Бывший. (не) возвращайся в моё сердце

Ева Валетти, Вера Рудецкая

Бывший. (не) возвращайся в моё сердце

Глава 1. Возвращение балканского ветра

Есть мужчины, которых невозможно забыть, даже если очень хочется.

Мне казалось, за восемь лет я наконец научилась жить без Стефана Радича.

А потом в мою машину врезался черный внедорожник. Тогда я еще не знала, что спустя несколько секунд из покорёженной машины выйдет мой бывший муж.

Восемь лет — приличный срок. За это время я открыла агентство, закрыла ипотеку и научилась спать одна на кровати шириной два метра. Иногда мне кажется, что я справляюсь слишком хорошо. Строишь себе жизнь по чертежу, доводишь до идеала каждую деталь, а потом стоишь внутри и слушаешь, до чего в ней гулко.

Впрочем, сегодняшний день удался.

Лера роняет коробку с макетами прямо у лифта.

— Яна Андреевна, я сейчас всё соберу.

Она стоит на коленях среди распечаток, и у нее дрожат ресницы. Двадцать три года, первый крупный проект, ночь без сна. Знакомая история.

Я опускаюсь рядом на корточки — в юбке-карандаше зрелище так себе — и складываю листы по порядку.

— Выдохни. И покажи мне охряный вариант.

Она протягивает лист. Я смотрю.

— Его и покажем первым. Остальные положим для приличия.

Лера смотрит на меня так, будто я разрешила ей жить дальше. Она успокаивается. Это единственный управленческий фокус, который работает всегда: дать человеку доказательство его состоятельности ровно за минуту до того, как оно понадобится.

В десять в переговорной сидят шестеро из «Северного дома»: сеть отелей, четырнадцать регионов, бюджет с достойным количеством нулей. Их директор по маркетингу разглядывает охру.

— Слишком смело. Но черт с вами, Корсакова. Берем охру.

Подписываем.

В час дня Лера визжит в коридоре, за что получает выговор и премию — именно в таком порядке. В два курьер привозит букет от клиента: белый, размером с куст сирени, с открыткой «Спасибо». Ставлю его на ресепшен. Дома показывать некому, а здесь хоть люди порадуются.

К пяти появляется Матвей — ноутбук под мышкой, два стакана из кофейни на первом этаже.

— Американо. Без сахара, — он ставит стакан на угол моего стола. — Я отстоял очередь из четырех человек. Считай это подвигом.

— Считаю. Могу выдать грамоту.

— Выдай лучше пропуск в новый офис на постоянной основе. — Он разворачивает экран. — Сеть развел, шлюз поднял, доступы настроил. Осталось решить, кто получит права администратора.

— Ты, конечно.

— А я готовился уговаривать. У меня было три аргумента в мою пользу.

— Прибереги до корпоратива.

Он улыбается и смотрит на меня неотрывно. Матвей вообще слишком часто на меня смотрит. Пять лет назад я вытащила его из истории, где ему светил срок за чужую глупость, и с тех пор он всегда рядом.

— Кстати, — говорит он, закрывая ноутбук, — шестой этаж в нашем новом здании арендует подрядчик. «Радич Инвест», строительство.

Я давлюсь кофе, но тут же беру себя в руки. Фамилия распространенная. В Белграде их, наверное, по три на улицу. А тот Радич давно уехал и возвращаться не собирается.

— Понятно, — говорю я.

Перед выходом стою у зеркала, застегиваю пальто. На шее греется тонкая цепочка. Тяжелое кольцо висит напоминанием о крахе. Я сняла его восемь лет назад, но сохранила. Это память о моей слепоте. Память о дне, когда посторонняя женщина заняла мое место в нашей спальне. Каждое утро застегиваю этот замок. Каждый вечер обещаю себе выбросить.

Прячу золото под свитер, гашу свет.

Садовое стоит.

Восемь вечера, ноябрь, асфальт блестит от мокрого снега, и вся Москва одновременно решила поехать домой. Я двигаюсь метрами. Впереди — цепочка красных огней до самого горизонта, позади — то же самое в зеркале.

Звонит телефон. На экране «Мама».

— Яночка, ты за рулем? Тогда я коротко.

Мама говорит коротко минут двенадцать. Про соседку Валю, у которой протек потолок, про давление, про то, что в четверг она едет к тете Гале и вернется в воскресенье. Я слушаю и вставляю «угу» в нужных местах.

— Ты ела?

— Мам.

— Я же просто спрашиваю.

Мама у меня одна. В смысле — она единственный человек, который звонит мне без повода. Отец ушел, когда мне было девять. Друзья по прошлой жизни остались в прошлой жизни: их отсортировали в тот год очень аккуратно, и я до сих пор помню, кто перестал отвечать первым.

— У меня хорошая новость, — говорю. — Мы подписали «Северный дом».

— Это большой?

— Большой.

— Умница моя, — говорит мама, и в трубке слышно, как она улыбается. — Ты приезжай как-нибудь. Я борщ сварю.

Кладу трубку и включаю радио. Что-то слишком бодрое. Переключаю. Джаз. Переключаю. Женский голос поет на сербском, и я быстро переключаю канал. Тишина в салоне. Дворники ходят туда-сюда.

Пробка наконец трогается. Я сворачиваю на боковую, где всегда свободнее, и минут пять еду почти нормально, километров сорок в час, думая о том, что дома есть паста, вино и новая серия сериала, который я смотрю восьмую неделю.

Перекресток. Зеленый.

Я въезжаю.

Свет справа.

Фары.

Слишком близко.

Визг тормозов.

Удар.

Подушка выстреливает в лицо. Меня бросает вперед и тут же назад.

Машина замирает поперек полосы.

Тихо. Только гудит сигнализация где-то далеко и щелкает поворотник, который я так и не выключила.

Я дышу. Раз, два. Шевелю пальцами — работают. Шеей — больно, но работает. На языке кровь, губа разбита о подушку.

Открываю дверь и выхожу.

Правое крыло помято.

Вот ещё проблемы на мою голову. А ведь какой хороший был день.

Перед бампером стоит черный внедорожник, огромный, с московскими номерами и абсолютно целой мордой.

Закипаю от злости.

— Вы вообще на светофор смотрите? — говорю я, шагая к нему. — Или водите по принципу «еду как хочу»?

Водительская дверь открывается.

Черное пальто. Ботинки в снегу. Мужчина выходит и встает у капота, засунув одну руку в карман.

— Я вызываю ГАИ, — продолжаю я, роясь в сумке. — И страховую. И, честно говоря, мне интересно послушать, что вы им скажете, потому что…

Я поднимаю глаза.

Мир замирает, а потом рушится с треском.

Он стоит в трех шагах. Восемь лет добавили ему линию между бровями. Всё остальное по-прежнему. Рост, разворот плеч, привычка стоять чуть боком, будто мир обязан подстраиваться под угол его взгляда.

— Здравствуй, Яна, — говорит Стефан Радич.

В день развода я думала, что умерла. Но мёртвые не вздрагивают, услышав знакомый голос.

Глава 2. Этажом ниже

Мои пальцы смыкаются на ручке сумки, и руки сводит от напряжения.

Он смотрит сверху вниз, и в этом взгляде столько презрения, что впору отойти на шаг.

Но я стою.

— Ты изменилась, — говорит он.

— А ты вернулся?

— Вернулся.

Снег падает ему на плечи и тает. Он опускает взгляд на мою машину, оценивает ущерб.

— Я оплачу ремонт.

— Сама разберусь.

— Разумеется. — Уголок рта у него приподнимается. — Ты всегда со всем разбиралась сама. Особенно по ночам.

Его наглость обжигает. Изменник смеет рассуждать о моих ночах. Гордость велит молчать. Я хладнокровно смотрю ему в глаза.

Становится трудно дышать.

А потом я вижу, как большой палец его правой руки медленно двигается по основанию безымянного. Туда и обратно. По тому самому месту, где когда-то было кольцо.

Он этого движения даже не замечает.

Зато замечаю я.

— Ты... — начинаю я, но не могу договорить.

— Я, — отвечает он.

И всё. Посреди перекрёстка стоят два взрослых человека с общим прошлым и молчат.

Сзади сигналит машина. За ней вторая. Кто-то опускает стекло и объясняет, что мы перекрыли левую полосу, и делает это в выражениях, которые я потом припомню как самое разумное из услышанного за вечер.

Реальность возвращается вместе с гудками.

— Ты стоишь на проезжей части, — говорит Стефан.

— Я знаю, где я стою.

— Отойди на тротуар.

— Спасибо за заботу. — Я разворачиваюсь к своей машине и достаю телефон. — Мне нужен ваш полис. И права.

Обращение на «вы» получается само. Так проще: у «вас» есть страховая, у «тебя» — только память.

Он пристально на меня смотрит, а потом идет к внедорожнику и открывает бардачок. Возвращается уже с документами. Я фотографирую полис, номера, наши машины, светофор, тормозной след. Вполне получается не думать.

— У тебя кровь, — говорит он.

— Забудь.

— У тебя кровь, Яна.

Я провожу тыльной стороной ладони по губе. На руке остается темная полоса.

Он достаёт из внутреннего кармана пальто платок и протягивает мне.

Рука останавливается на полпути.

Мы оба смотрим на эту руку.

А потом он убирает платок обратно и достает телефон.

— Можно вызвать полицию, — говорит он, — а можем разойтись полюбовно.

— Полюбовно не получится, но полиции, пожалуй, не надо.

Он убирает телефон.

Я иду к своей машине за полисом. Он лежит в бардачке под руководством по эксплуатации, я это знаю, но пальцы у меня заняты дрожью, и я вываливаю на сиденье салфетки, зарядку и чек из химчистки за март. Полис оказывается на самом дне. Разумеется.

Когда я выпрямляюсь, мимо на скорости идет фургон доставки — водитель объезжает нас по встречной и берет слишком близко к моей открытой двери.

Стефан оказывается рядом и резко дёргает меня за локоть.

— Склони се! — рявкает Стефан над ухом. — Луда жено!

Сумасшедшая женщина. Такой он меня всегда и считал.

Он держит меня за локоть еще секунду, а потом отпускает.

Восемь лет назад я выучила простое правило: сербский появляется в двух случаях. Когда он в бешенстве и когда ему страшно. В остальное время он говорит по-русски лучше, чем я.

Мы стоим у машины и делаем вид, что ничего не было.

— Сядь в машину, — говорит он. — Так будет проще.

— Обойдусь.

— Как хочешь.

Он идет к внедорожнику, открывает пассажирскую дверь и оставляет ее распахнутой. Из салона тянет теплом. Через минуту я всё-таки сажусь боком на край сиденья, потому что ноги у меня в туфлях, а не в чем-то разумном.

Он возвращается, останавливается у двери и, глядя куда-то в сторону светофора, протягивает мне бутылку воды.

Беру бутылку. Говорю «спасибо» так, чтобы прозвучало как «отойдите».

Заполняем документы.

И всё. Ни спора, ни звонка юристу.

А мне, оказывается, нужен был спор. Я к нему готовилась. У меня внутри лежала целая заготовленная речь, и теперь ее некуда деть.

— Тебе нужно в больницу, — говорит Стефан.

— Я сама решу, куда мне нужно.

Стефан подписывает документы.

— Ты всё-таки поменяла фамилию, — спрашивает он.

Он ведь до этой минуты не знал. Восемь лет назад я подписывала документы как Радич, а как только он уехал пошла менять паспорт, потому что жить с его фамилией было всё равно что жить с ножом у горла.

Эвакуатор приходит, когда уже темнеет. Мою машину грузят, и она уезжает с задранным носом, помятая, нелепая, единственная пострадавшая сторона за весь вечер.

Я вызываю такси. Приложение обещает семь минут.

— Я тебя отвезу, — говорит Стефан.

— Такси уже едет.

— Яна.

— Стефан. — Я впервые за вечер произношу его имя вслух. — Мы всё оформили. Страховая разберётся. Дальше нам общаться незачем.

Он смотрит на меня долго. На его плечах лежит снег.

— Незачем, — повторяет он.

Потом идет к своей машине, открывает дверь и останавливается.

— Значит, ты всё-таки осталась в Москве, — говорит он. — А я слышал, ты уехала.

— Мне некуда было ехать.

— Странно.

Он садится. Двигатель заводится с первого раза, фары бьют по мокрому асфальту, и черный внедорожник уходит в сторону Курского.

Я стою на тротуаре с бутылкой воды в руке. Такси приезжает через минуту.

Всю дорогу до дома я повторяю себе одно: Москва большая, и больше мы никогда не увидимся.

Дома я выбрасываю бутылку в мусорное ведро.

Потом ставлю будильник на семь и ложусь спать.

В понедельник приезжаю в восемь пятнадцать на прокатной машине, потому что моя в ремонте. Место сорок один, третий столб, разметка стерлась еще прошлой зимой.

В багажнике лежит коробка с макетами, в руке стакан из кофейни через дорогу, где бариста пишет на крышке «Я.К.» и рисует восклицательный знак. Лера в чате пишет, что кофемашина снова сломана, а она уже, конечно, вызвала мастера. Отвечаю ей смайликом.

Восьмой год я строю свою жизнь. Сегодня понедельник, у меня прекрасный контракт и разбитая губа, которая почти зажила.

Вращающаяся дверь, мрамор, знакомый гул вентиляции.

Дальше происходит что-то странное.

Обычно в восемь пятнадцать здесь пусто: охранник Валерий Петрович с кроссвордом, девушка на ресепшене с телефоном и запах кофе с первого этажа. Сегодня у турникетов стоят коробки в четыре ряда, двое в спецовках катят по мрамору тележку.

— Доброе утро, Яна Андреевна, — говорит Валерий Петрович, отрываясь от планшета. — Осторожнее слева, там разгрузка.

Я отхожу левее.

И оказываюсь рядом с тележкой. На ней офисные кресла под пленкой, на пленке — стикеры транспортной компании.

И еще один. Синий, с диагональю.

«Радич Инвест».

Стакан у меня в руке становится очень горячим.

Матвей говорил про шестой этаж, но тогда я подумать не могла, что это он.

Разворачиваюсь к ресепшену.

Вращающаяся дверь за спиной делает оборот.

И я слышу голос.

— Шестой этаж, — говорит Валерий Петрович. — Господин Радич? Ваша карта готова.

Поворачиваюсь.

Стефан стоит в трех метрах, с телефоном у уха и молчит, глядя на меня.

Телефон в его руке продолжает что-то спрашивать.

— Яна Андреевна, вам письмо оставили, заберете? — окликает девушка с ресепшена. — И лифт только левый работает, правый до обеда закрыли.

Мы стоим и смотрим друг на друга.

Створки лифта разъезжаются.

Стефан опускает телефон.

— После вас, — говорит он.

Глава 3. Этажом выше

Стефан

Она заходит в лифт первой. Спина прямая, в руке стаканчик черного кофе. Взгляд — строго в зеркало напротив.

Я захожу следом. Жму шестой. Кнопка седьмого уже горит.

Двери смыкаются. В кабине зеркала по трём стенам, и это отдельный вид пытки: куда ни посмотри, везде она. Слева, справа, за спиной. Восемь лет я строил жизнь так, чтобы Яны Корсаковой не было ни в одном отражении, и вот пожалуйста — три штуки разом, в замкнутом ящике шириной полтора метра.

Корсакова. Теперь Корсакова. Я узнал об этом вчера, когда увидел её данные, и всю ночь эта фамилия стояла у меня поперёк горла.

Я медленно поправляю запонку, старательно изображая скуку.

— Я въезжаю в офис, который арендовал полгода назад.

Она молчит. Стакан в её руке чуть поворачивается — на нём маркером написано «Я.К.» с восклицательным знаком. Кто-то в кофейне через дорогу знает её инициалы. У неё есть жизнь, где ей рисуют на стаканах восклицательные знаки. И меня в этой жизни нет. Это правильно. И это бесит.

Лифт останавливается на третьем. Заходит парень в спецовке с мотком кабеля, смотрит на нас двоих, чувствует что-то и утыкается в телефон. Мудрое решение.

Я ловлю себя на том, что верчу большим пальцем по основанию безымянного. Кольца там нет восемь лет.

Убираю руку в карман.

Третий, четвёртый, пятый. Парень выходит.Мы снова вдвоём.

— Шестой, — объявляет женский голос из динамика.

Двери открываются. Я делаю шаг и оборачиваюсь — сам не знаю зачем.

— Хороший офис, — говорю. — Окна на воду.

— На седьмом вид лучше.

Двери закрываются раньше, чем я успеваю ответить.

Мой этаж — это коробки, провода и двенадцать человек, которые изображают бурную деятельность, потому что приехал я. Данила, мой зам по строительному блоку, встречает меня у входа с планшетом и лицом человека, который спал четыре часа.

— Стефан, по гостиничному проекту есть вопрос. Срочный.

— Через минуту.

— Он правда срочный.

Я иду в угловой кабинет, где ещё пахнет краской и стоит стол без единой бумаги. Сажусь. Данила кладёт передо мной папку.

— «Северный дом», — говорит он. — Сеть, четырнадцать регионов. Мы заходим в проект как генподрядчик, ты в курсе. Так вот, брендинг и весь визуальный пакет сети ведёт подрядчик заказчика. Агентство. Они уже подписали контракт, на прошлой неделе.

— И?

— И без их макетов мы не можем запускать айдентику объектов. Фасады, навигация, входные группы — всё завязано на их гайдлайн. Мы зависим от их сроков. А сроки у нас горят.

— Название агентства.

Данила листает.

— «Корсакова Брендинг». Владелица — Корсакова Яна Андреевна. Сидит, кстати, прямо над нами, седьмой этаж, вот совпадение.

Я смотрю на папку.

Есть у судьбы такое чувство юмора — тяжёлое, как самосвал. Женщина, из-за которой я восемь лет назад собрал чемодан и уехал из страны, теперь держит в руках деталь, без которой стоит мой проект.

— Стефан? Ты чего?

— Ничего. — Я открываю папку. — Дай финансовую справку по этому агентству.

Данила уходит и возвращается через десять минут с распечаткой. Я читаю.

Читаю внимательно.

Она построила крепкую компанию. Обороты ровные, репутация чистая, клиенты приличные. Одна деталь: полгода назад она взяла кредит под расширение. Второй офис, новое оборудование, штат. Кредит обеспечен долей в компании. Платежи расписаны на три года вперёд, и всё держится на выручке, а выручка — на крупных контрактах.

Таких, как «Северный дом».

Я сижу и смотрю на цифры, и в голове тихо и методично складывается план. Заказчик — сеть отелей. Генподрядчик — я. Мне достаточно намекнуть заказчику, что сроки поставки макетов срывают весь график строительства, что агентство не тянет, что нужен подрядчик посерьёзнее. Одно слово в нужное ухо — и контракт уходит. Выручка проседает. Кредит повисает. Через полгода я могу купить «Корсакова Брендинг» целиком, вместе со столом, за которым она сидит, и стаканом с восклицательным знаком.

Могу.

Я закрываю папку.

Разумный человек на моём месте отказался бы от этой мысли. Взрослый мужчина, глава холдинга, который восемь лет твердит себе, что вылечился, посмотрел бы на эту женщину сверху вниз и прошёл мимо. Заключил бы с ней вежливый деловой договор, получил свои макеты в срок и забыл, как её зовут.

Но я не разумный человек. Я это выяснил восемь лет назад, стоя в дверях спальни в четыре утра.

Память услужливо подсовывает кадр. Она у меня всегда наготове, эта картинка, я даже вызывать её не должен — сама приходит. Смятая постель. Чужой пиджак на стуле. Её волосы на подушке. И её наглое притворство, когда на следующий день она сделала вид, что ничего не случилось.

Восемь лет прошло, а я до сих пор помню это в деталях.

Люди говорят: время лечит. Люди врут. Время просто учит носить рану так, чтобы её не было видно из-под пиджака.

— Данила.

Он заглядывает.

— Организуй встречу с «Корсакова Брендинг». По гостиничному проекту, координация сроков. Официально, с их стороны — владелица, с нашей — я.

— Ты сам пойдёшь? Обычно такие вещи ведёт проектный отдел.

— Сам.

Он смотрит на меня секунду дольше, чем нужно. Данила работает со мной шесть лет, он знает мою манеру и понимает, что глава холдинга не ходит лично согласовывать графики поставки макетов. Но он также знает, что вопросы мне задают только один раз.

— Понял. Когда?

— На этой неделе. И, Данила. — Я подвигаю к нему папку. — Подними, кто ещё на рынке делает брендинг гостиничных сетей.

Он выходит.

Я встаю, подхожу к окну. Мой этаж действительно с видом на воду. Река свинцовая, набережная в мокром снегу, редкие люди под зонтами. Красиво.

Над головой у меня — потолок. Бетонное перекрытие, за ним — седьмой этаж. Там — она. Ходит сейчас, пьёт свой кофе с восклицательным знаком, живёт свою построенную без меня жизнь.

Я потираю большим пальцем основание безымянного.

На этот раз замечаю сразу. И не убираю руку.

Пусть.

Восемь лет я внимательно следил, чтобы между нами были страны. Теперь между нами одно бетонное перекрытие толщиной двадцать сантиметров. И впервые за очень долгое время я точно знаю, чем займусь в Москве.

Звонит внутренний телефон. Данила, коротко:

— Стефан, встречу подтвердили. Четверг, десять утра, их переговорная. Госпожа Корсакова просила передать дословно.

— Передавай.

— «У нас говорят на языке заказчика, а не подрядчика. Пусть поднимется к нам».

Я кладу трубку.

И впервые за восемь лет ловлю себя на том, что улыбаюсь без злости.

Четверг. Десять утра. Этажом выше.

Глава 4. Вода с лимоном

Яна

К четвергу я готовлюсь как к тендеру.

В переговорной убрано. Кофемашина починена. Лера предупреждена, что во время встречи заходит только по вызову. Я надеваю серый костюм, в котором похожа на человека, с которым шутки плохи, — и сажусь во главе стола за двадцать минут до срока. Ставлю ноутбук. Раскладываю распечатки веером, как карты. Проверяю, что стул напротив стоит спиной к окну: пусть свет бьёт ему в глаза, а не мне.

Мелко? Возможно. Но восемь лет назад этот человек выиграл у меня всё, не потратив ни единого аргумента, и с тех пор я предпочитаю выигрывать хотя бы расстановку мебели.

В девять пятьдесят восемь в дверь стучат.

Он входит один. В костюме без галстука, с одной кожаной папкой под мышкой. И маленькой бутылкой воды в кармане. Оглядывает переговорную и замечает и разложенные веером бумаги, и стул.

Уголок рта у него приподнимается.

Он обходит стол и садится не напротив, а сбоку от меня. Через угол. Туда, где свет из окна ему не мешает и где между нами метр вместо трёх.

Первый раунд — за ним.

— Госпожа Корсакова, — говорит он.

— Господин Радич.

— Спасибо, что нашли время.

— У нас говорят на языке заказчика. — Я открываю ноутбук. — А заказчик у нас общий. «Северный дом».

— Именно поэтому я здесь.

Он кладёт папку на стол, но не открывает. Складывает руки. Смотрит на меня так, будто мы сели играть в шахматы, и он уже видит партию на десять ходов вперёд, а мне сообщать об этом считает излишним.

Я включаю презентацию. График поставки макетов, этапы, дедлайны. Говорю спокойно и по делу. Пункт, срок, зона ответственности. Он слушает. Слушает внимательно — так, как умеет только он: не перебивая, не кивая, просто впитывая, и от этого внимания у меня по коже идут мурашки.

— Ваш блок зависит от нашего гайдлайна, — заканчиваю я. — Мы отдаём пакет по объектам первой очереди пятнадцатого декабря. Ваши фасады и навигация стартуют с этой даты. Всё расписано. Вопросов быть не должно.

— Один есть.

— Слушаю.

— Пятнадцатое декабря — это дата, к которой вы отдаёте макеты. А если ваш ключевой дизайнер сляжет с гриппом десятого? Резерв у вас какой?

Хороший вопрос. Раздражающе хороший. Я объясняю про распределённую команду и дублирование по критическим задачам. Он слушает, потом задаёт следующий вопрос. И следующий. И я вдруг понимаю, что мы уже двадцать минут говорим о деле, о настоящем деле, о сроках и рисках, и что это первый за восемь лет разговор с ним, в котором мне не хочется ни ударить его, ни расплакаться.

К середине разговора становится сухо в горле. Я тянусь к телефону вызвать Леру, чтобы принесла воды.

К моему локтю подвигается пластиковая бутылка.

Вода с лимоном.

Я даже не заметила, когда он её достал из кармана.

Вода с лимоном. Восемь лет назад он всегда покупал мне такую воду, потому что знал, что я её люблю.

Мы оба смотрим на бутылку.

Я беру её. Не потому, что хочу пить — теперь уже точно расхотелось, — а потому что не взять означало бы признать, что эта бутылка что-то значит.

— Спасибо, — говорю.

— Не за что. — Большой палец идёт к основанию безымянного, замирает на полпути, возвращается на стол. — Продолжим.

Мы продолжаем. Но что-то изменилось, и мы оба это чувствуем, и оба делаем вид, что нет.

К одиннадцати мы проходим весь график. Он раскрывает наконец свою папку — там встречные сроки его блока, аккуратные, выверенные. Наши документы ложатся рядом на стол, его и мои, и совпадают по датам почти идеально, будто их писал один человек. Я смотрю на два листа впритык и отгоняю мысль, которая мне тут совершенно ни к чему.

— Значит, договорились, — говорю я. — Пятнадцатое декабря. Ваши люди работают от нашего пакета.

— Договорились.

Но он почему-то не встаёт. Складывает руки, смотрит на меня, и деловое выражение сходит с его лица.

— Ты хорошо это построила, — говорит он тихо. — Агентство. Команду. Я смотрел цифры. Аккуратно, умно, с запасом прочности.