Бывший. (не) возвращайся в моё сердце

— Если совещание закончено… Мне не нужна твоя оценка.

— Я знаю. Ты вообще ни в чём не нуждаешься, это в тебе всегда бесило. — Он говорит это без злобы. — Восемь лет назад ты сидела на кухне и говорила, что тебе от меня ничего не надо, кроме меня самого. А потом оказалось, что и меня не надо.

Нервы звенят до предела.

Вот оно. Я ждала этого с той секунды на перекрёстке. Всё это время он держал это при себе, и теперь вывалил прямо передо мной.

— Ты закончил? — спрашиваю я.

— Я даже не начал.

— Тогда начну я. — Я закрываю ноутбук. — Я тогда так и не поняла, почему ты обозлился. Сам наделал делов, а меня выставил виноватой. Удивительный талант.

Он застывает.

— Красиво говоришь, — голос становится ледяным. — Жаль, слова не совпадают с реальностью.

— Не проецируй на меня свои грехи.

— Довольно. — Он встаёт. Резко. Стул отъезжает. — Я пришёл обсуждать сроки, а не слушать сказку, которую ты сочинила за восемь лет, чтобы спать спокойнее.

— Ты сам начал.

— Больше не начну.

Он застёгивает папку. Пальцы слушаются его плохо — я вижу это, я всегда видела в нём то, что он прятал от остальных. Он идёт к двери, берётся за ручку и там останавливается, спиной ко мне.

— Пакет пятнадцатого, — говорит он. — Задержите хоть на день — найду другое агентство. Список у меня уже есть.

— Мы не задержим.

— Посмотрим.

Он открывает дверь — а за ней стоит Лера с подносом. На подносе кофе, который никто не заказывал, и лицо у неё такое, будто она услышала лишнего. Стефан обходит её, кивает и уходит к лифту.

Лера ставит поднос. Смотрит на бутылку воды с лимоном.

— Яна Андреевна, — говорит она осторожно. — Вы были знакомы раньше?..

— Проверь кофемашину ещё раз. Что-то она греет плохо.

Лера уходит. Я остаюсь одна в переговорной, где всё красиво убрано и выверено. И только бутылка с отпитой водой мешает мне поверить, что я всё ещё держу собственную жизнь под контролем.

Я достаю телефон и набираю Матвея.

— Слушай, — говорю, когда он берёт трубку. — Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня выяснил. По-тихому.

— Звучит незаконно. Обожаю. Что искать?

Я смотрю на дверь, за которой минуту назад скрылся человек, восемь лет искренне меня ненавидящий. Причина неважна. Важно предусмотреть, на что он способен.

Глава 5. Верный союзник

Матвей приезжает через сорок минут, хотя я звала на вечер. Появляется на седьмом этаже с рюкзаком через плечо и двумя стаканами кофе, один из которых молча ставит мне на стол. Американо. Без сахара.

— Ты сказала «по-тихому», — говорит он, падая в кресло напротив. — Я решил не тянуть. Рассказывай.

Я закрываю дверь кабинета. Сажусь. И понимаю, что не знаю, с какого места начать, чтобы не начать с перекрёстка, с воды с лимоном, с большого пальца, который трёт пустое место на его пальце.

Начинаю с безопасного.

— Наш новый сосед снизу. «Радич Инвест». Его владелец — Стефан Радич.

— Тот самый строительный холдинг, я же говорил. — Матвей отхлёбывает кофе. — А что не так с владельцем?

— Мы были женаты.

Пауза. Матвей ставит стакан. Смотрит на меня так, будто я сообщила, что здание заминировано.

— Восемь лет назад, — добавляю я. — Развелись. Он уехал в Белград. Теперь вот вернулся, снял этаж ровно под моим и держит контракт, от которого зависит половина моей годовой выручки. Он уже намекнул, что может отдать «Северный дом» другому агентству, если я оступлюсь.

— Совпадение?

— Не знаю. — Я верчу стакан. — Этаж он снял давно. Но о том, что это Стефан, я вот только узнала. А ещё, наши машины столкнулись. Авария была случайной, тут я почти уверена. Но дальше… — Я замолкаю. — Дальше он ведёт себя так, будто у него есть план. А я не люблю, когда у людей на меня есть план.

— И ты хочешь знать, есть ли он.

— Я хочу знать, копает ли он под меня. Под агентство, контракт и сотрудников. Есть ли у него на нас что-то. И если он собрался меня душить — я хочу увидеть руку раньше, чем она коснётся шеи.

Матвей кивает. Он никогда мне не отказывает и всегда приходит на помощь даже раньше, чем я прошу.

— Закрою периметр, — говорит он. — Заодно посмотрю, кто им интересуется снаружи. Если люди Радича щупают нашу сеть, я это увижу. Дай мне доступ к логам за последние полгода и не мешай.

— Не буду мешать. Только… — Я подбираю слова. — По-тихому. Без имён в переписке, без следов. Если он такой, каким я его помню, он замечает всё.

— Яна. — Матвей улыбается. — Я всегда был невидимкой, ты же знаешь.

Он уходит в серверную и пропадает там до вечера.

Возвращается в половине девятого, когда офис уже пуст, Лера ушла, а я доедаю салат из пластикового контейнера прямо за столом, потому что дома всё равно некому готовить.

По лицу Матвея я сразу вижу: он что-то нашёл. Матвей, когда находит, становится тихим. Азарт у него уходит внутрь.

— Садись, — говорю. — У тебя лицо человека с новостями.

Он садится. Разворачивает ноутбук экраном ко мне.

— Начну с хорошего. Твою сеть никто не ломает. Периметр чистый, я закрыл пару дыр, спи спокойно. — Он делает паузу. — Теперь об интересном. За тобой следят.

Я перестаю жевать.

— В смысле?

— В прямом. Не за сетью — за тобой. — Он показывает строчки, которые мне ничего не говорят, но по его тону я понимаю, что говорят они много. — Кто-то за последние недели трижды пробивал тебя. Не любитель. Работают чисто, через прокладки, но почерк профессиональный. Так делает служба безопасности, а не ревнивый бывший с телефона. Тебя аккуратно изучают, Яна. Кто-то хочет знать о тебе всё.

Я кладу вилку в контейнер, чтобы Матвей не увидел, как дрожат пальцы.

Значит, план есть. Я права. Но почему-то от собственной правоты мне не легче.

— Это он, — говорю я. — Радич. Изучает противника. Логично.

— Возможно.

Мы молчим. За окном река, редкие огни, снег закончился.

Я собирала эту жизнь восемь лет по одному чертежу: он изменил, разрушил, я ушла, точка. Всё разложено по ящичкам, подписано, ящики закрыты. И вот Матвей достаёт один-единственный лист, которого в чертеже не было, и от этого листа вся конструкция вдруг начинает казаться не той, что я построила.

Я не хочу этот лист. Я честно его не хочу.

Матвей смотрит на меня долго.

— Хорошо, — говорит он. — Всё выяснили. — Он закрывает ноутбук, встаёт, вешает рюкзак на плечо. У двери оборачивается. — А может, поужинаем?

— Прости, не сегодня.

Улыбается и уходит.

Я остаюсь одна с пластиковым контейнером и мыслью, которая не даёт мне успокоиться: а что если Стефан что-то задумал насчёт меня.

Открываю ноутбук. Нахожу папку с фотографиями, ту, что тащу за собой из года в год, ни разу не заглянув внутрь. Открываю.

Кухня цвета топлёного молока. Он смеётся. На столе перед ним — бутылка воды с лимоном.

Я закрываю ноутбук и сижу в темноте, но успокоиться уже не могу.

Глава 6. Шёпот из прошлого

В субботу я еду в торговый центр за увлажнителем воздуха.

Звучит как капитуляция взрослого человека перед бытом, и это она и есть.

В спальне сухо, я просыпаюсь с болью в горле, врач восемь лет назад сказал бы, что я мало сплю и много работаю, но врача у меня теперь нет, есть только я и интернет, который советует увлажнитель. Вот я и еду.

Торговый центр уже готовится к Новому году. Я иду по нижнему этажу мимо витрин с гирляндами, держу в руке стакан кофе и почти чувствую себя человеком, у которого выходной.

Магазин техники в дальнем крыле. Я беру увлажнитель, самый простой, без wi-fi и приложения, потому что мне хватает вещей, которые хотят со мной разговаривать. Плачу. Выхожу в атриум, где под стеклянным потолком стоит наряженная ёлка высотой в три этажа, и торможу у скамейки, чтобы переложить коробку из руки в руку.

На скамейке сидит женщина.

Седые волосы собраны в пучок. Тёмное пальто хорошего кроя, но висит на плечах, будто куплено на другую, более крупную женщину. Рядом прислонена трость. Женщина смотрит на ёлку, сложив руки на коленях, и в позе её столько усталости, что становится не по себе.

И тут она поворачивает голову.

Восемь лет складываются в одну секунду и рассыпаются.

Ирина Андреевна.

Я узнаю её не сразу — узнаю по глазам, потому что всё остальное изменилось. Лицо похудело так, что проступили скулы. Кожа приобрела оттенок, который я видела у больных людей и научилась не комментировать. Женщина, которая на моей свадьбе смотрела с презрением, теперь опирается на трость.

Она узнаёт меня тоже. Я вижу это по тому, как вздрагивают её сложенные руки.

Мы смотрим друг на друга через два метра мраморного пола, и я жду.

Жду, сама не знаю чего. Может, желчи? Восемь лет назад её хватало на то, чтобы отравить комнату за тридцать секунд. У меня даже спина выпрямляется заранее, готовясь.

— Яна, — говорит она.

Но голос вовсе не злой. Он вообще какой-то бесцветный.

— Ирина Андреевна.

Отвечаю поставленным голосом, которым общаюсь с клиентами.

Она чуть двигается на скамейке, освобождая пространство, будто на всякий случай. Вдруг я захочу сесть.

Но я не хочу.

Мне даже видеть её трудно.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит она.

Я замираю. Потому что восемь лет назад из её рта в мою сторону не вылетело ни одного доброго слова, ни единого.

— Спасибо, — говорю я. — Как ваше здоровье?

Идиотский светский вопрос. Он выскакивает раньше, чем я успеваю его остановить, и мы обе понимает, как глупо он звучит рядом с тростью, худобой и цветом её лица.

— Как видишь, — говорит она и слабо ведёт рукой вдоль себя. — Врачи находят новые определения каждый месяц. Я в них уже путаюсь.

Где-то под стеклянным потолком играет праздничная музыка. Мимо идут люди с пакетами. А я стою напротив женщины, которая когда-то разобрала мою жизнь на части и разбросала — некоторые я ищу до сих пор. И молчу. Потому что ненавидеть её у меня не выходит.

На секунду память подсовывает другую Ирину. Свадьба, ресторан на воде, я в белом, слишком молодая и счастливая до глупости. Она подходит с бокалом, наклоняется к моему уху под видом поцелуя и говорит негромко: «Ты здесь ненадолго, милая. Такие, как ты, не смогут задержаться в нашей семье». И отходит с улыбкой, а я стою и не понимаю, послышалось мне или нет.

Не послышалось. Я это поняла позже.

— Стефан вернулся, — говорю я. Зачем — не знаю. Может, чтобы вернуть между нами хоть что-то, за что можно держаться.

— Я знаю, что вернулся. — Она смотрит на ёлку. — Не знаю зачем. Он мне не докладывает. Мы… — Она подбирает слово. — Мы теперь мало разговариваем.

— Мне жаль.

— Тебе не жаль. — Она вздыхает. — И правильно.

Мимо проносится ребёнок, за ним мать с криком «Артём, стой», и на секунду атриум наполняется обычной жизнью. Ирина Андреевна провожает мальчика взглядом, и по её лицу проходит тень. Голод. Тоска по тому, чего нет.

— У него нет детей, — говорит она тихо. — И у меня, выходит, нет внуков. Большой дом, и в нём я и сиделка. Знаешь, о чём думаешь в таком доме по ночам?

Я молчу. Мне нечего на это ответить, и я подозреваю, что ответа она и не ждёт.

— Обо всём, — говорит она. — Обо всём подряд. О себе. О прошлом. О своих ошибках.

Она берётся за трость, собираясь встать. Я делаю движение помочь — дурацкий рефлекс. К этой женщине у меня не должно быть рефлексов, но иначе я не могу.

А она принимает мою руку.

Ладонь у неё сухая и лёгкая, почти невесомая.

Она встаёт. Мы оказываемся близко, и она смотрит на меня снизу вверх, потому что она как будто стала ниже.

— Прости меня, — говорит она.

И тихо смотрит в глаза.

Я стою и держу под локоть женщину, которая сломала мне жизнь, и не понимаю, что происходит. По моей версии событий её вина ясна и названа: она травила меня, она хотела моего ухода, она добилась своего. Но почему теперь она так изменилась?

Ирина Андреевна смотрит на меня ещё секунду. Потом руку, и опирается на трость.

Она разворачивается и идёт к выходу. Тёмное пальто висит на её плечах, и седая голова покачивается в такт шагам. Я стою у скамейки и смотрю ей вслед, пока она не растворяется в толпе.

Долго сижу в машине, положив руки на руль, и смотрю на бетонную стену парковки перед собой.

Почему это всё снова меня настигло?

Я не хочу об этом думать. Я честно, изо всех сил не хочу.

Завожу машину.

И весь путь до дома одна мысль едет со мной рядом на пассажирском сиденье, пристёгнутая, тихая, и я никак не могу её высадить: а что, если я его не забыла?

Глава 7. Один месяц на любовь

Стефан

Теория у меня простая, и мне она нравится тем, что в ней не предусмотрены чувства.

Тело помнит. Вот и всё. Восемь лет я держал между собой и этой женщиной две границы и один разрыв, и за это время организм ничего не забыл — ни как она пахнет, ни как выгибает спину, ни как смотрит перед тем, как сказать что-нибудь, за что хочется её встряхнуть или поцеловать. Память живёт в мышцах, а не в голове. Голова у меня в порядке.

Голова знает, что эта женщина сделала. И знает, кому я обязан тем, что вовремя открыл глаза. Мать невзлюбила Яну сразу, и с первого дня, твердила: беги, пока не поздно, эта тебя проглотит и не подавится. Я не поверил, я с ней месяц не разговаривал. А оказалось — права. Единственный раз в жизни, когда её жёсткость меня спасла, а не придушила. Стоило уехать за тысячу километров, чтобы это признать.

С головой, словом, всё решено давно. А вот тело оказалось тупее и памятливее хозяина.

Значит, лечится это тоже через тело.

Я вывел это ночью, глядя в потолок, и к утру уверился окончательно. Незакрытая дверь. Восемь лет назад нас разорвало посреди фразы, и осталось ноющее, недосказанное, физическое. Это нужно закрыть. Один раз. Спокойно, по-взрослому, без иллюзий. И тогда отпустит. И я снова смогу ненавидеть её нормально, на трезвую голову, без этой примеси, от которой темнеет в глазах.

План хорош ещё и тем, что у него есть предлог. Предлог всегда найдётся, когда двое завязаны на один контракт.

Я поднимаюсь к ней в четверг вечером.

Я всё замечаю, пока иду: как здесь светлее, чем у меня, как пахнет кофе и чем-то цветочным, как на стенах висят её работы в рамках — чужие бренды, которые она вылепила из ничего. Хорошая компания. Я это уже знал по цифрам, но цифры не пахнут кофе.

Офис пуст. Восемь вечера, все ушли, только в дальнем кабинете горит свет.

Она за столом, без пиджака, в одной блузке, рукава закатаны, волосы собраны наспех. Перед ней три монитора и раскрытый макет. Она работает так, как работала всегда, — уйдя в это с головой, забыв про время, про еду, про то, что взрослой женщине положено ужинать в приятной компании, а не пить кофе литрами за рабочим столом. Восемь лет назад я приходил в такие вечера, забирал у неё из рук карандаш и уводил спать.

Я стучу по косяку.

Она поднимает голову. И спина у неё выпрямляется. Она натягивается всякий раз, когда Яне страшно, но она решает, что бояться не будет.

— У нас назначено? — спрашивает она.

— Нет.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— По контракту вопрос. — Я вхожу без приглашения. — Ваши сроки по второй очереди. Хочу свериться, пока не поздно правки вносить.

Ложь. Она в неё не верит — я вижу, — но принимает, потому что деловая ложь удобнее правды. Мы оба любим, когда есть повод.

— Садись, — говорит она и разворачивает один из мониторов. — Вот график. Что именно тебя смущает?

Я обхожу стол. Сажусь сбоку. Она это отмечает и ей не нравится. Но гордость не позволяет ей отодвинуться, и я на эту гордость и рассчитываю.

Мы говорим о сроках. Настоящих сроках, я не поленился их выучить, чтобы предлог держался. Она объясняет, водит пальцем по экрану, я слежу за пальцем и слушаю вполуха, потому что занят другим: замеряю расстояние. До плеча. До ключицы, где расстёгнута верхняя пуговица. До места под ухом, где кожа тоньше и где восемь лет назад билась жилка, когда я её целовал.

Теория требует проверки. Я тут ради проверки.

— Ты меня слушаешь? — спрашивает она.

— Да.

— Повтори последнее.

— Ты сказала, что макеты второй очереди уйдут в течение двух недель, и что если я хочу правки, вносить их надо до праздников, иначе поедет вся цепочка. — Я поворачиваюсь к ней. — Я слушаю, Яна. Я тебя всегда слушал. Это ты почему-то уверена, что нет.

Что-то меняется в воздухе. Она чувствует — я вижу, как она сглатывает, как замирает палец на экране.

— Не начинай, — говорит она тихо.

— Я ничего не начинаю.

— Ты пришёл в восемь вечера в пустой офис сверять то, что можно было прислать письмом. — Она поворачивается ко мне, и мы оказываемся лицом к лицу, слишком близко. — Я похожа на человека, который верит всему?

Умная. Всегда была умнее, чем удобно.

Я мог бы отступить. Разумный человек отступил бы. Но я пришёл проверить теорию, а теория проверяется вблизи, и вот я вблизи, и её духи те же, что восемь лет назад, она даже это не сменила, и в голове у меня становится горячо и пусто.

— Нет, — говорю я. — Не похожа.

Я поднимаю руку и медленно убираю прядь, выбившуюся у неё из пучка. Даю ей время отстраниться, оттолкнуть, сказать что-нибудь холодное.

Она не отстраняется.

Её дыхание сбивается. Зрачки расширяются. Я знаю это лицо — я его видел тысячу раз, оно снилось мне в Белграде так, что я просыпался с колотящимся сердцем и ненавидел себя до рассвета. Она смотрит на мои губы. Один короткий взгляд, она сама, может, его не заметила, а я заметил.

Вот оно. Теория подтверждается. Тело помнит, и её тело помнит тоже, и сейчас мы это закроем, оба, и завтра я проснусь свободным.

Я наклоняюсь.

Между нами остаётся сантиметр. Я чувствую её тепло, её дыхание, её пальцы, которые вцепились в край стола, — нервы натянуты до предела, вся она натянута, и я почти касаюсь её губ.

И тут она отшатывается.

Стул отъезжает, она встаёт, оказывается в двух шагах, обхватив себя руками, будто ей холодно в натопленном кабинете. Между нами снова расстояние, и она его выстроила за полсекунды.

— Уходи, — говорит она.

Голос дрожит. Она это слышит, злится на себя за это — глаза сверкают, и голос дрожит сильнее.

— Яна.

— Уходи, Стефан. — Она смотрит на меня, и в глазах у неё появляется страх. — Я не знаю, зачем ты пришёл. Но мне всего этого не надо.

Она говорит это, обхватив себя руками, и я встаю и понимаю, что план мой провалился. Тот, с которым я поднимался. Наивный план взрослого человека: закрыть дверь одним движением и уйти свободным.

Потому что я поднимался сюда закрыть дверь. А выхожу с этой дверью настежь.

Ничего не закрылось. Стало только хуже. Я коснулся тепла, увидел, как она смотрит на мои губы, — и теперь это со мной, поверх всего, что было, и никакая ненависть это не перекроет. Я думал, тело меня вылечит одним разом. Оказалось, одним разом такое не лечится.

— Хорошо, — говорю я.

Голос слушается меня плохо. Я встаю, застёгиваю пиджак, иду к двери. У порога останавливаюсь, потому что не остановиться не могу.

— Ты права, — говорю, не оборачиваясь. — Письмом было бы проще.

Я спускаюсь к себе пешком, один пролёт, и всю дорогу большой палец правой руки трёт основание безымянного, где восемь лет назад было кольцо, и я даже не пытаюсь остановить эту руку. Пусть.

На шестом этаже темно и пусто. Я захожу в свой кабинет, сажусь за пустой стол и смотрю в потолок.

Над потолком — она. Стоит сейчас, наверное, всё так же обхватив себя руками, и злится, и боится, и хочет того же, чего хочу я, и держит себя железной волей, которой я в ней всегда восхищался и которую всегда хотел сломать.

Один этаж. Двадцать сантиметров бетона.

Значит, так. Раз одним разом не вышло — сделаю иначе. Я разберу эту её волю по кирпичику. Она сама придёт, сама захочет, сама скажет «да» — потому что хочет уже сейчас, я это видел, а я умею ждать, когда знаю, что объект мой. Дам себе месяц. За это время получу её стану свободным.

Я поднимаю руку и наконец останавливаю большой палец на безымянном.

Месяц. Это даже честно — ей больше и не нужно, чтобы вспомнить, что она моя. А мне — чтобы забыть.

Г