Оттенок

— Отец, — сказал он наконец, — ты меня сейчас в такой угол загнал, что я и не знаю, как оттуда выходить.

Старик мягко улыбнулся, сглаживая замешательство гостя.

— А может, и не надо выходить. Может, пусть пока постоит, как стоит. Иногда вопрос лучше ответа. Ответ кончает разговор, а хороший вопрос его держит. И нам с тобой ещё долго тут сидеть.

Гость посмотрел на него.

— Это что, я опять что-то умное сказал?

— Не сказал. Но подумал. А это иногда бывает важнее.

Чай в чашке у гостя остыл совсем немного, и он отпил с удовольствием. Удивительно было это удовольствие: простое, тёплое, без всякого размаху. Просто сидишь, чай хороший, человек напротив хороший, разговор хороший. Чего ещё надо. Гость вдруг подумал, что дома у него такой простой минуты, чтоб ничего не делать и ничего не надо было, вроде бы и не случалось давно. Всё чего-то ждёшь, чего-то надо. А тут вот – ничего не надо. За окном было всё так же темно.

— Готов дальше? — спросил старик.

— Давай.

Глава III. Глаза

Старик отпил из своей чашки. Какое-то время они снова сидели молча, но тишина вокруг была не той, в которую ныряют, чтоб подумать, а той, в которую опускаются, чтоб дать осесть тому, что уже надумано. Гость чувствовал, что предыдущие слова ещё стоят в комнате и медленно остывают, как пар над чашкой, и спешить их разгонять незачем. Он тоже отпил, тёплая горечь чая прошла по нему хорошо. Гость снова поймал себя на том, что вспомнил про окно, и снова не стал туда смотреть. Что-то держало его глаза в комнате, и он объяснил это себе просто: уют, чего же ещё. Будто всё, что нужно для хорошего вечера, лежало здесь, на расстоянии вытянутой руки, и нечего ему было искать снаружи.

— Раз уж мы с тобой про того сапожника заговорили, — сказал наконец старик, не поднимая глаз, — давай его ещё немного подержим. Он у нас человек удобный, никуда не денется, и спросить его не у кого, так что мы его на любую сторону повернём, и он не обидится.

Гость улыбнулся. Сапожника он за этот вечер уже успел увидеть, как живого: тощий, в рубахе на голое тело, сидит в полутёмной мастерской, шьёт и бормочет что-то себе под нос. Сапожник был добрый, гость это понял по тому, как сам же его себе представлял, а всякий человек, сам того не зная, представляет других через собственное сердце, и ничто не говорит так много о сердце человека, как то, какими он видит чужих людей в своём воображении.

— Ну давай подержим.

Старик помолчал, давая вопросу собраться. Гость уже привык к этим паузам: старик никогда не говорил сразу, всегда после короткого молчания, словно ему нужно было сначала подогреть слова.

— Ты сказал, в сапогах что-то лежит. И положил это туда мастер, может, сам не зная, что положил, но всё-таки он. А кто скажет, что в сапогах оно действительно есть? Кто это, так сказать, удостоверит?

Гость сперва подержал вопрос в голове. Он был довольно хитрый: вроде бы и понятный, а ткни в него пальцем – расползается, как мокрая ткань.