Ведьма из Сызрани

— Я знаю. Я исправлю. Честное слово.

— Агафья за четыре года ни разу так не ошиблась.

— Агафья за четыре года ни разу ничего и не сделала! — вырвалось у Василисы. И тут же она осеклась, потому что Зинаида Павловна вдруг побледнела и села на лавку.

— Не сделала, — тихо сказала бывшая завуч. — Потому что знала — не выйдет. Да? Потому что он Людмилу свою любит. До сих пор. Двенадцать лет как похоронил, а любит. Я же вижу. Он ей на могилку каждое воскресенье ездит, на автобусе, через весь город. Я знаю, Василиса. Я не дура. Я просто… устала ждать.

И тут Василиса вспомнила ту толстую золотисто-серую нитку, уходившую в землю на кладбище.

«Нитка к Людмиле толстая, живая. Рвать нельзя — сердце порвётся».

— Зинаида Павловна, — сказала она медленно. — А можно я кое-что попробую? Только не приворот. Совсем другое.

Ночью Василиса сидела на кухне с Гроссбухом, свечой и котом. Модест был мрачен и пах вяленой рыбой.

— Бабушка пишет, что нитку рвать нельзя, — рассуждала Василиса. — Но ведь её и не надо рвать. Она же не мешает любить. Мешает что-то другое. Смотри — я её видела. Она толстая, но она… как будто завязана узлом. Перекручена. Как телефонный провод, который год не распутывали.

— И что это значит?

— Вина, — сказала Василиса. — Он чувствует вину. Он думает, что если посмотрит на другую женщину, то предаст Людмилу. Я так чувствую. Я не знаю, откуда.

Модест посмотрел на неё с новым уважением.

— Это оттуда же, откуда у Агафьи было, — сказал он. — Ладно. Допустим. И что ты сделаешь?

— Ничего не буду завязывать. Буду развязывать. Распутаю узел. Нитка останется. Любовь к Людмиле останется. А вина уйдёт.

— В Гроссбухе такого рецепта нет.

— Значит, будет, — сказала Василиса и взяла ручку.

На следующий день она попросила Геннадия Петровича зайти в дом. Он зашёл, счастливый, с пакетом печёнки для «его величества», и сел за стол, выглядывая Модеста.

— Геннадий Петрович, — сказала Василиса, — можно вас попросить подержать вот эту нитку? Просто подержать. Это… бабушкина традиция. Для здоровья.

Отставной подполковник пожал плечами и взял нитку. Василиса закрыла глаза. И снова увидела: золотисто-серую, перекрученную, завязанную в тугой узелок. Она мысленно потянулась к нему — не пальцами, а чем-то внутри — и начала распутывать. Медленно. Петля за петлёй. Бережно, как распутывают волосы маленькому ребёнку.

«Ты не предаёшь, — думала она, не зная, кому. — Ты живой. Тебе можно. Она бы хотела».

Узел поддался. Нитка распрямилась, стала тоньше и светлее, почти прозрачной, и засияла мягким тёплым светом — не больно, а как старая фотография, которую держишь в руках и улыбаешься.

А заодно — совершенно случайно — развязался и вчерашний кривой приворот, запутавшийся в том же узле.

Геннадий Петрович моргнул. Посмотрел на нитку в своих руках. Потом — на пакет с печёнкой. Потом — на Модеста, который как раз выглянул из-за печки.

— Странное дело, — сказал он. — Я зачем кошачьей печёнки-то накупил? У меня и кота нет.

— Вы… для нашего Модеста. По-соседски.

— А. Ну пусть ест. — Он встал, как-то растерянно потёр лоб. — Знаете, Василиса Андреевна… я вот сейчас подумал. Людочка моя, царствие ей небесное, всегда говорила: «Гена, если я первая помру — не кисни. Женись на хорошей женщине». А я двенадцать лет кисну. Дурак.

Он постоял ещё секунду. Потом решительно надел кепку.

— Пойду я. У Зинаиды Павловны, я видел, в теплице помидоры не вызревают. Сорт у неё неправильный. Надо «Сызранский пузатик» сажать, я ей рассады дам.

И вышел.

Василиса и Модест смотрели в окно, как он идёт к дому одиннадцать, стучит в калитку. Как выходит Зинаида Павловна — в халате, растрёпанная, с поджатыми губами. Как Геннадий Петрович снимает кепку и что-то говорит. Как губы Зинаиды Павловны перестают быть поджатыми.

— Помидоры, — сказал Модест. — Приворот через помидоры. Агафья бы гордилась.

Вечером к калитке пришла Зинаида Павловна. Не заходила — просто поставила на крыльцо ещё одну банку лечо, большую, пятилитровую. И записку на тетрадном листе в клеточку, почерком, которым сорок лет выставляли оценки:

«Пять. З. П.»

Василиса вклеила записку в Гроссбух. На страницу «Уткина Зинаида Павловна» она вписала своим почерком, круглым, как у отличницы:

«Не приворот, а развязка. Созрело. Оплата: лечо, 5 л».

— С почином, ведьма, — сказал Модест.

За печкой Фрол Евсеич одобрительно высморкался.

Глава 4. Порча для товарища Пыжикова

Чёрный «Ленд Крузер» подъехал к дому номер тринадцать в понедельник, в половине восьмого утра, заехав двумя колёсами на бабушкину клумбу с бархатцами.

Василиса видела его из окна. Машина была огромная, блестящая и совершенно неуместная на Верхне-Кирпичной, как смокинг на рыбалке. Из неё вылез мужчина лет пятидесяти пяти, круглый, розовый, в сером костюме, который сидел на нём так, будто костюм пытался сбежать, но был остановлен пуговицами. Лысина была аккуратно прикрыта зачёсом. В руке — кожаная папка.

— Пыжиков, — сказал Модест с подоконника тоном, каким говорят «тараканы». — Бархатцы помял. Агафья его за это каждый раз проклинала. Мелко. На икоту.

— Бабушка проклинала его на икоту?

— На сутки. Для профилактики.

Эдуард Кириллович Пыжиков вошёл без стука, огляделся, поморщился — то ли от запаха трав, то ли от бедности обстановки — и сел за стол, положив папку на клеёнку с подсолнухами.

— Вы, стало быть, внучка, — сказал он, не протягивая руки. — Соболезную. Агафья Семёновна была женщина… своеобразная. Но результативная. Надеюсь, вы тоже результативная. Мне нужно срочно.

— Здравствуйте, — сказала Василиса. — Чаю?

— Некогда. У меня в девять планёрка у главы. — Он открыл папку и вынул фотографию. На фотографии был подтянутый мужчина в очках, с усталым интеллигентным лицом. — Вот. Колыванов Сергей Дмитриевич. Из области. Контрольно-счётная палата. Приехал проверять, куда ушли деньги на ремонт набережной. Четыреста двенадцать миллионов. Роет. Нарыл уже, сволочь, лишнего. Мне нужно, чтобы он заболел. Или уехал. Или… ну, вы понимаете. Чтобы ничего не нашёл. Агафья Семёновна мне такие вещи делала.

— Какие именно вещи? — очень вежливо уточнила Василиса.

— Ну… — Пыжиков неопределённо повёл розовой рукой. — Порчу. На неприятности. Чтоб у человека всё из рук валилось. Она мне в двадцатом году на депутата Сухорукова сделала — так его на выборах прокатили. Сама видела.

«Сухорукова прокатили, потому что его застукали с фальшивыми подписями, — вспомнила Василиса строчку из Гроссбуха. — Порча тут ни при чём. Эдуарду говорить не стала».

— Понимаю, — сказала она. — А вы в курсе, что порча — это серьёзно? Что она может… вернуться?

— Агафья Семёновна говорила. Поэтому я и плачу хорошо. — Пыжиков достал из внутреннего кармана пухлый конверт и положил его на комод, не глядя, привычным жестом. — Сто тысяч. Как обычно.

Модест на подоконнике сделал такое лицо, какое бывает у кота, который видит, как кто-то кладёт огурец в клубничное варенье.

Василиса посмотрела на конверт. Потом на Пыжикова. Потом на полку, где стояла банка «Для Пыжикова». Потом снова на конверт.

«Он оставляет на комоде, отдаю в храм на Советской».

И ещё: «Навожу не на того, кого он просит, а на него самого — и не порчу, а правду. Мелкую, капельками».

Что-то в ней, какая-то московская, закалённая восемью годами работы с отделом маркетинга часть, сказала: «Вася, это взятка. Это коррупция. Позвони в прокуратуру». А другая часть — новая, вчерашняя, та, что видела нитки, — сказала: «Погоди. Посмотри на него».

Она посмотрела.

И увидела.

От Пыжикова во все стороны тянулись нитки. Их было ужасно много, как проводов на старом столбе. Серые, липкие, скользкие — к людям, которым он был должен, к людям, которые были должны ему, к конвертам, к подписям, к откатам. Но среди этой паутины, в самом центре, у него в груди, висела маленькая стеклянная бусина. Прозрачная, как капля. И она была почти полная — светлой, серебристой, дрожащей жидкостью.

Бабушкина правда. Десять лет капля за каплей.

— Хорошо, — сказала Василиса. — Сделаю. Дайте мне… час. Посидите.

— Мне в девять…

— Час, Эдуард Кириллович. Порча дело тонкое. Не хотите — идите к другой ведьме.

Пыжиков открыл было рот, но тут Модест спрыгнул с подоконника, прошёл мимо него, задев хвостом дорогие брюки, и посмотрел снизу вверх жёлтыми глазами. Эдуард Кириллович, как многие люди с нечистой совестью, котов побаивался.

— Час, — буркнул он. — Но ни минутой больше.

Василиса ушла в сени, прикрыла дверь и шёпотом сказала коту:

— Что мне делать?

— То же, что бабушка, — прошептал Модест. — Банка валерианы с солью. Пахнет страшно. Поводи руками, пошепчи, поджигай что-нибудь. Он любит, когда поджигают.

— А правда? Бусина почти полная. Если я капну ещё…

— Прорвёт, — кивнул кот. — Но не сейчас. Не при тебе. Правда, внучка, выходит тогда, когда рядом много ушей. Так она устроена. Если его сейчас прорвёт, он тут, на кухне, тебе всё расскажет, а толку? Ты ж не прокурор. Капни одну. Маленькую. Пусть копится. Прорвёт в нужный момент.

— А когда нужный?

— Узнаешь. Как Агафья говорила — созреет.

Следующий час стал самым театральным в жизни Василисы — а она однажды писала сценарий корпоратива для отдела ипотечного кредитования.

Она занавесила окна. Зажгла пять свечей. Открыла банку «Для Пыжикова» — от неё действительно пахло так, что Фрол Евсеич за печкой закашлялся, а у Пыжикова заслезились глаза. Бросила горсть содержимого в чугунную сковородку, поставила на печку. Повалил вонючий дым. Василиса ходила вокруг стола, водила над фотографией Колыванова руками и бормотала первое, что приходило в голову, — а приходили ей в голову, по старой профессиональной привычке, рекламные слоганы.

— Выгодно, быстро, надёжно! — завывала она. — Без скрытых комиссий! Одобрение за пять минут! Ставка от девятнадцати и девяти!

Пыжиков сидел, побелев, и крестился под столом.

Модест лежал на печке и трясся от беззвучного хохота.

А в самом конце, когда дым стал совсем густым, Василиса быстро, незаметно коснулась мыслью той стеклянной бусины в груди у Пыжикова — и уронила в неё ещё одну каплю. Маленькую. Серебристую.

Бусина дрогнула. Жидкость в ней поднялась почти до края.

— Готово, — сказала Василиса, распахивая окно. — Порча наведена. Проверяющий ваш… э-э… найдёт то, что заслуживает.

— То есть ничего? — с надеждой спросил Пыжиков.

— Ровно то, что заслуживает, — твёрдо повторила Василиса.

Пыжиков довольно кивнул, встал, отряхнул костюм от пепла и направился к выходу. У двери он обернулся.

— Кстати, Василиса Андреевна. Дом-то у вас старый. Аварийный, я бы сказал. Мы тут генплан пересматриваем, на этом участке… в общем, у нас есть инвестор. Серьёзный. Из Москвы. Вы не думали продать?

— Нет, — сказала Василиса.

— Подумайте. Инвестор щедрый. — Он улыбнулся розовой улыбкой. — А то, знаете, признают аварийным — и всё, снос. Бесплатно. Жалко будет.

Калитка за ним лязгнула, как затвор.

«Ленд Крузер» уехал, окончательно доломав бархатцы.

Василиса взяла с комода конверт и повертела его в руках.

— В храм на Советской, — сказала она. — Как бабушка.

— Лучше в детский дом на Жуковского, — посоветовал Модест. — Храму Агафья уже столько передала, что там купол перекрыли. А в детском доме крыша течёт.

Вечером того же дня икота напала на Эдуарда Кирилловича Пыжикова прямо на заседании городской думы, во время доклада о благоустройстве, и продолжалась ровно сутки.