Ласточка для миллиардера

Милана Панова

Ласточка для миллиардера

Шампанское за восемьсот евро.

Если бы мне год назад сказали, что я буду стоять на палубе сорокаметровой яхты у берегов Позитано в белой рубашке и с подносом в руках, я бы не поверила. Если бы сказали, что я буду мечтать, чтобы этот вечер поскорее закончился, не поверила бы тем более.

— Дарья, бокалы на корму, быстро! — прошипела Джина, проносясь мимо меня с таким лицом, будто на борту горит пожар. — И улыбайся. Ты не на похоронах.

Я улыбнулась. За эту улыбку мне платили сто двадцать евро за вечер, и этих денег хватало ровно на то, чтобы заплатить за комнату в Неаполе, где из окна видно только чужое бельё и кусочек неба размером с почтовую марку.

Закат заливал побережье расплавленным золотом. Солнце медленно опускалось к горизонту, и море под ним менялось каждую минуту: из лазурного становилось бирюзовым, потом медным, потом тёмно-сиреневым, как спелый инжир. Розовые, лимонные, терракотовые домики Позитано карабкались по отвесной скале, цеплялись друг за друга балконами и террасами, будто кто-то высыпал на склон коробку разноцветного драже. Купол церкви у самого пляжа, выложенный жёлтой и зелёной майоликой, вспыхивал в последних лучах, как шкатулка с драгоценностями. Над ним кружили чайки. С берега тянуло жасмином, нагретым камнем и солью, а в бухте покачивались белые лодки, и их тени лежали прямо на песчаном дне, такой прозрачной была вода.

Я третий год жила в Италии и до сих пор не привыкла к этой красоте. Она каждый раз била под дых.

Только смотреть на неё мне было некогда.

На палубе «Серены» собралось человек сорок. Женщины в шёлке, на котором не было ни одной складки. Мужчины в льняных рубашках, стоивших как моя годовая стипендия. Смех, звон бокалов, запах дорогих духов и солёного ветра. Говорили по-итальянски, по-английски, кто-то по-французски. Никто из них меня не видел. Я была частью интерьера, как белые диванные подушки или серебряные вёдра со льдом.

И это меня устраивало. Ровно до той секунды, когда яхту качнуло.

Волна от проходящего катера ударила в борт. Палуба ушла из-под ног. Поднос накренился, и бутылка Dom Pérignon, которую я несла к столу у кормы, выскользнула и опрокинулась прямо на мужчину, стоявшего ко мне спиной.

Пенная струя ударила ему в плечо и потекла по белоснежной рубашке.

Вокруг стало тихо. Не совсем, конечно, музыка продолжала играть, но мне показалось, что весь мир затаил дыхание.

Мужчина медленно обернулся.

Я видела много красивых итальянцев. Здесь красивых мужчин было больше, чем некрасивых, это знает каждая иностранка, прожившая в стране хотя бы месяц. Но этот был другим. Высокий, широкоплечий, с тёмными волосами, небрежно откинутыми назад, и лицом, будто вырезанным из того же камня, что и статуи в моей академии. Резкие скулы, жёсткая линия губ, лёгкая щетина. И глаза. Не карие, как я ожидала, а светлые, серо-зелёные, холодные, как море в феврале.

Он посмотрел на свою рубашку. Потом на меня.

— Простите, — выдохнула я по-итальянски. — Пожалуйста, простите, яхту качнуло, я сейчас всё...

Я схватила салфетку и потянулась к его плечу. Он перехватил моё запястье. Не больно, но так, что я замерла.

— Не трогайте, — сказал он тихо. Голос был низким, ровным, без капли эмоций. — Вы и так сделали достаточно.

— Я заплачу за химчистку.

В уголке его губ мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Эта рубашка стоит больше, чем вы зарабатываете за месяц. А бутылка, которую вы вылили, восемьсот евро. Вы уверены, что хотите платить?

Щёки вспыхнули. Он сказал это не громко, но рядом стояли люди, и я услышала, как кто-то хихикнул.

— Тогда вычтите из моей зарплаты, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. Мама всегда говорила: «Дашенька, ты можешь быть бедной, но опускать голову ты не имеешь права». — Я отработаю.

Он несколько секунд рассматривал меня так, будто увидел что-то неожиданное. Потом отпустил моё запястье.

— Откуда вы?

— Из России.

— Конечно, — произнёс он так, будто это всё объясняло, развернулся и ушёл к трапу на нижнюю палубу, на ходу расстёгивая мокрую рубашку.

— Ты знаешь, кто это? — Джина вцепилась мне в локоть. Её лицо стало серым под слоем тонального крема. — Ты хоть понимаешь, на кого ты вылила шампанское?

— На мужчину, который считает, что все вокруг ему что-то должны.

— Это Данте Морелли! — простонала она. — Это его яхта! Это его вечер! Мы работаем на его семью, Дарья! Morelli Group, отели, верфь в Сорренто... О мадонна, нас больше никогда не позовут.

Я слышала эту фамилию. В Кампании её слышали все. Самый роскошный отель на скале в Равелло. Яхты, которые строят на верфи под Сорренто для арабских шейхов и американских звёзд. Ходили слухи, что половина побережья так или иначе принадлежит этой семье.

— Иди на камбуз и не показывайся, — приказала Джина. — Я поговорю с капитаном.

На камбуз я так и не дошла.

У лестницы, ведущей на верхнюю палубу, меня остановил грузный мужчина лет пятидесяти с красным лицом и расстёгнутым воротом рубашки. От него пахло виски.

— Bella, — протянул он, перегородив мне дорогу. — Куда ты так спешишь? Русская, да? Я слышал. Люблю русских девушек. Вы такие... сговорчивые.

— Пропустите, пожалуйста.

— А если не пропущу? — Его ладонь легла мне на талию и поползла ниже.

Я отшатнулась, но за спиной был поручень. Дальше только вода.

— Уберите руку.

— Сколько? — Он наклонился ближе, и меня замутило от запаха алкоголя. — Двести? Пятьсот? Я не жадный.

Я уже подняла руку, чтобы ударить его, и плевать, что меня уволят, но меня опередили.

— Риккардо.

Одно слово. Спокойное, почти ленивое. Но мужчина отдёрнул руку так, будто обжёгся.

Данте Морелли стоял в двух шагах от нас. Уже в другой рубашке, чёрной, с закатанными рукавами. На запястье поблёскивали часы.

— Данте, мы просто разговаривали, — пробормотал Риккардо.

— Мой водитель отвезёт тебя на берег. Катер у правого борта. Сейчас.

— Но...

— Сейчас, Риккардо. И передай отцу, что сделка по марине в Амальфи обсуждаться не будет.

Риккардо побагровел ещё сильнее, но ничего не сказал. Просто ушёл, задев меня плечом.

Я выдохнула. Руки дрожали, и я сжала их в кулаки, чтобы он не заметил.

— Спасибо, — сказала я.

Данте посмотрел на меня сверху вниз.

— Не благодарите. Я сделал это не ради вас. Мне не нужны скандалы на моей яхте. — Пауза. — А вам совет: если не хотите, чтобы мужчины предлагали вам деньги, не работайте там, где у мужчин много денег.

Я задохнулась от возмущения.

— То есть это я виновата?

— Я этого не говорил.

— Вы сказали именно это. — Голос сорвался, но я продолжила: — Знаете, синьор Морелли, я работаю здесь, потому что мне нужно платить за учёбу и за жильё. Я не продаюсь. Ни за пятьсот евро, ни за пять тысяч, ни за всю вашу яхту.

Несколько секунд он молчал. В его светлых глазах что-то изменилось, будто по поверхности льда прошла трещина.

— Посмотрим, — сказал он наконец и ушёл.

Посмотрим. Что он хотел этим сказать?

Я спряталась на корме, за надстройкой, где никого не было. Мне нужно было пять минут, чтобы перестать дрожать. Солнце уже село, небо стало лиловым, на берегу зажглись огни.

— Вам тоже здесь тесно, синьорина?

Я вздрогнула. В плетёном кресле у самого борта сидел старик. Я не заметила его сразу: он почти сливался с темнотой. Седые волосы, светлый льняной пиджак, трость с серебряным набалдашником. Лицо, изрезанное морщинами, но глаза живые, тёмные, внимательные.

— Простите, я не хотела мешать.

— Вы не мешаете. Вы единственный человек на этой яхте, который не пытается мне что-то продать. — Он улыбнулся. — Принесёте старику воды? Без газа, без льда и, ради всего святого, без лимона.

Я принесла. Он сделал глоток и вдруг замер, глядя на мою шею.

На тонкой цепочке у меня висел мамин медальон. Серебряный, потёртый, с гравировкой: маленькая ласточка, раскинувшая крылья. Я никогда его не снимала.

— Откуда это у вас? — Голос старика изменился. Стал хриплым, напряжённым.

— Это мамино.

— Как зовут вашу мать?

Странный вопрос. Но в его взгляде было что-то такое, что я ответила.

— Анна. Анна Миронова. Она умерла два года назад.

Старик закрыл глаза. Его пальцы на набалдашнике трости побелели.

— Анна, — повторил он едва слышно. И добавил по-русски, с сильным акцентом, но правильно: — Ласточка.

У меня по спине побежали мурашки. Так меня в детстве называла мама. Ласточка. Никто больше в мире этого не знал.

— Вы знали мою маму? — прошептала я.

Он открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из темноты вышел Данте.

— Нонно, тебе пора отдыхать. Врач сказал не больше часа.

Дед. Этот старик был его дедом.

Данте перевёл взгляд на меня, и его лицо стало ещё холоднее.

— Опять вы. Что вам нужно от моего деда?

— Ничего, я просто принесла воды...

— Данте, — старик поднял руку. — Оставь девочку.

— Нонно, ты не знаешь, кто она. Сегодня она облила меня шампанским, а сейчас уже сидит рядом с тобой. Слишком много совпадений для одного вечера.

Витторио Морелли, а это мог быть только он, основатель империи, о котором писали все газеты Кампании, посмотрел на внука долгим тяжёлым взглядом.

— Ты прав, мальчик мой. Совпадений не бывает. — И, повернувшись ко мне, тихо сказал: — Как тебя зовут?

— Дарья.

— Дарья. Дарья Миронова. — Он кивнул, словно запоминая. — Прости меня, Дарья.

— За что?

Но он уже поднимался, опираясь на руку внука, и не ответил.

Через час Джина сообщила, что я уволена. Через два я сидела на пристани в Позитано и ждала последний автобус до Сорренто. Ноги гудели, в кармане было сорок евро, а в голове крутилось одно: «Ласточка». Откуда этот старик знал?

В час ночи, когда я наконец добралась до своей комнаты в Неаполе, телефон завибрировал. Незнакомый итальянский номер.

— Синьорина Дарья Миронова? — Мужской голос, сухой, официальный. — Вас беспокоит нотариальная контора Бальди, Амальфи. Мне очень жаль сообщать вам это так поздно. Сегодня ночью скончался синьор Витторио Морелли.

Я опустилась на кровать.

— Но я... я видела его несколько часов назад.

— Сердце. — Пауза. — Синьорина, вы упомянуты в завещании синьора Морелли. Ваше присутствие на оглашении в пятницу на вилле Морелли в Равелло обязательно.

— Здесь какая-то ошибка. Я видела его один раз в жизни.

— Ошибки нет, синьорина. Синьор Морелли внёс изменения в завещание три недели назад. И ваше имя стоит в нём первым.

Глава 2. Завещание

Вилла Морелли стояла на самом краю скалы над Равелло, будто хотела оттолкнуться и взлететь над морем.

Я поднималась к ней пешком от автобусной остановки, потому что такси стоило двадцать евро, а у меня их не было. Дорога петляла серпантином между лимонными садами, укрытыми от ветра навесами из каштановых жердей. Лимоны висели гроздьями, огромные, бугристые, размером с кулак, и такие жёлтые, что казались нарисованными. Стёртые каменные ступени уходили вверх между белыми стенами, по которым свешивались плети малиновой бугенвиллеи. В просветах между кипарисами то и дело открывалось море, бескрайнее, синее, в серебряной ряби, и по нему медленно ползли крошечные белые яхты. Воздух был таким густым от запаха цитрусов и разогретой хвои, что кружилась голова. Или голова кружилась от страха.

Я надела единственное приличное платье. Тёмно-синее, простое, купленное на распродаже в Неаполе два года назад для защиты курсовой. Волосы собрала в хвост. Мамин медальон спрятала под ворот.

Кованые ворота с вензелем «М» открылись раньше, чем я успела нажать на звонок. Значит, меня видели. Значит, ждали.

Дворецкий в сером костюме, пожилой, с непроницаемым лицом, провёл меня по аллее, обсаженной кипарисами. Они стояли ровным строем, тёмные и острые, как свечи, и пахли смолой. Между ними белели мраморные статуи, тронутые зеленоватым налётом времени: нимфы, богини, мальчик с раковиной у губ. В центре сада журчал фонтан с тремя дельфинами, и на дне его чаши блестели монетки. Розы, олеандры, кусты лаванды, над которыми лениво гудели пчёлы. А потом аллея закончилась, и передо мной открылась терраса.

Её словно подвесили между небом и морем. Каменная балюстрада, увитая бугенвиллеей, обрывалась прямо в пустоту, и далеко внизу лежало море, тёмно-синее у скал и прозрачно-голубое у горизонта, где оно сливалось с небом. Вдоль побережья, от Майори до самого Позитано, тянулись зелёные террасы виноградников, белые городки, прилепившиеся к камню, крошечные пляжи в каменных ладонях бухт. Над всем этим висела тёплая золотистая дымка. Я на секунду остановилась. Невозможно было не остановиться.

— Синьорина, — поторопил дворецкий. — Вас ждут.

Библиотека была размером с мою квартиру в Твери, где я выросла, умноженную на четыре. Полки до потолка, кожаные кресла, огромный камин, портрет над ним. Я сразу узнала человека на портрете. Витторио Морелли, лет на тридцать моложе, с той же прямой спиной и внимательными тёмными глазами.

В библиотеке было шесть человек. И все шестеро повернулись ко мне.

— Это она? — Женщина у окна даже не пыталась скрыть презрения. Лет пятьдесят пять, но выглядела на сорок: идеальная укладка, жемчуг на шее, чёрное платье, сидевшее так, будто его шили прямо на ней. Красивая. Холодная. Те же светлые глаза, что у Данте. — Боже мой. Я думала, она хотя бы будет... эффектной.

— Мама, — негромко сказал Данте.

Он стоял у камина, засунув руки в карманы. Чёрный костюм, чёрная рубашка. Траур. Под глазами залегли тени, будто он не спал все эти дни. На меня он не смотрел.

— Изабелла Морелли, — представил её нотариус, сухонький человечек в очках, поднимаясь из-за стола. — Мать синьора Данте. Синьора Кьяра Галли, дочь покойного. Её супруг, синьор Энцо Галли. Их сын, синьор Марко Галли. Прошу вас, синьорина Миронова, присаживайтесь.

Кьяра, полная женщина с заплаканным лицом, лишь кивнула. Её муж, седой, сутулый, с бокалом в руке, хотя было только одиннадцать утра, бросил на меня быстрый взгляд и отвернулся к окну.

А Марко улыбнулся. Он единственный улыбнулся мне в этой комнате.

Он был младше Данте, лет тридцати, и совсем на него не похож. Светловолосый, загорелый, с ямочками на щеках, в голубом пиджаке, который совсем не был похож на траур. Он поднялся и подвинул мне кресло.

— Не обращайте внимания на тётю Изабеллу, — шепнул он по-английски. — Она со всеми так. Даже с собственным отражением.

Я невольно улыбнулась в ответ. Данте у камина чуть заметно сжал челюсти.

Нотариус откашлялся и открыл папку.

Первые десять минут я почти не слушала. Виллы, счета, картины, благотворительный фонд. Изабелле — пожизненное право проживания на вилле и ежегодное содержание. Кьяре — дом в Сорренто и доля в доходах отелей. Цифры звучали такие, что у меня в голове не укладывалось.

Потом нотариус дошёл до главного.

— Контрольный пакет акций Morelli Group, включая сеть отелей, верфь «Morelli Nautica» и чартерную компанию, распределяется следующим образом. Внуку, Данте Альберто Морелли, сорок процентов. Внуку, Марко Витторио Галли, тридцать процентов.

Марко откинулся в кресле, и я заметила, как дёрнулся уголок его рта. Не от радости. От досады.

— Оставшиеся тридцать процентов, — нотариус поднял на меня глаза поверх очков, — синьорине Дарье Андреевне Мироновой, гражданке Российской Федерации.

Тишина. Абсолютная. Я слышала, как где-то в саду журчит фонтан.

Потом Изабелла рассмеялась. Коротко, страшно.

— Это шутка. Витторио выжил из ума.

— Синьор Морелли прошёл медицинское освидетельствование в день подписания, — невозмутимо ответил нотариус. — Документы прилагаются.

— Кто вы такая? — Кьяра впервые подала голос. Она смотрела на меня с ужасом, как на привидение. — Кто вы такая моему отцу?

— Никто, — прошептала я. — Клянусь, я видела его один раз. На яхте. Пять минут.

— Пять минут, — повторила Изабелла. — За пять минут она получила то, что мой муж строил двадцать лет. Талантливая девочка.

— Я ничего у него не просила!

— Прошу тишины, — нотариус поднял ладонь. — Я не закончил. Завещание содержит условие.

Он перевернул страницу.

— «Доля синьорины Мироновой переходит к ней в полное владение при условии, что в течение тридцати дней с момента оглашения настоящего завещания она вступит в законный брак с моим внуком Данте Альберто Морелли. Супруги обязаны проживать под одной крышей на вилле Морелли в Равелло не менее одного года. Брак не может быть расторгнут ранее этого срока. В случае отказа синьорины Мироновой или синьора Данте Морелли, а также при нарушении любого из условий, доля в тридцать процентов переходит к моему внуку Марко Витторио Галли».

Я перестала дышать.

Замуж. За него.

Я подняла глаза на Данте. Он наконец смотрел на меня. Его лицо было белым, как мрамор камина за его спиной, а в глазах полыхало что-то такое, от чего мне захотелось вжаться в кресло.

— Шестьдесят процентов, — негромко произнёс Марко, и в его голосе не было ни капли прежней мягкости. — Если она откажется, у меня шестьдесят процентов. Контроль над компанией.

— Она не откажется, — бросила Изабелла. — Посмотри на неё. Она ради этого и залезла к Витторио на яхту.

— Я не...

— Сколько вам заплатили? — Данте шагнул ко мне. Голос был тихим, и от этого ещё страшнее. — Кто? Кто вас прислал?

— Никто меня не присылал!

— Мой дед за месяц до смерти меняет завещание в пользу русской студентки, которую никто из нас не видел. Потом эта студентка случайно оказывается на моей яхте. Случайно обливает меня шампанским. Случайно оказывается рядом с ним на корме. И через несколько часов он умирает. — Он наклонился ко мне, упираясь руками в подлокотники кресла. Я чувствовала запах его парфюма, кедр и что-то горькое. — Вы правда думаете, что я поверю в такое количество случайностей?

Меня затрясло. От обиды, от несправедливости, от того, что все в этой комнате смотрели на меня как на воровку.

— Отойдите от меня, — сказала я.

Он не отошёл.

— Отойдите, — повторила я громче. — Мне не нужны ваши деньги. Ни ваши акции, ни ваша верфь, ни вы сами. Я отказываюсь.

Я встала, и ему пришлось выпрямиться. Мы оказались очень близко. Я едва доставала ему до подбородка.

— Синьорина, — забеспокоился нотариус, — вы не обязаны решать прямо сейчас. У вас есть тридцать дней.

— Мне не нужно тридцать дней. Мне не нужно ничего от этой семьи.

Я развернулась и пошла к двери. Спина горела от взглядов. Только у самого выхода я услышала, как Марко тихо засмеялся.

— Браво, — сказал он. — Самая разумная девушка на побережье.

Я почти бежала по кипарисовой аллее. Слёзы застилали глаза, и я злилась на себя за эти слёзы. Не здесь. Не перед ними.

— Синьорина Миронова!

Он догнал меня у самых ворот. Схватил за локоть и развернул к себе.

— Отпустите!

— Выслушайте меня. Одну минуту.

Данте тяжело дышал, будто бежал. Злость на его лице сменилась чем-то другим. Расчётом.

— Если вы откажетесь, Марко получит контроль над компанией. Через полгода он продаст верфь китайцам, отели раздробит и пустит с молотка, а восемьсот человек, которые работают на мою семью, окажутся на улице. Мой дед строил это шестьдесят лет. Я не позволю это разрушить.

— Это ваши проблемы, синьор Морелли.

— Теперь и ваши. — Он сунул мне в руку визитку. Плотный картон, тиснение, только имя и номер. — Я не знаю, кто вы, и не знаю, во что вы играете. Но вы позвоните мне. Раньше, чем думаете.

— Не позвоню.

— Позвоните, — сказал он спокойно. — Вы сами не знаете, во что ввязались, когда поднялись на ту яхту.

Ворота за мной закрылись с тяжёлым металлическим лязгом.

Я спускалась по дороге среди лимонных деревьев и вдруг почувствовала, что на меня смотрят. Обернулась.

В окне второго этажа виллы стоял человек. Седой, сутулый, с бокалом в руке. Энцо Галли. Тот самый, что за всё оглашение не сказал ни слова.

Он смотрел не на меня. Он смотрел на мою шею, туда, где из-под ворота платья выскользнул мамин медальон с ласточкой.

И даже отсюда, с дороги, я увидела, как бокал выпал у него из рук.

Глава 3. Ласточка

За три дня моя жизнь развалилась, как карточный домик.

В понедельник позвонили из академии. Секретарь, синьора Ферри, которая всегда угощала меня карамельками и называла «наша русская звёздочка», говорила со мной так, будто я была заразной.

— Фонд, который оплачивал вашу стипендию, прекратил финансирование, синьорина. С сегодняшнего дня.

— Какой фонд? Я выиграла конкурс академии. Грант для иностранных студентов.

Пауза. Шуршание бумаг.

— Конкурс проводила академия, синьорина. А деньги на ваш грант давал частный фонд. Fondazione Rondine.

Rondine. По-итальянски «ласточка».

Я медленно опустилась на подоконник.

— Кому принадлежит этот фонд?

— Синьорина, я не вправе... — Она понизила голос. — Его учредил синьор Витторио Морелли. Мне очень жаль. Если до конца месяца вы не оплатите семестр, вас отчислят. А без учёбы, вы же понимаете, вам не продлят визу.

Он платил за меня. Три года.

Я вспомнила, как всё начиналось. Мне было семнадцать, когда я впервые увидела фотографии отреставрированных фресок Помпей и поняла, чем хочу заниматься всю жизнь. В Твери не было ни одного человека, который мог бы мне помочь. Поэтому я всё делала сама. Учила итальянский по библиотечным учебникам, видеоурокам и фильмам с субтитрами, выписывая незнакомые слова в толстую клетчатую тетрадь. Вечерами после смен в кофейне на Трёхсвятской рисовала: гипсовые головы, натюрморты, копии старых мастеров. Ездила в Москву сдавать экзамен по языку на ночном автобусе, потому что на поезд не хватало денег.

Потом нашла на сайте академии в Неаполе конкурс: два гранта для иностранных студентов, полная оплата обучения и стипендия. Я собрала портфолио из сорока работ. Мотивационное письмо переписывала четырнадцать раз, пока каждое слово в нём не стало правдой. На собеседовании по видеосвязи так волновалась, что забыла, как по-итальянски будет «кисть», и объясняла жестами. А через два месяца пришло письмо: из трёхсот заявок выбрали меня. Я перечитывала его до утра и плакала.

Я заслужила этот грант. Я была в этом уверена. А теперь оказалось, что деньги на него давал человек, который знал мою маму. Случайно ли выбрали именно меня? Или он увидел в списке заявок фамилию Миронова и всё решил ещё тогда?

Мама умерла через полгода после моего отъезда. Так и не объяснив, почему побледнела, когда впервые услышала от меня слово «Неаполь».

Во вторник хозяйка квартиры, синьора Эспозито, постучала ко мне в восемь утра.

— Дом продан, — сказала она, не глядя мне в глаза. — Новый владелец делает ремонт. У тебя неделя.

— Кто купил дом?

Она пожала плечами, но я видела, что она знает. И боится.

В среду мне отказали в двух кафе, куда я пришла на собеседование. В одном просто сказали, что место занято. Во втором хозяин, пожилой неаполитанец, который ещё неделю назад сам предлагал мне работу, отвёл меня в сторону и прошептал:

— Девочка, я не знаю, кому ты перешла дорогу. Но мне позвонили. Я не могу.

Я шла по виа Толедо в толпе туристов, мимо витрин с пиццей и сфольятеллой, мимо уличных музыкантов, и мне казалось, что весь город смотрит на меня. Кто-то методично перекрывал мне кислород. Квартира, работа, учёба. Кто-то хотел, чтобы у меня не осталось ничего.

Данте. Это мог быть только он. «Вы позвоните мне раньше, чем думаете». Он загонял меня в угол, чтобы я приползла и согласилась.

Я сжала в кармане его визитку так, что картон врезался в ладонь. Не дождётся.

В четверг вечером в мою дверь позвонили.

На пороге стоял Марко Галли с огромным букетом белых пионов. В моём облупленном коридоре с велосипедом соседа и запахом жареного лука он смотрелся как принц, перепутавший сказку.

— Можно? — Он обезоруживающе улыбнулся. — Обещаю не кусаться. В отличие от моего кузена.

Я впустила его. Не знаю почему. Может, потому что за последние три дня он был первым, кто мне улыбнулся.

Он оглядел мою комнату: узкую кровать, стол с красками и кистями, мои эскизы фресок, приколотые к стене, крошечное окно. И ничего не сказал. Это мне понравилось.

— Я слышал о ваших неприятностях, — начал он, когда я поставила пионы в банку из-под огурцов, другой вазы у меня не было. — Мне очень жаль. Это почерк Данте. Когда ему что-то нужно, он не церемонится.

— Я так и подумала.

— Вы ему нужны, Дарья. Точнее, ему нужна ваша подпись в загсе. А потом через год вы ему будете не нужны. — Марко сел на единственный стул, закинув ногу на ногу. — Я пришёл предложить вам другой вариант.