Картограф для заблудившихся

— Нюра? — спросил Гнат.

Сестра коснулась прорехи указательным пальцем.

— Надо зашить.

— Потом.

— Сейчас. Тут два стежка.

Она сняла с пояса игольник. Вытащила иглу, попыталась вдеть нитку и не попала в ушко. Попробовала ещё раз. Нитка дрожала, расщеплялась на конце. Анфиса облизнула её, сощурилась и снова промахнулась.

— Дай, — сказал Гнат.

— Молчи.

Она повернулась к свету. Игла выпала из пальцев. Анфиса наклонилась, нашла её на мокром камне и укололась, когда поднимала.

На подушечке большого пальца выступила кровь.

— Что с тобой? — спросил брат.

— Замёрзла.

Но день был тёплый. Ярина видела, как Анфиса держит иглу: всей ладонью, почти как гвоздь. Так держал бы человек, который знает назначение вещи и ни разу не шил.

— Давно занимаешься шитьём? — спросила Ярина.

— Десять лет. У меня мастерская на Гончарной.

— Вдень нитку.

— Я вдену.

Анфиса взяла новую нить. На четвёртой попытке та вошла в ушко, но женщина не смогла завязать узел. Пальцы складывали конец не с той стороны, тянули слишком рано. Она рассердилась, обмотала нитку вокруг указательного пальца и затянула простую петлю.

— Зашей прореху, — сказала Ярина.

Анфиса проткнула кожу с лица. Игла прошла в шерсть, ушла в сторону и вышла в двух пальцах от края. Женщина дёрнула её обратно, оставив длинную царапину.

— Кожа мокрая, — прошептала она.

— Ты шила её сама, — сказал Гнат. — В тот год после отца. Только что напомнила.

— Я помню безрукавку.

— Тогда зашей.

Анфиса опустила руки.

Аглая осторожно забрала иглу.

— Расскажи, у кого училась.

— У тётки Златы. На Гончарной, рядом с печной лавкой.

— Сколько?

— Два года. Первый на подхвате, второй за станком.

— Что было в первый год?

Анфиса нахмурилась.

— Пришла к ней после отцовской смерти. Она велела распарывать старые рубахи, чтобы не портила новую ткань. Потом посадила за…

Она коснулась виска.

— За что?

— Я не помню.

— А второй год?

— Помню. Злата дала заказ на шесть рубах для лодочников. Я уже умела кроить, только боялась дорогого полотна.

— Откуда умела?

— Из первого года.

— Что делала в первом?

Анфиса смотрела на иглу в ладони Аглаи.

— Ничего.

Ответ прозвучал так тихо, что люди за меловой чертой подались вперёд.

— Целый год ничего, — повторила она. — После похорон пришла к Злате. Потом сразу шесть рубах. Между ними пусто.

Гнат отступил от сестры.

— Нет.

— Я помню тебя в западных ямах, — сказала Анфиса. — Приносила еду. Зашила эту безрукавку. Но не помню, как научилась держать иглу.

— Нет, — повторил он. — Ты не входила в лес.

— Не входила.

— Ты не соглашалась.

Анфиса посмотрела на Демьяна.

Старший цеха стоял неподвижно, но пальцы на красном футляре побелели.

Ярина вспомнила домашний счёт. «Семейный спасательный запас. Один год. Учтено ранее». Не имя. Не подпись. Не выбранное умение. Семья как сундук, из которого можно взять то, что понадобится дороге.

— На вчерашней карте были имена семерых? — спросила она.

— Были, — ответил Мирон. — Только тех, кто вошёл.

— Родственники?

— Нет.

— Тогда кто добавил Анфису?

Демьян повернул голову к лесу.

— Пока лист не найден, мы не знаем, добавил ли её человек.

— Лес сам выбрал сестру?

— Лес выбирает возможную цену из названного запаса.

— Какого запаса?

Он промолчал.

— Анфиса, — спросила Ярина, не отводя от него глаз, — в ваших домашних счетах есть строка о спасательном запасе?

Женщина вытерла кровь о юбку.

— Каждый год. За цеховую защиту Гната. Мы платим медью.

— Только медью?

— Так написано.

— Кто подписывает?

— Сначала мама. Потом я, когда дом перешёл мне.

— Ты давала согласие отдать год швейного учения?

— Нет.

— Разрешала Гнату назвать тебя плательщицей?

— Нет.

— Я её не называл! — крикнул Гнат.

Лес ответил далеко за стеной сухим треском, будто сломалась большая ветка.

Мирон велел закрыть ворота. Стражники потянули створки, оставив узкую щель для шести углежогов, которые всё ещё могли выйти по вчерашней дороге.

— Не произноси решений в сторону кромки, — сказал он Гнату. — Даже справедливых.

— А где мне их произносить? — Гнат показал на сестру. — Она десять лет кормила дом иглой. Теперь держит её как шило. Где мне сказать, что я не брал её год?

— Здесь, — ответила Ярина. — Перед людьми. И мы запишем это обычными чернилами.

Она попросила у стражника журнал ворот. На чистой странице написала дату, время и имя вернувшегося. Записала: Гнат Огневик утратил умение строить и вести угольницу, сохранив память о людях и событиях вокруг года учения. Анфиса Огневик, не входившая в лес, утратила память о первом годе обучения шитью и телесный навык, опиравшийся на тот год. Согласия не давала. Брат её плательщицей не называл.

— Свидетели, — сказала Ярина.

Аглая поставила имя первой. Затем Мирон. Стражник. Гнат вывел подпись слишком сильно, прорвав бумагу. Анфиса долго смотрела на перо.

— Я смогу подписаться, — сказала она.

Она взяла его привычно. Письмо не было шитьём. Буквы получились ровными.

Демьян не подошёл.

— Ваша подпись, — потребовала Ярина.

— Под чем?

— Под тем, что вы видели.

— Я видел два нарушения памяти. Причину установит цех.

— Вы только что объяснили цену.

— Объяснил известный закон. Не эту запись.

— Тогда подпишите известный закон: один получает дорогу, другой платит.

— Не в уличном журнале.

— Понятно.

Ярина вернула перо стражнику. Отказ она тоже записала, не добавив ни обвинения, ни догадки.

Из-за ворот донёсся голос. Створки раскрыли, и по дороге вышли остальные шесть углежогов. Они шли вместе, поддерживая самого старого под локти. У одного был вчерашний лист, свёрнутый рисунком наружу.

Гнат бросился к ним, но у самой черты остановился по окрику Мирона.

— Сначала имена! — потребовал ходок.

Каждый назвался. Все семеро были живы. На вопросы отвечали связно. Старый углежог передал карту Ярине.

Вчерашние линии остались на месте, однако от серого камня расходились семь полос. Шесть снова сходились перед столбом. Средняя, по которой вышел Гнат, пересекала тускло-красную строку у нижнего края.

Ярина развернула лист полностью.

Платёжная строка была написана её рукой.

Она узнала наклон букв, короткий хвост у «у», привычку соединять «м» со следующей гласной. Текст гласил: «За отдельный выход Гната Огневика — год первого учения Анфисы Огневик, швейное ремесло».

— Я этого не писала, — сказала Ярина.

Мирон наклонился к листу.

— Вчера строки не было.

— Почерк ваш, — заметил Демьян.

— Мой. Рука не моя.

Гнат попытался вырвать карту. Ярина подняла её выше.

— Не трогай. Это свидетельство.

— Там имя сестры.

— Поэтому и не трогай.

Анфиса подошла ближе. Она прочла строку один раз, затем второй.

— Почему отдельный выход? Мы все вышли.

Никто не ответил.

Ярина изучила оборот. Под слоем связующей смеси проступал цеховой водяной знак. Вчера она брала лист из своей пачки, без знака старшего. Значит, бумага тоже изменилась или была подменена после входа.

В нижнем углу виднелись три тонких луча.

Принят. Отвергнут. Взят в счёт.

Третий луч потемнел.

— Запечатайте лист, — сказала Ярина Мирону. — Не в футляр старшего. В воротный ящик, двумя печатями: вашей и Аглаи.

Демьян сделал шаг вперёд.

— Спасательные карты принадлежат цеху.

— Эта карта носит мой почерк и забрала чужой год без согласия. До разбора она останется у свидетелей.

— Вы не имеете права изымать цеховую работу.

— А вы имеете право изымать учение Анфисы?

Толпа загудела. Демьян оглядел людей и остановился. Ярина понимала: он отступил не перед доводом, а перед числом свидетелей.

Мирон принёс деревянный ящик для спорных дорожных знаков. Аглая вложила туда карту, не касаясь красной строки голой рукой. Две восковые печати легли на крышку.

— До вечернего разбора, — сказал Демьян. — Потом я заберу лист в цеховой архив.

— Если все свидетели согласятся, — ответила Ярина.

Он посмотрел на неё так, словно она только что испортила дорогу, по которой город ходил много лет.

Анфиса тем временем подобрала упавшую иглу. Повертела её и спрятала в игольник.

— Что теперь? — спросил Гнат.

— Теперь ты не пойдёшь к угольнице, пока не научишься заново, — сказала Аглая. — А Анфиса не возьмёт заказ с дорогой тканью. Начнёте с безопасной работы.

— У меня заказы на месяц.

— Я знаю, — сказал Гнат. — Я помогу.

Сестра резко повернулась к нему.

— Чем? Ты тоже не умеешь своего.

Он опустил глаза.

— Тогда буду носить, считать, договариваться.

— Считать умею я.

— Хорошо. Скажешь, что делать.

В его голосе не было прежней уверенности. Только готовность остаться рядом с задачей, которую он не мог решить за неё.

Ярина подумала о Кире, который вёл весь домовой счёт, пока она называла себя единственной кормилицей. Об Олесе, чьи заказы она всё ещё считала ненадёжным подспорьем. Она защищала их так усердно, что порой не замечала сделанного ими. Демьян называл похожую слепоту общим согласием семьи.

Но мысль была слишком удобной, чтобы сразу признать её справедливой. Ярина отложила её, как откладывала непроверенный путь.

— Возьми, — сказала Анфиса.

Она протянула ей игольник.

— Зачем?

— Чтобы на разборе никто не сказал, будто я всегда была неумёхой. Там мои иглы, мой напёрсток и кусок работы. Я вчера его дошивала.

Внутри лежал медный напёрсток, три иглы и лоскут тонкого синего сукна. Половина края была обшита крошечными одинаковыми стежками. Последние два путались, один стягивал ткань в складку.

Граница утраты проходила на виду.

— Я верну, — пообещала Ярина.

— Лучше верните умение.

— Память о взятом годе я вернуть не могу.

Анфиса побледнела, но не отвернулась.

— Тогда не врите, что можете.

— Не буду. Можно научиться снова. Это не то же самое, что вернуть отнятое.

— Сколько времени?

— Не знаю.

— Вот это запишите тоже.

Ярина добавила фразу в воротный журнал: последствия и срок повторного обучения неизвестны.

Когда углежогов повели на осмотр, Гнат и Анфиса ушли рядом, но не держались друг за друга. Между ними оставалось расстояние в полшага — достаточно близко для помощи и достаточно далеко, чтобы каждый шёл сам.

Демьян дождался, пока площадь опустеет.

— Вы сделали из несчастья обвинение, — сказал он.

— Нет. Я сделала запись.

— Толпа не различает их.

— Тогда вечером различим по пунктам. Кто подготовил бумагу с вашим знаком? Как на ней появился мой почерк? Почему карта выбрала женщину, которая не давала согласия? И что означает семейный запас?

— Вы получите ответы, когда закончите поисковый лист.

— Теперь это одно дело.

— Это два дела. В лесу двадцать один человек. Если вы задержите работу ради счётов, их цена будет выше одного швейного года.

— Значит, надо спешить и потому не спрашивать, чьи годы вы внесёте следующими?

— Надо понимать порядок бед. Сначала живые, потом виноватые.

— А Анфиса к какой части относится?

Демьян не ответил. Он повернулся к закрытым воротам, за которыми лес удерживал артель.

— До разлива меньше шести дней, — произнёс он. — К вечеру мне нужен лист.

— К вечеру вам будут нужны подписи тех, чьи умения вы хотите назвать.

— Тогда соберите их.

— Поимённо.

— Если успеете.

Он ушёл, оставив красный футляр под мышкой.

Ярина вернулась в мастерскую. Лют сидел у конторки и исписал четыре страницы обычными чернилами. Поисковый лист под сукном не изменился.

— Кто вышел? — спросил он.

— Все семеро углежогов. Один потерял ремесло. Его сестра, не входившая в лес, потеряла год учения шитью.

Лют медленно положил перо.

— Как сестра?

— Её имя появилось на карте моим почерком.

— Вы написали?

— Нет.

— Тогда кто?

Ярина сняла сукно с поискового листа. Белая полоса у обрыва следов стала шире. На её краю проступили едва заметные буквы, словно бумага запомнила разговор у ворот.

Пока можно было разобрать только начало.

«За первый…»

Ярина не коснулась строки.

— Закрой ставни, — сказала она. — Принеси журнал всех выданных листов за этот месяц. И позови Кира.

— Вашего брата?

— Он лучше меня читает семейные счета.

Лют побежал выполнять поручение.

Ярина осталась перед картой. Вчера она считала главной опасностью лес, который превращал слова в дороги. Теперь опаснее оказался лист, способный говорить её рукой.

На медной пластинке Руты всё ещё было одно слово.

Пусть.

Ярина перевернула её царапинами вниз. Ни лес, ни цех не должны были заканчивать эту фразу за тех, кому предстояло платить.

Глава 5. Старший цеха

Кир пришёл в мастерскую с домашним счётом под рубахой и корзиной хлеба в руке.

— Лют сказал, ты зовёшь меня как счётчика, — произнёс он вместо приветствия. — Поэтому хлеб взял как брат. Счётчик потребовал бы плату за срочность.

Ярина заперла дверь за ним.

— Сколько?

— Два медяка и право сказать «я предупреждал» один раз.

— Дорого.

— Тогда сначала поешь.

Он поставил корзину рядом с тремя испорченными листами и осмотрел мастерскую. Лют сидел у дальней стены с журналом выдачи карт. На конторке лежала медная пластинка Руты. Поисковый лист Ярина накрыла двумя слоями сукна и прижала углы гирями, но даже так ей казалось, что незаконченная строка под тканью продолжает расти.

Кир выслушал рассказ о Гнате и Анфисе без единого вопроса. Только после слов о почерке Ярины попросил показать домашний счёт.

— Я думала, он у тебя.

— Он и был у меня. Потом ты понесла его к Демьяну.

Ярина вспомнила, как вернулась из цеха, положила книгу на кухонный стол и почти сразу ушла к воротам. Кир забрал её оттуда.

Он раскрыл счёт на строке о семейном запасе. Бумага в этом месте была тоньше, чем на соседних страницах. Кир поднёс лист к окну.

— Видишь?

Ярина увидела две строки. Верхняя читалась ясно: «Семейный спасательный запас. Один год. Учтено ранее». Под ней, в самой толще бумаги, проходила другая запись, будто её не стёрли, а утопили в волокнах.

— Можешь разобрать?

— Последнее слово похоже на «мерный».

У Ярины похолодели пальцы.

— Мерный год.

— Что это?

— Год, когда ученик учится масштабу. Не рисовать линии, а соотносить их с землёй.

— Твой?

— В нашей семье больше нет картографов.

Кир повернул книгу под другим углом. Скрытая строка проявилась лучше: «…случае нужды… мерный год».

— Похоже не на старую оплату отца, — сказал он. — Похоже на обещание будущей.

— Демьян сказал, что запись закрыта.

— Он сказал или показал?

— Сказал.

Кир посмотрел на неё поверх страницы.

— Вот моё право сказать «я предупреждал».

— Ты предупреждал о счёте, не о лжи.

— Сойдёт за половину права. Вторую оставлю на вечер.

Ярина ожидала упрёка за то, что не принесла книгу брату сразу. Кир вместо этого взял обычную бумагу и начал переписывать видимые строки за последние двенадцать лет. Плату за цеховую защиту семья вносила каждую осень: сначала серебром, потом медью и работой, в голодный год — железом из отцовской кузницы. Напротив трёх лет стояли маленькие знаки, похожие на закрытые глаза.

— Ты знаешь их? — спросил Кир.

— Цеховая помета отсрочки.

— В хозяйственных книгах это означает переход остатка на следующий срок. Не закрытие.

Лют поднял голову от журнала.

— У нас тоже. Если бумагу или тушь выдали с отсрочкой, знак повторяют, пока не заплатят.

— Здесь не повторён, — сказала Ярина.

— Значит, остаток перенесли не в видимую строку, — ответил Кир.

Он произнёс это спокойно, как говорил о мешке муки, который лавочник записал не в тот столбец. Но Ярина слышала за числами другое: три года, когда дом Вежей не мог платить цеху полностью; отец после травмы; она сама ещё не мастер; два младших брата, которых надо было кормить. Кто-то превратил недостачу в право на её мерный год.

— У Огневиков нужно проверить такой же счёт, — сказала она.

— И у семей артельщиков.

— Сначала у Огневиков. Нам нужен доказанный случай.

— А двадцать один человек в лесу — недоказанный?

Вопрос прозвучал почти словами Демьяна, но Кир вложил в него иной смысл.

— Если их семьи уже записаны запасом, надо предупредить до того, как мы свяжем лист, — добавил он.

Ярина кивнула.

— Пойдёшь со мной на разбор?

— Ты зовёшь как брата или счётчика?

— Как человека, чьё имя могли утопить в нашем счёте.

Кир закрыл книгу.

— Тогда пойду бесплатно.

К вечернему колоколу зал цеха оказался полон. За длинным столом сидели семеро мастеров карт, двое ходоков и хранительница бумаги. У стены разместились Гнат с Анфисой, Аглая, Мирон и трое углежогов, вышедших вместе с Гнатом. Семьи живичной артели не позвали. Демьян объяснил стражнику у двери, что разбирают отдельную карту и лишние свидетели помешают.

Ярина вошла с Киром. Лют нёс копию воротной записи. Оригинал спорного листа остался в ящике под двумя печатями.

— Членам семьи здесь делать нечего, — сказал Демьян, увидев Кира.

— Тогда строке «семейный запас» тоже, — ответил Кир.

Он положил домашний счёт перед старшим.

Демьян не открыл книгу.

— Садитесь оба.

Разбор начался с показаний Гната. Он ещё раз рассказал о сером камне, семи полосах и надписи, велевшей каждому идти отдельно. На вопрос, почему подчинился, ответил просто:

— Потому что карта Ярины Вежи вывела нас на поляну. Я ей верил.

Ярина почувствовала тяжесть чужого доверия почти телом. Оно было настоящим материалом дороги, таким же, как бумага и тушь. Значит, его тоже можно было подделать её почерком.

Анфиса показала руки. По просьбе одного из мастеров попыталась обметать край принесённого лоскута. Игла дважды ушла мимо ткани. Женщина не оправдывалась. Закончив, положила рядом вчерашний шов и сегодняшний. Разница была яснее любого объяснения.

— Год обучения утрачен, — подтвердил Демьян. — Навык нарушен. Повторное обучение возможно.

— Кем назначена цена? — спросила Анфиса.

— Это и устанавливаем.

— Нет. Вы устанавливаете, что я не притворяюсь. Это уже установила Аглая. Я спрашиваю, кто взял мой год.

Демьян повернулся к хранительнице.

— Принесите книгу защиты семьи Огневиков.

Хранительница достала из шкафа узкий том. На корешке стоял знак угольного кургана. Демьян раскрыл его на закладке.

— После смерти главы дома мать Гната и Анфисы вступила в цеховой круг взаимного спасения. Вот её подпись.

— Мне было пятнадцать, — сказала Анфиса.

— Гнату семнадцать. Дом получал защиту двенадцать лет.

— Мы платили каждый год.

— Медью вы оплачивали составление обычных дорог. Для спасательной карты участники круга вносили общий запас умения.

Гнат ударил ладонью по столу.

— Мне никто этого не говорил.

— Твоя мать знала.

— Мама умерла шесть лет назад.

— Соглашение дома осталось.

Кир наклонился к книге.

— Покажите продолжение после подписи.

Демьян придержал страницу.

— Вы не мастер цеха.

— Я веду семейные счета. И вижу, что текст дописан другими чернилами.

По залу прошёл шорох. Демьян убрал руку.

Нижняя половина записи была темнее. Там перечислялись возможные умения: углежжение Гната, шитьё Анфисы, печное дело умершего дяди. Возле шитья стояла отметка «первый год, пригоден». Дата была прошлогодняя.

Анфиса подошла к столу.

— Кто это написал?

— Хранитель цеха обновляет запас ежегодно, — сказал Демьян.

— Кто приходил ко мне и спрашивал, пригоден ли мой первый год?

— Никто. Сведения берут из податной книги и ремесленных списков.

— Значит, вы не получили согласие.

— Получено согласие дома.

— От умершей матери на моё нынешнее ремесло?

— Дом продолжил пользоваться защитой и вносить плату. Это подтверждение договора.

Кир открыл счёт Вежей рядом с книгой Огневиков.

— В наших записях медь тоже названа платой за цеховую защиту. Ни слова об умениях.

— Полные условия хранятся в цехе, — ответил Демьян.

— Очень удобно для условий, которые семья не видит.

Один из старших мастеров, сухой седой человек по имени Ратибор Грань, поднял ладонь.

— Давайте не смешивать. Круг спасения существовал ещё до Демьяна. Без общего запаса мы потеряли бы десятки людей.

— Я не спрашиваю, сколько спасли, — сказала Ярина. — Я спрашиваю, кто мог распоряжаться чужим годом.

— Семья могла.

— Какая семья? Умершая мать? Брат, не знавший условий? Цеховой хранитель, выписавший умение из податной книги?

Ратибор нахмурился.

— Если требовать отдельную подпись перед каждым выходом, человек погибнет, пока мы соберём родню.

— Тогда собирайте согласие заранее и называйте, на что именно.

— Люди откажутся.

— Это их право.

— А потом потребуют спасения.

— Спасение не превращает любое изъятие в согласие.

Демьян постучал ногтем по книге.

— Закон леса прост. Чтобы вернуть заблудившегося по готовому спасательному листу, надо назвать год освоения умения и плательщика. Лес не принимает медь, обещания или добрые намерения. Только то, что человек действительно умеет. Город создал круг, чтобы цена была распределена заранее и путь не зависел от паники в последний час.

— Распределена кем? — спросила Ярина.

— Цехом, который отвечает за дорогу.

— Вот и признание.

— Признание чего? Что мы делаем работу, без которой ваши соседи остаются под деревьями? Да.

Он встал. Свет из высоких окон ложился на его лицо узкими полосами.

— Вы хотите чистого выбора там, где каждый выбор запачкан страхом. Представьте мать у ворот. В лесу её ребёнок. Спросите, готова ли она отдать год умения, — она отдаст десять, даже не понимая последствий. Спросите через месяц — проклянёт вас за то, что приняли ответ. Круг заменяет минутную жертву заранее установленным порядком.

— Но порядок установили не плательщики, — сказала Анфиса.

— Ваш дом вступил добровольно.

— Моя мать вступила за себя. Не за мои руки через двенадцать лет.

— Дом — это не случайные люди под одной крышей. Вы пользовались доходом Гната, он — вашим. Вы платили общие взносы.

Гнат поднялся рядом с сестрой.

— Я не пользовался её первым годом шитья.

— Пользовался рубахами, деньгами мастерской, крышей.

— Тогда забрали бы мой год за мой выход.

— Карта сочла твоё углежжение менее пригодным.

Гнат побледнел.

— Почему?

— Потому что без твоего ремесла зимой останутся без топлива три улицы. Анфиса может переучиться быстрее, а её заказы возьмут другие швеи.

В зале стало тихо.

Ярина поняла, что именно тревожило её в словах Демьяна с самого начала. Он не отрицал цену и не прятался за незнанием. Он всё рассчитал. В его расчёте Анфиса была не человеком, согласившимся или отказавшимся, а меньшим ущербом.

— Кто решил, что её год дешевле? — спросила она.

— Я утвердил выбор хранителя.

— До выхода Гната?

— Прошлой зимой, при обновлении книг.

— Значит, вы знали причину у ворот.

— Я знал возможную строку, но не знал, что лес применил её. На вашей карте.

— Не на моей. Под моим почерком.

— Лес пишет рукой мастера, связавшего дорогу. Так было всегда.

— Почему мне этого не преподавали?

Демьян посмотрел на остальных мастеров.

Никто не встретился с Яриной глазами.

— Потому что спасательные листы связывает старший, — наконец ответил он. — Обычному мастеру не нужно знать механику окончательной цены.

— Вчерашнюю карту связала я.

— Обычную дорогу. Когда она стала спасательной, лес воспользовался действующей книгой круга.

— Без моего решения.

— Ты решила вернуть семерых.

— Я не решала заплатить Анфисой.

— Мастер отвечает не только за то, что хотел сделать, но и за то, что запускает его работа.

Слова ударили точно. Ярина сама говорила Люту почти то же самое: над связующей смесью разговор — поступок. Неведение не снимало ответственности. Но Демьян использовал правду как дверь, ведущую лишь в одну сторону. Мастер отвечал за последствия, а старший сохранял право скрывать устройство, которое эти последствия назначало.

— Тогда дайте мне все книги круга, — сказала она. — Я не свяжу следующую дорогу вслепую.

— Не дам.

— В лесу двадцать один человек.

— Именно поэтому не дам потратить ночь на перепись города.