед мэрией цвели в кадках лимонные деревья, старик в соломенной шляпе кормил голубей, а за каменной оградой старинных садов поднимались зонтики пиний и башня, увитая плющом. Море внизу ещё не проснулось: над ним стелилась нежная утренняя дымка, и сквозь неё едва угадывался силуэт далёкого мыса. Если бы это была моя настоящая свадьба, я не могла бы пожелать места красивее.

На мне было платье, которое Лючия выбирала три дня. Не пышное, не кружевное, без единого кристалла. Простой силуэт из тяжёлого шёлка цвета сливок, открытые плечи, длинная спина на тонких пуговицах, обтянутых тканью. Волосы забрали в низкий узел, оставив несколько прядей у лица. Вместо фаты Лючия вплела мне в причёску живую веточку цветущего жасмина.

— Чтобы пахла как невеста, а не как витрина, — сказала она и впервые за десять дней поцеловала меня в щёку.

Мамин медальон я надела поверх платья. Пусть видят. Пусть все видят.

Меня некому было вести к жениху. Ни отца, ни брата, ни дяди. Я шла одна по проходу между рядами кресел, и пол казался бесконечным. Тридцать гостей. Тридцать пар глаз. Вспышки фотографов. Шёпот на итальянском, которого я не разбирала.

А потом я подняла голову и увидела его.

Данте стоял у стола регистратора в тёмно-синем костюме, и солнце из окна падало ему на плечи. Он смотрел на меня. Не так, как в кабинете, холодно и оценивающе. Не так, как на оглашении, с яростью. Он смотрел так, будто кто-то ударил его в грудь, и он забыл, как дышать.

Я остановилась рядом с ним. Он не сказал ни слова. Только взял мою руку, и я почувствовала, что его пальцы холодные.

— Ты нервничаешь? — шепнула я по-русски, не подумав.

— Я не понимаю по-русски, — так же шёпотом ответил он по-итальянски. — Но ответ — да.

Регистратор, полная синьора в очках с трёхцветной лентой через плечо, зачитывала статьи Гражданского кодекса. О взаимной верности. О моральной и материальной поддержке. О сотрудничестве в интересах семьи. Я слушала эти слова и думала, что это самая большая ложь в моей жизни. И почему-то мне было больно от этой лжи.

— Синьор Данте Альберто Морелли, согласны ли вы взять в жёны синьорину Дарью Миронову?

— Согласен.

Он произнёс это твёрдо, громко, не отрывая от меня глаз.

— Синьорина Дарья Миронова, согласны ли вы взять в мужья синьора Данте Альберто Морелли?

В зале стало тихо. Я вдруг увидела всех сразу. Изабеллу в первом ряду, прямую как стрела, в серебристом платье. Кьяру с платочком у глаз. Энцо, который не сводил взгляда с моего медальона. И Марко. Он сидел, закинув руку на спинку соседнего кресла, и улыбался. Он ждал, что я скажу «нет». Он почти хотел, чтобы я сказала «нет».

— Согласна, — сказала я.

Данте надел мне на палец кольцо. Тонкий ободок из белого золота с одним-единственным камнем, прозрачным, как капля морской воды. Аквамарин.

— Это кольцо моей бабушки, — сказал он так тихо, что услышала только я. — Дед просил отдать его моей жене.

Я не успела ничего ответить.

— Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Мы оба знали, что этот поцелуй будет. Мы обсуждали его в кабинете, так же сухо, как пункты контракта. Фотографам нужна картинка. Акционерам нужна история любви. Короткий, красивый, приличный поцелуй.

Данте положил ладонь мне на щёку. Наклонился. Его губы коснулись моих, легко, почти невесомо.

А потом что-то случилось.

Он не отстранился. Его пальцы скользнули с моей щеки в волосы, и поцелуй стал другим. Медленным. Глубоким. Настоящим. Я ухватилась за лацкан его пиджака, потому что пол ушёл из-под ног, как тогда, на яхте. Я перестала слышать вспышки фотографов, шёпот гостей, собственное сердце. Остался только он, запах кедра, тепло его ладони на моём затылке.

Кто-то в зале зааплодировал. Мы отстранились одновременно, будто нас окатили холодной водой.

Данте смотрел на меня потемневшими глазами. Я смотрела на него и не могла вспомнить ни одного слова ни на одном языке.

— Для фотографов, — выдавил он наконец.

— Конечно, — кивнула я. — Для фотографов.

Праздник устроили на террасе виллы, когда солнце уже клонилось к закату. Длинный стол под белоснежной скатертью тянулся вдоль балюстрады, и на нём мерцали десятки свечей в высоких стеклянных колбах. Над головами висели гирлянды из лимонных веток, жасмина и белых роз. Небо над морем полыхало: сначала розовым, потом оранжевым, потом густым малиновым, будто кто-то пролил вино вдоль горизонта. Море под ним стало перламутровым, и по нему неспешно скользили парусники, возвращаясь в гавань Амальфи. Внизу, в бухте, на якоре стояла «Серена», вся в огнях, будто свадебный торт. А когда стемнело, вдоль всего побережья зажглись огоньки городков, и казалось, что звёзды упали с неба и зацепились за скалы.

Официанты разносили шампанское. Я поймала себя на том, что смотрю на них с сочувствием и думаю, сколько им платят за вечер.

Данте не отходил от меня ни на шаг. Его рука лежала у меня на талии, на открытой спине, и каждый раз, когда он чуть сдвигал пальцы, по коже бежали мурашки. Он представлял меня партнёрам из Милана и Монако, улыбался, шутил. Я никогда не видела его улыбающимся. Это было опасно. Когда он улыбался, он становился другим человеком. Человеком, в которого можно влюбиться.

Марко постучал вилкой по бокалу.

— Тост! — Он поднялся, обаятельный, загорелый, в светлом костюме. — За моего дорогого кузена, который всегда получает то, что хочет. И за его очаровательную жену, которая так быстро научилась хотеть того же. — Лёгкий смех за столом. Марко поднял бокал выше. — За любовь! Пусть она продлится... хотя бы год.

Смех стал неуверенным. Кто-то кашлянул. Данте рядом со мной окаменел.

Я поднялась, прежде чем он успел что-то сказать. Взяла свой бокал.

— Спасибо, Марко, — сказала я громко и улыбнулась ему самой нежной улыбкой, на какую была способна. — Ты прав, один год — это очень много. Хватит, чтобы узнать все семейные тайны. — Я повернулась к гостям. — За семью Морелли!

— За семью! — подхватили за столом.

Улыбка Марко застыла. Изабелла медленно поставила бокал. Энцо Галли пролил вино на скатерть.

Данте наклонился к моему уху.

— Что ты делаешь? — Впервые на «ты». Голос был хриплым.

— Не спорю с тобой при свидетелях, — прошептала я. — Пункт второй.

Он тихо засмеялся, и этот смех я почувствовала кожей.

Потом был первый танец. Старая неаполитанская песня, гитара и скрипка. Данте вёл уверенно, держа меня так близко, что я слышала стук его сердца. Слишком быстрый для делового соглашения.

— Ты хорошая актриса, — сказал он мне в волосы.

— Ты тоже.

Он промолчал. А его сердце продолжало колотиться под моей ладонью.

В какой-то момент, когда Данте увели партнёры, ко мне подошёл Энцо. Он был пьян, от него пахло граппой, глаза были красными.

— У тебя её глаза, — пробормотал он. — Господи. У тебя её глаза. Ты должна знать... Ты должна знать, что я...

— Энцо! — Кьяра возникла рядом, как из-под земли, и вцепилась ему в локоть с такой силой, что он поморщился. — Тебе пора спать, дорогой. Прости его, Дарья. Он очень тяжело переживает смерть папы.

Она увела его, и Энцо всё оглядывался на меня через плечо, пока они не скрылись в доме.

Гости разъехались за полночь. Данте проводил меня до дверей моей комнаты в восточном крыле. Мы постояли в полутёмном коридоре. Он смотрел на меня так, будто хотел что-то сказать.

— Спокойной ночи, синьора Морелли, — сказал он наконец.

— Спокойной ночи, синьор Морелли.

Он ушёл. Его шаги затихли где-то в западном крыле. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол прямо в свадебном платье.

Что это было? Что, чёрт возьми, это было?

Я не могла уснуть. В три часа ночи, в длинной футболке и босиком, я пошла вниз, на кухню, за водой. Дом спал. Лунный свет падал через высокие окна на мраморный пол. Где-то тикали часы.

Из-под двери библиотеки пробивалась полоска света.

Я не собиралась подслушивать. Честное слово. Но я услышала своё имя.

— ...Дарья. Посмотри на неё, Изабелла, просто посмотри! Это её дочь. Её лицо. Её глаза. Витторио знал, он всё понял сразу, как только её увидел.

Голос Энцо. Совершенно трезвый.

— Замолчи. — Изабелла. Тихо, жёстко. — Ты пьян и не понимаешь, что говоришь.

— Я понимаю лучше, чем когда-либо за двадцать четыре года! Она имеет право знать, что произошло в ту ночь!

— Если она узнает, узнает и Данте. Ты этого хочешь? Чтобы мой сын узнал, что сделала его семья? Он не простит. Никого из нас. Ни меня, ни тебя, ни Кьяру.

— Витторио тоже хотел, чтобы она узнала. — Голос Энцо упал до шёпота. — И где теперь Витторио, Изабелла?

Тишина. Такая долгая, что я перестала дышать.

Под моей босой ногой скрипнула половица.

Голоса оборвались. Я услышала, как кто-то быстро идёт к двери. Ручка начала поворачиваться.

В ту же секунду сильная рука обхватила меня сзади за талию, другая зажала мне рот, и меня втащили в тёмную нишу за тяжёлой бархатной портьерой.

Я рванулась, но меня держали крепко.

— Тихо, — выдохнул мне в ухо знакомый голос. — Это я.

Данте.

Дверь библиотеки распахнулась. Полоса света легла на пол в метре от наших ног. Кто-то постоял на пороге, прислушиваясь. Потом дверь закрылась снова.

Данте медленно убрал ладонь с моих губ. В темноте я не видела его лица, но чувствовала, как часто он дышит. Как напряжено всё его тело.

Он слышал. Он слышал всё.

Я обернулась к нему. Лунный луч из окна упал на его лицо, и я впервые увидела в его глазах то, чего никак не ожидала увидеть у Данте Морелли.

Страх.