Цепная реакция

— У американцев в июле будет своё дело, — сказал он. — Об этом я пока не готов говорить.

Сталин смотрел на него от окна, и в свете лампы его лицо было как вырезанное из тёмного дерева.

— Лаврентий тебя про уран спрашивал, — сказал он. — Осенью. Я знаю. Лаврентий бы сейчас из тебя это вытряс. Я не буду. Скажешь, когда сам решишь, что пора. Только смотри не опоздай.

Назад Андрей шёл через сирень. Ночь была тёплая, над соснами стояла белая майская луна. Он шёл и думал о том, что сегодня впервые сказал этому человеку всё, о чём его спросили, и всё равно унёс с собой самое главное. Что промолчать про июль оказалось труднее, чем рассказать про Черчилля. И что от этого молчания теперь зависит больше, чем от любого слова, которое он когда-либо произнесёт вслух.

IV

Бережной приехал в середине июня, под вечер, без предупреждения.

Андрей услышал шаги на крыльце флигеля и узнал их раньше, чем увидел. Тяжёлые, неторопливые, с лёгким пришаркиванием левой ноги, которого он раньше не замечал. Дверь открылась, и полковник встал на пороге, заслонив собой весь проём. Тот же, в стальных очках, с бритой головой. Только похудел, и гимнастёрка висела на нём свободнее, и на груди появились орденские планки, которых в октябре не было.

Они смотрели друг на друга, и оба не знали, как поздороваться. Потом Бережной шагнул вперёд и сжал его руку, крепко, коротко, и задержал её на секунду дольше, чем требовалось.

— Живой, — сказал он.

— Живой.

— Отъелся в Сибири. — Бережной оглядел его поверх очков. — Это хорошо. Здесь отъедаться не дадут.

Они сели к столу. Андрей поставил чайник на плитку. Бережной снял фуражку, положил её на колено и долго молчал, глядя в окно, на сосны, на синицу, которая прыгала по подоконнику. Андрей знал эту его манеру. Полковник никогда не начинал с главного. Он сначала молчал, а главное приходило само.

— Хозяин доволен, — сказал наконец Бережной. — Что-то у него сошлось. Неделю назад. Мне не сказали что. Мне сказали только, что ты прав. Я и не спрашиваю.

Андрей кивнул. Он понимал, что сошлось. Где-то в Лондоне начальники штабов положили на стол Черчилля свой отказ, и через несколько дней этот отказ, переписанный чужой рукой, лежал на другом столе, в Кремле. Значит, колёсики крутились, как надо. Хотя бы эти.

— Открытку получил? — спросил вдруг Бережной.

Андрей поднял голову.

— Так это вы…

— Я. — Полковник поморщился, как от зубной боли. — Лучко меня неделю изводил. Он сейчас в Германии, в оперативной группе, под Берлином. Писал мне через день. Где студент да где студент. Говорит, обещал ему, что весной кончится, а он хочет сказать, что кончилось. Я ему сказал адрес. Велел одно слово, без подписи. Он написал одну букву. — Бережной покачал головой. — Дурак я старый. Нельзя было.

— Я рад, что вы сказали, — тихо сказал Андрей.

— Ты рад, — согласился Бережной. — А я не рад. Потому что, если твой адрес знал Лучко, его мог узнать кто угодно. А его узнали.

Чайник засвистел. Андрей снял его с плитки и забыл налить.

— Кто?

— Твой самолёт сел на Центральном аэродроме тринадцатого мая, в шестом часу вечера, — сказал Бережной ровно, как читают рапорт. — Через два часа об этом знали на Малой Никитской. Через неделю Лаврентий Павлович вызвал к себе моего начальника и спросил, где мальчик. Мой начальник сказал, что не знает. Это правда. Он не знает, он знает только, что ты у Хозяина. Лаврентий Павлович улыбнулся и сказал, что тоже не знает и что это очень жаль.

Он снял очки и стал протирать их платком.

— Ты понимаешь, что это значит?

Андрей понимал. Это значило, что во всей Москве нет ни одного места, где его не могут найти. Кроме этого флигеля. И то пока.

— Есть ещё одно, — сказал Бережной. Он надел очки и посмотрел на Андрея прямо. — Подполковник без двух пальцев. При хозяйстве. «Казбек».

Андрей замер.

— Вы же говорили, что о нём нельзя…

— Нельзя. — Бережной кивнул. — Поэтому я искал тихо. Полгода. Не своими людьми. Так, через знакомых, через архивы, через одного кадровика, который мне был должен ещё с тридцать девятого. По бумагам этот подполковник умер. В конце ноября сорок четвёртого. Сердечный приступ. Похоронен на Ваганьковском, участок такой-то, номер такой-то. Всё чисто, всё с печатями.

Он помолчал.

— Я ходил на Ваганьковское. В апреле, когда снег сошёл. Нашёл участок. Нашёл номер. — Он развёл руками. — Там лежит женщина. Восемьдесят третьего года рождения, учительница музыки. Умерла в тридцать шестом.

В комнате стало тихо. Синица на подоконнике перестала прыгать и смотрела в стекло.

— Значит, он живой, — сказал Андрей.

— Значит, кому-то нужно, чтобы его не было, — поправил Бережной. — Это не одно и то же. Я не поверил бумагам. Я проверил. Но дальше проверять я не могу. Дальше начинается хозяйство, где течёт. А туда мне ходу нет.

Он встал, надел фуражку. Постоял у двери, что-то вспоминая.

— Двадцать четвёртого парад, — сказал он. — Хозяин велел, чтобы ты был. На гостевой трибуне, у стены. Пропуск привезут. Я буду рядом, сколько смогу. И ещё одно. Если тебя позовут в машину, которая не моя, не садись. Кто бы ни позвал.

— А если не спросят?

Бережной посмотрел на него долгим взглядом, и Андрей впервые увидел в его глазах то, что, наверное, видели подчинённые полковника перед тем, как идти туда, откуда не все возвращались. Не жалость. Уважение к человеку, которому предстоит то, чего не изменишь.

— Тогда думай, — сказал он. — Как тогда, над протоколами. Это у тебя получается лучше, чем у всех нас.

И ушёл, пришаркивая левой ногой.

V

Дождь пошёл ещё ночью и к утру не перестал.

Он шёл мелкий, тёплый, настойчивый, из низкого серого неба, которое висело над Красной площадью так низко, что верхушки башен, казалось, упирались в него. Брусчатка блестела. Трибуны у Кремлёвской стены, наскоро сколоченные и покрашенные, потемнели от воды, и люди на них стояли под зонтами, под плащами, под газетами, а большинство просто так, без всего, потому что зонтов на всех не хватало.

Андрей стоял на гостевой трибуне слева от Мавзолея. Справа от него был Бережной, в плащ-палатке поверх кителя, с каплями на стёклах очков, которые он время от времени протирал пальцем, ничего этим не добиваясь. Слева сидел на складном стуле немолодой старшина с костылями, прислонёнными к перилам. У старшины не было правой ноги ниже колена, а на груди висели три медали «За отвагу» и звезда ордена Славы. Он ни на кого не смотрел. Он смотрел на площадь и молчал.

Андрей знал этот парад наизусть. Видел его каждый год, на экране, в кинохронике, которую показывали девятого мая между концертами. Дождь, белый конь, знамёна, барабаны. Мама всегда говорила в одном и том же месте: «Смотри, Сеня, какой дождь, а они идут». И он смотрел, и ему было скучно, потому что хроника была чёрно-белая и дёрганая, и люди в ней казались не настоящими, а нарисованными.

Теперь дождь затекал ему за воротник.

Ровно в десять ударили куранты. Андрей вздрогнул, хотя ждал. Из ворот Спасской башни, из тёмного проёма, на площадь выехал всадник на белом коне. Конь шёл красиво, высоко поднимая ноги, и на мокрой брусчатке его копыта звучали чётко, будто кто-то бил деревянной ложкой по столу. Навстречу ему с другого конца площади выехал второй всадник, на вороном. Они сошлись в середине. Андрей не слышал, что они сказали друг другу. Дождь съедал слова.

Потом было долго. Сводные полки фронтов шли один за другим, бесконечно, рота за ротой, и площадь гудела под сапогами. Андрей смотрел на лица. Хроника никогда не показывала лиц так близко. Это были молодые лица, совсем мальчишеские, и старые, обветренные, с глубокими складками. Лица людей, которые четыре года делали одно и то же и вдруг перестали, и ещё не знали, что делать дальше. По ним стекал дождь, и непонятно было, плачет кто-нибудь из них или нет.

Старшина рядом с ним сидел не шевелясь. Только когда мимо проходил сводный полк одного из Белорусских фронтов, он вдруг подался вперёд и вцепился руками в перила, и Андрей увидел, как у него дрожат губы. Потом полк прошёл, и старшина снова откинулся на спинку стула.

Потом смолкла музыка.

Она смолкла так резко, что на секунду показалось, будто на площади кончился воздух. И в этой тишине ударили барабаны. Сухая, частая дробь, без мелодии, без ритма марша. Андрей знал, что сейчас будет. Знал, как знают последний кадр фильма, который смотрели десять раз. И всё равно не был готов.

По площади шла колонна солдат, и каждый нёс опущенное знамя. Немецкие знамёна. Чёрные, красные, с орлами и крестами, мокрые, тяжёлые, с обвисшими полотнищами. Их не несли, их волокли, и бахрома с кистями тащилась по брусчатке, по лужам. Солдаты поворачивали к Мавзолею, делали несколько шагов и бросали знамёна вниз, к подножию, на мокрый камень. Одно за другим. Древки стучали о брусчатку. Полотнища падали в лужи и тут же темнели от воды.

Андрей стоял и смотрел на эти знамёна, и у него было странное чувство, что он смотрит не на площадь, а внутрь себя. Он думал о Таврине, который в избе под Кармановом сказал «я не один». О человеке без двух пальцев, который лежит под чужой фамилией в чужой могиле или не лежит нигде. О тех, кто завтра в Берлине, в Лондоне, в Вашингтоне увидит снимки этого парада в газетах и подумает о следующей войне. Знамёна падали, и с каждым ударом древка о камень одна война кончалась. А другая, о которой ещё никто на этой площади не знал, уже начиналась.

Он поднял глаза на Мавзолей.

На трибуне стояли люди в мокрых плащах и фуражках. Сталин стоял не в середине, а слева, уступив центр маршалам. Рядом с ним стояли другие, чьи лица Андрей знал по фотографиям, но отсюда, сквозь дождь, не мог разобрать. И одно лицо он всё-таки разобрал. Не потому что увидел, а потому что почувствовал. Небольшой поворот головы. Блеск стёкол без оправы. Человек на трибуне Мавзолея смотрел не на площадь, не на знамёна, а куда-то вбок, на гостевые трибуны у стены. На него.

Это длилось секунду. Потом голова повернулась обратно.

Бережной рядом с ним стоял неподвижно и, кажется, ничего не заметил. А может быть, заметил и ничего не сказал. Он только протёр пальцем очки ещё раз и тихо, не поворачивая головы, произнёс:

— Держись меня, когда будем выходить.

Старшина с костылями вдруг заговорил. Негромко, ни к кому не обращаясь, глядя на мокрую кучу знамён под Мавзолеем.

— Сколько ж их, — сказал он. — Сколько ж их было. А мы вот здесь.

Он помолчал и добавил совсем тихо, так, что Андрей едва расслышал за шумом дождя:

— А ребята нет.

VI

Их разделили у самого выхода с трибуны.

К Бережному подошёл молодой капитан в мокрой фуражке, козырнул и сказал, что полковника срочно просят к телефону, в комендатуру, по линии его начальника. Бережной посмотрел на капитана, потом на Андрея. Андрей видел, как у него напряглась челюсть.

— Жди здесь, — сказал полковник. — Никуда не уходи. Десять минут.

Он ушёл за капитаном, раздвигая плечом толпу. Андрей остался один.

Он простоял у стены десять минут, потом пятнадцать. Люди расходились с трибун, раскрывали зонты, смеялись, обнимались, кто-то пел. Дождь стал тише, потом совсем перестал, и над площадью в разрывах облаков показалось бледное, промытое небо. Бережной не возвращался.

Андрей пошёл вдоль стены, сам не зная куда. Ноги вели его. Он обогнул угловую башню и вошёл в Александровский сад.

Сад был мокрый и почти пустой. С лип капало. Дорожки блестели, в лужах отражалось небо. Он прошёл мимо грота и остановился у той самой скамейки. Она стояла на своём месте, под теми же липами, тёмная от дождя. Напротив, там, где через двадцать два года загорится огонь в бронзовой звезде, лежал газон, свежий, ярко-зелёный после дождя.

Он не сел. Он стоял и смотрел на скамейку, как смотрят на дверь, за которой когда-то жили. Он знал, что, если сядет и закроет глаза, ничего не случится. Дверь открывалась не для того, кто хочет уйти. Он это понял ещё в октябре.

— Андрей Сергеевич?

Он обернулся. На дорожке стоял человек в сером плаще и кепке. Немолодой, с обыкновенным лицом, с обыкновенным голосом. Такие лица Андрей уже научился узнавать.

— Вас просят, — сказал человек. — Вон машина.

У ограды сада, со стороны Манежа, стояла длинная тёмная машина с занавесками на задних окнах. Мотор работал. Из выхлопной трубы шёл белый пар, такой же, как пар над мокрой брусчаткой.

— Я жду полковника, — сказал Андрей.

— Полковник занят, — ответил человек вежливо. — Надолго.

Андрей стоял и смотрел на машину. Он вспомнил слова Бережного: если позовут в машину, которая не моя, не садись. И вспомнил вторые: тогда думай. Он подумал. Если он не сядет, его посадят. Тот же человек, или двое других, которые наверняка стоят где-то за липами. Сад был пустой, и никто не увидит, как это произойдёт. И тогда в машину сядет не человек, а задержанный. А задержанный разговаривает иначе. С задержанным разговаривают иначе.

Он пошёл к машине сам.

Внутри пахло мокрой шерстью, кожей сидений и одеколоном, резким, сладковатым. Берия сидел в глубине, в штатском плаще поверх костюма, без шляпы. Пенсне он снял и протирал платком. Без пенсне его глаза казались меньше и беззащитнее, но Андрей знал, что это обман.

— Садись, садись, — сказал Берия. — Мокрый весь. Как цыплёнок.

Дверь закрылась. Машина не тронулась.

Берия надел пенсне и посмотрел на него. Долго, с удовольствием, как смотрят на вещь, которую давно искали и нашли не там, где думали.

— Восемь месяцев, — сказал он. — Хорошо тебя Хозяин спрятал. Я уважаю. Я сам так прятать не умею. — Он улыбнулся. — Ну, здравствуй. Андрей. Или как тебя мама зовёт? Арсений?

Андрей молчал.

— Не бойся, — сказал Берия. — Я тебя трогать не буду. Хозяин сказал, что ты его. Я понимаю. Я только поговорить.

Он сложил руки на животе, как тогда, на Малой Никитской.

— Ты сказал Хозяину что-то про англичан. Он неделю ходит весёлый. Мне не говорит. Ладно, не надо. Это его дело. Меня интересует другое. Мои люди в Америке говорят: этим летом. В пустыне. Что-то большое. Говорят разное, путаются. А ты не путаешься. Ты знаешь число.

Андрей смотрел в окно, на мокрые липы за занавеской.

— Хозяин сказал, ты сам решишь, когда говорить, — продолжал Берия мягко. — Я слышал. Хорошо. Решай. Только помни, что я тебя спрашивал первым. Ещё в октябре.

— Помню, Лаврентий Павлович.

— Вот и хорошо. — Берия кивнул. — Теперь второе. Хозяин хочет послать тебя в Германию. Немецкие бумаги смотреть. Искать, кто у нас течёт. Я знаю, не удивляйся. Я тоже хочу, чтобы ты поехал. В Германии есть вещи, которые мне очень нужны. Ты их узнаешь, если увидишь. Мои люди не узнают, а ты узнаешь. Увидишь, скажешь мне. Не Абакумову. Мне.

Он полез во внутренний карман плаща, достал небольшую фотографию и протянул Андрею.

Андрей взял её, и сердце у него остановилось.

На фотографии были ступени нового театра в Новосибирске. Вечер, толпа, люди в гимнастёрках и довоенных платьях. А посередине, крупно, чётко, будто снимавший знал, куда навести объектив, стояла девушка в синем платье в мелкий горошек. Она поднималась на цыпочки и целовала в щёку парня в шинели. Лицо парня было повёрнуто к ней, и его не было видно. Её лицо было видно хорошо.

— Красивая девушка, — сказал Берия. — Ершова. Анна Ивановна. Двадцать седьмого года. Работает на сто семьдесят девятом, стоит у станка. Отец пропал без вести подо Ржевом.

Он сделал паузу и посмотрел на Андрея поверх пенсне.

— Ершова, — повторил он. — Странное совпадение, правда? Твоя настоящая фамилия тоже Ершов. Я её в протоколе читал, ещё в сентябре. — Он покачал головой. — Я не люблю странных совпадений, Андрей. Я люблю, когда понятно.

Андрей держал фотографию двумя пальцами и не мог разжать их. Он хотел сказать что-то. Что угодно. Что это ничего не значит. Что фамилия частая. Что он её почти не знает. Он не сказал ничего, потому что понимал: любое слово сейчас будет признанием.

— Возьми себе, — сказал Берия добродушно. — На память. У меня есть ещё.

Он постучал пальцем в стекло. Дверь открыл тот же человек в сером плаще.

— Иди, — сказал Берия. — Полковник тебя ищет. Хороший работник полковник. Беспокоится.

Андрей вылез из машины. Ноги были ватные. Дверь закрылась, и машина бесшумно отъехала от ограды и пропала за углом Манежа.

По мокрой дорожке сада к нему бежал Бережной, тяжело, неловко, пришаркивая левой ногой, и плащ-палатка хлопала у него за спиной, как крыло.

Андрей стоял и смотрел на фотографию. Потом перевернул её. На обороте мелким аккуратным почерком было написано карандашом: «Новосибирск. 12.05.45. Ступени театра».

В тот вечер в фойе он видел одного человека в шляпе. Теперь он знал, что людей там было больше.

Глава третья. Карлсхорст

I

Бережной ничего не спросил. Он подбежал, остановился в двух шагах, тяжело дыша, и посмотрел сначала на Андрея, потом на угол Манежа, за которым скрылась машина, потом на фотографию у Андрея в руке. Этого ему хватило.

— Пошли, — сказал он.

Его машина стояла на Моховой. Старая «эмка» с помятым крылом, шофёр, пожилой сержант, дремал за рулём, надвинув пилотку на глаза. Бережной разбудил его, велел погулять полчаса и сел на заднее сиденье рядом с Андреем. Стёкла запотели. Снаружи по ним стекали редкие капли с лип.

— Рассказывай, — сказал полковник. — С начала. Ничего не пропускай.

И Андрей рассказал. Про человека в сером плаще. Про то, как решил сесть сам, чтобы не посадили. Про запах одеколона и мокрой шерсти. Про «Арсения». Про пустыню, о которой Берии докладывают его люди в Америке. Про Германию и про вещи, которые он узнает, если увидит. «Скажешь мне. Не Абакумову. Мне». Про фотографию.

Он рассказывал и чувствовал, что с каждым словом ему становится легче, будто он снимает с плеч мешок, который тащил от самого Манежа. И одновременно понимал, что этот мешок никуда не девается. Он просто ложится на другие плечи.

Бережной слушал, не перебивая. Когда Андрей дошёл до фотографии, полковник протянул руку, и Андрей отдал её. Бережной разглядывал девушку в синем платье, на парня в шинели, лица которого не было видно. Потом перевернул и прочитал надпись на обороте. Потом вернул.

— Кто она тебе? — спросил он. Тихо, без нажима.

Андрей молчал. Он ещё в октябре решил, что этого не скажет никому. Ни Бережному, ни Сталину, никому здесь. Что это его, и только его.

— Прабабушка, — сказал он.

И сам не понял, почему сказал.

Бережной снял очки. Посидел так, глядя в запотевшее стекло, в котором ничего не было видно. Потом надел их обратно.

— Понятно, — сказал он. — Тогда понятно.

Он помолчал ещё, и Андрей видел, как он думает. Полковник думал так же, как допрашивал: медленно, по пунктам, загибая пальцы на руке, лежащей на колене.

— Значит, так, — сказал он наконец. — Есть мой начальник. Ему я обязан доложить. Он выслушает, скажет «молодец» и пойдёт с этим наверх сам. А по дороге решит, как это использовать против Лаврентия Павловича. Они друг друга любят, как два кота в одном мешке. Твоя девушка окажется в этой игре пешкой. Это первое.

Он загнул второй палец.

— Есть Лаврентий Павлович. Ему ты должен ответить. Не ответишь, он будет считать, что ты выбрал другого хозяина. А он не любит, когда выбирают других хозяев.

Третий палец.

— И есть Хозяин. Который сказал, что ты его. Который один может сказать Лаврентию Павловичу: не трогай. И Лаврентий Павлович не тронет. Не потому, что испугается, а потому, что поймёт, что за этим стоит.

Бережной опустил руку.

— Значит, к Хозяину. Не через моего начальника. Мимо.

Андрей посмотрел на него.

— Вам за это что будет?

Бережной ответил не сразу. Он смотрел в окно, где по Моховой медленно шли люди с зонтами, и, кажется, видел что-то другое, давнее.

— В тридцать восьмом году, — сказал он, — у меня был начальник отдела. Хороший человек. Он однажды пошёл через голову. Не к Хозяину, пониже. С правильной бумагой. По делу, которое было правильное, я до сих пор так думаю. — Он помолчал. — Его не стало через месяц.

Он надел фуражку.

— Но я тогда был майором. И у меня тогда не было тебя.

Он открыл дверцу и крикнул шофёру, чтобы тот возвращался. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Есть один человек, который носит Хозяину бумаги. Лысый, неприметный, ты его видел. Он меня знает. Он не любит, когда к нему ходят. Но он не любит и Лаврентия Павловича. Я пойду к нему сегодня.

Во флигель Андрей вернулся затемно. Синица на подоконнике уже спала, нахохлившись. Он сел за стол, положил перед собой фотографию и смотрел на неё при свете лампы. Девушка в синем платье тянулась на цыпочках к лицу парня, которого не было видно. Он думал о том, что сегодня впервые доверил свою тайну другому человеку. И что этот человек, не задумываясь, положил за неё на стол всё, что у него было.

Теперь их было двое. И от этого почему-то стало не легче, а страшнее.

II

Его позвали через две ночи.

На этот раз не в большую комнату с длинным столом, а в маленький кабинет на втором этаже, где Андрей никогда не был. Узкий, с книжными полками до потолка, с картой на стене и диваном, накрытым серым солдатским одеялом. На столе горела лампа с зелёным абажуром. Рядом с лампой стоял стакан чая в подстаканнике, давно остывший.

Сталин сидел за столом и читал. Перед ним лежала стопка бумаг, и он переворачивал листы медленно, ставя синим карандашом короткие пометки на полях. Он не поднял головы, когда Андрей вошёл. Андрей остался стоять у двери. Прошла минута, другая. Скрипело перо в соседней комнате, где сидел человек, который носил Хозяину бумаги.

— Фотографию принёс? — спросил Сталин, не отрываясь от чтения.

— Принёс.

— Дай.

Андрей подошёл и положил фотографию на край стола. Сталин дочитал страницу, поставил на полях галочку и только после этого взял снимок. Он рассматривал его долго, поднеся к лампе, как рассматривают документ, в подлинности которого сомневаются.

— Хорошая девушка, — сказал он наконец. — На мать похожа?

— На отца.

Сталин кивнул, словно это было важно.

— Полковник твой пошёл мимо начальника, — сказал он, всё ещё глядя на снимок. — Через голову. Знаешь, что за это бывает?

У Андрея похолодели руки.

— Знаю, Иосиф Виссарионович.

— Смелый полковник, — сказал Сталин задумчиво. — Смелых я помню.

Андрей не понял, хорошо это или плохо. Он подумал, что, наверное, и то и другое, и что в этом доме одно слово часто значило обе вещи сразу, а какая из них сбудется, решал тот, кто его произнёс, и решал не сразу.