Картограф для заблудившихся

Двадцать один человек. Семь телег. Двадцать четыре лошади. Проводница Рута Чащина. Старший артели Савел Круш. Цель — проверить северо-западные чаши, собрать живицу, заменить пять повреждённых желобов. Срок возвращения — девять дней.

На третьем дне лес отдал шесть телег и восемнадцать лошадей.

Она провела ногтем под последней строкой. Входной лист был обычным: серым, без будущих линий. Внизу стояла её собственная подпись. Ярина помнила, как Рута спорила из-за числа запасных осей. Помнила Савела, который принёс два лишних мешка муки и ни одного запасного ремня. Помнила семь телег у столба.

Седьмая не могла потеряться сама по себе. Телега не принимала решений. Значит, её удерживало решение человека.

— Мастерица Вежа.

Ярина подняла голову. Перед столом стояла женщина в коричневом переднике, та самая, что первой прибежала к воротам. Теперь Ярина вспомнила её имя — Лада Бранова, жена углежога. Пропавший артельщик приходился мужем их дочери.

— Моего зятя нет в телегах, — сказала Лада.

— Людей нет ни в одной.

— Я вижу. Но его сумка здесь. Если сумка вышла, а он нет, это лучше или хуже?

Ярина могла бы ответить цеховой формулой: принадлежность вещи не доказывает близость владельца к выходу. Формула была верной и бесполезной.

— Мы пока не знаем, — сказала она. — Сумку не уносите. Покажите писарю и назовите, где нашли.

— Когда пойдёте за ними?

— После осмотра карт.

— Сегодня?

— Я постараюсь.

Лада прищурилась.

— Это не ответ.

— Сегодня я узнаю, можно ли войти, не добавив к двадцати одному пропавшему ещё людей.

Женщина сжала губы, но кивнула. Она понимала лес достаточно, чтобы не требовать красивой лжи.

У ворот появился Кир. Он не бежал, хотя наверняка услышал колокол и пришёл быстро. Шёл обычным широким шагом, держа под мышкой сложенный холщовый мешок. На нём был домашний жилет без двух пуговиц, волосы торчали после ветра. Среди перепуганных родственников он выглядел почти равнодушным, и только Ярина заметила, как брат пересчитал телеги, не поворачивая головы.

— Шесть, — сказал он, подойдя.

— Было семь.

— Поэтому я и пришёл.

— Ты пришёл потому, что звонили на башне.

— На башне звонят часто. Но только после пустого обоза ты забываешь взять еду.

Он положил мешок на книгу. Внутри оказались хлеб, сыр, две луковицы и маленький глиняный кувшин с водой.

— Я не забывала.

— Тогда это мой обед.

— Ты уже ел.

— Видишь, как удобно жить с человеком, который решает за всех. Даже думать не приходится.

Кир сказал это привычно, почти весело. Ярина отломила хлеб, чтобы не продолжать спор. Она действительно знала, что брат ел: по четвергам он с утра ходил на рынок, возвращался до десятого удара и ставил кашу отцу. Так было последние пять лет. Если бы Ярина не пришла ночевать, дом всё равно проснулся бы, поел, купил масло и заплатил водоносу. Но деньги приносила в основном она, и поэтому в её голове семейная жизнь упорно складывалась так, будто без неё остановится.

— Отец слышал колокол? — спросила она.

— Весь город слышал.

— Я спрашиваю, не взволновался ли он.

— Спросила бы сразу. Нет, не взволновался. Сказал, что пустые телеги легче вытаскивать из леса, чем полные.

Это было похоже на отца. После того как повреждённая спина приковала его к креслу, он научился встречать дурные вести так, словно заранее нашёл в них криво сделанный шов.

Кир взглянул на входную книгу.

— Рута?

— В списке.

— Я видел её бирку на упряжи.

— Где?

— Лют принёс лошадей к конюшне. Я помогал ставить. Серая всё тянулась обратно к воротам.

— Не подпускай её к кромке.

— Уже не подпускаю.

Ярина хотела спросить, кто ему разрешил распоряжаться цеховой лошадью, и вовремя прикусила язык. Кир не нуждался в её разрешении, чтобы удержать испуганное животное.

— Ты поэтому без пуговиц? — спросила она.

Он посмотрел на жилет.

— Одна осталась у серой в зубах. Вторую Олесь оторвал месяц назад и обещал пришить.

— Я вечером пришью.

— Конечно.

— Что значит «конечно»?

— То и значит. Ты вечером вернёшь двадцать одного человека, починишь жилет и, если останется время, переставишь дом на другую улицу, где крыша меньше течёт.

Ярина отложила хлеб.

— Не начинай.

— Я принёс еду, а не семейную ссору. Но дома тебя ждёт счёт.

— Какой?

— Цеховой. Я не понял одну строку.

— Ты не понял счёт?

Кир вёл домашние записи лучше любого цехового казначея. Он помнил цену овса за прошлую осень, знал, кто из соседей дважды заплатил за чистку колодца, и однажды нашёл ошибку в городском налоге на дымовые трубы, потому что чиновник посчитал печную трубу мастерской и кухонную за две разные постройки.

— Вот и мне стало любопытно, — сказал он. — Придёшь — покажу.

У ворот зашумели. По улице двигалась цеховая стража, освобождая проход. Между серых плащей шёл Демьян Рез.

Старшему цеха было далеко за пятьдесят, но он держался прямо, как мерная рейка. Его чёрный кафтан не намок и не запылился, хотя над городом наконец начинал срываться дождь. На груди висела серебряная печать рассечённого круга — тот же знак Ярина видела на воске красного футляра.

Мирон шёл за ним и нёс футляр обеими руками.

Люди расступались. Не из любви к Демьяну и не из страха. В Вереске старший картограф отвечал за дороги, по которым приходил хлеб, уходили дрова и возвращались пропавшие. Можно было ненавидеть человека, но трудно толкнуть того, от чьей подписи зависит тропа домой.

Демьян остановился у караульного стола.

— Мастерица Вежа, — произнёс он. — Что известно?

— Вошли двадцать один человек, семь телег и двадцать четыре лошади. Вернулись шесть телег и восемнадцать лошадей. Людей нет. На вещах нет крови, на лошадях нет ран, кроме потёртостей от упряжи. Срок возвращения не наступил.

— Почему пустой выход признали бедствием до осмотра следов?

— Потому что телеги не могли пересечь медный столб без названного возвращения. Кто-то провёл их до границы или заставил лес считать груз людьми.

Взгляд Демьяна на мгновение остановился на ней. Одобрение у него выглядело как пауза перед следующим вопросом.

— Карты?

— Входной лист у меня. Красный футляр нашёлся в телеге Руты.

Мирон поставил футляр на стол.

— Печать цела, — сказал Демьян.

— В этом и странность. Спасательный лист не мог быть составлен до пропажи.

— Если внутри спасательный лист.

— Красные футляры для другого не используют.

— Обычно не используют.

Демьян повернул серебряную печать на груди, приложил к воску и тихо назвал своё полное имя. Чёрный круг разошёлся по рассечённой линии. Крышка щёлкнула.

Родственники артельщиков придвинулись ближе. Стражники сомкнули плечи, но Демьян поднял ладонь.

— Пусть видят, что мы нашли, — сказал он.

Из футляра он достал лист, свёрнутый рисунком наружу. Бумага была белой и совершенно чистой.

Ни линии. Ни имени. Ни единой отметки.

По толпе прошёл разочарованный стон.

Ярина протянула руку.

— Можно?

Демьян отдал лист. Бумага была холоднее дождя. Ярина поднесла её к свету. В волокнах не видно следов смытых чернил. Края не обрезаны, водяной знак принадлежал цеховой бумажне. Чистый лист в красном футляре — бессмысленная вещь, если только его не собирались заполнить внутри леса.

— Рута умеет чертить? — спросил Кир.

Демьян впервые посмотрел на него.

— Кто вы?

— Кир Вежа.

— Я знаю ваше имя. Я спрашиваю, почему вы участвуете в цеховом осмотре.

— Принёс сестре обед.

— Тогда проследите, чтобы она его съела.

Кир улыбнулся без веселья.

— Значит, не умеет.

Ярина ответила раньше, чем Демьян успел отослать брата:

— Рута знает дорожные знаки, но не может связать будущую землю. По крайней мере, в цехе не училась.

— Чистый лист мог быть запасом, — сказал Демьян. — Футляр защищает бумагу лучше серого.

— И для запаса вы поставили личную печать?

Вокруг стало тихо. Даже Кир перестал улыбаться.

Демьян не повысил голоса.

— Вы обвиняете меня в чём-то, мастерица Вежа?

— Я спрашиваю, когда вы запечатали футляр.

— За день до выхода артели.

Ответ прозвучал сразу.

— Зачем?

— Рута просила защищённый лист. Сказала, что северо-западные чаши изменились после летней грозы. Я отказал ей в готовой карте, поскольку сведений было недостаточно, но дал бумагу для дорожных отметок.

— В красном футляре.

— Другого свободного не было.

Ярина провела пальцем по листу. Объяснение складывалось, но слишком легко. В цеховом складе хранилось не меньше дюжины серых футляров. Она сама сдавала два после весенней съёмки.

— Где седьмая телега? — спросила Лада Бранова из-за спин стражников.

Демьян повернулся к ней.

— В лесу.

— А люди?

— В лесу.

— Живы?

— Пока у нас нет доказательств обратного.

— Это ответ старшего цеха?

— Это единственный честный ответ.

Лада прижала ладонь ко рту. Рядом её обняла незнакомая Ярине девушка.

Демьян снова обратился к Ярине:

— Закончите опись и приходите в цех. Возьмите входной лист, пустой лист и все найденные путевые вещи. До второго вечернего удара мне нужна первичная карта поиска.

— Для первичной карты нужно пройти их входной дорогой хотя бы до первой стоянки.

— Пройдёте завтра.

— До завтра след изменится.

— Сегодня вы уже связали будущую поляну.

Ярина почувствовала, как пальцы сами сжались на краю стола.

— Откуда вы знаете?

— Мирон доложил.

Ходок отвёл взгляд. Он должен был доложить старшему обо всём, что случилось на проверке. И всё же Ярине не понравилось, что Демьян назвал именно связь поляны, словно одно чудо на день было пределом, о котором она сама забыла.

— Я могу войти сегодня, — сказала она.

— Нет.

— Это приказ?

— Это знание вашего ремесла. Связанный лист вытягивает силу из внимания мастера. Если вы сегодня начнёте второй, получите ложную дорогу.

Он говорил для толпы. Ярина знала правило и знала исключения. После малой карты опытный мастер мог осмотреть старый путь без нового связывания. Но спор у ворот превратил бы ремесленную меру в представление.

— До второго удара, — повторил Демьян. — После этого я выдам вам поручение на поиск артели.

Он забрал пустой лист, свернул и вложил в красный футляр. На этот раз не запечатал.

Дождь усилился. Крупные капли застучали по крыше караулки и бортам телег. Чернильные записи пришлось накрыть рогожей. Родственников попросили перейти в складское помещение, где писарь по одному принимал сведения о вещах. Демьян ушёл в окружении стражи. Мирон задержался.

— Я обязан был сказать про поляну, — произнёс он.

— Я знаю.

— Про руку не сказал.

Кир посмотрел на сестру.

— Что с рукой?

— Ничего.

— Мирон только что сообщил, что не сказал про это старшему цеха. Очень убедительное ничего.

Ярина собрала листы.

— Дома.

— Конечно, — отозвался Кир.

Вереск строили люди, которым надоело каждую весну отступать от леса. Поэтому город не расползался, а стоял плотно: дома прижимались друг к другу каменными боками, дворы прятались за высокими воротами, улицы поворачивали под прямым углом, будто были начерчены линейкой. От северной стены к площади шла улица Кромочников. Здесь жили проводники, смолокуры, изготовители бумаги и семьи тех, кто не хотел тратить полчаса на дорогу к лесу.

Дом Вежей стоял в конце узкого переулка, у старой водосборной башни. Когда-то отец устроил на первом этаже кузницу, но после травмы горн погасили. Теперь в бывшей мастерской Олесь строгал доски, чинил мебель и делал ящики для цеховых приборов. Над дверью висела вырезанная им дощечка: ладонь, держащая угольник.

Ярина терпеть её не могла.

— Почему ладонь без большого пальца? — спросила она в сотый раз, входя.

— Потому что большой палец ушёл кормить семью, — отозвался Олесь из глубины мастерской.

Он стоял у верстака, прижимая рубанком длинную рейку. Высокий, светловолосый, с опилками на плечах, младший брат больше походил на отца до травмы, чем Кир и Ярина вместе. Рядом лежали четыре готовые рамки для карт. Значит, пока Ярина спасала город, Олесь выполнял заказ того же цеха, который платил ей жалованье.

— Смешно, — сказала она.

— Мне тоже нравится.

— У ворот пустой обоз.

Рубанок остановился.

— Я слышал шесть ударов.

— Телег шесть. Людей нет. Седьмая телега осталась внутри.

Олесь положил инструмент.

— Ты пойдёшь?

— Завтра.

— Кто ещё?

— Поручение выдадут вечером.

— Значит, пока не знаешь.

— Значит, пока не твоё дело.

Он посмотрел на неё тем долгим взглядом, который в детстве предшествовал хлопнувшей двери. Но Олесю было двадцать семь, и дверьми он больше не хлопал.

— Тогда и моя работа не твоё дело, — сказал он и снова взял рубанок.

Ярина сняла мокрый плащ.

— Тебе нельзя портить кисть перед сдачей рам.

— С чего ты решила, что я её испорчу?

— Ты давишь на рубанок плечом. Значит, рука устала.

— Или сучок твёрдый.

Кир прошёл между ними, повесил свой жилет на деревянный гвоздь и показал сестре отсутствующие пуговицы.

— Не отвлекайся. Ты обещала спасти ещё и его.

Из жилой комнаты донёсся голос отца:

— Если жилет не переживёт вечер, похороните без меня.

Ярина невольно улыбнулась. Дом пах стружкой, кашей и старым железом. На кухонной печи кипел горшок. Возле лестницы стояли аккуратно вымытые сапоги отца. На спинке его кресла Кир развесил для просушки шерстяные носки. Ни один предмет не подтверждал Яринину тайную уверенность, что только она удерживает этот дом от распада.

И всё же на столе лежали счета, а рядом — мешочек с её жалованьем.

Кир сел, раскрыл большую домашнюю книгу и подвинул её сестре.

— Смотри. Обычные расходы: мука, масло, налог на крышу, лекарства отцу, уголь, две медные скобы Олесю. Цех перечислил твоё жалованье и плату за три карты. Всё сходится до этого места.

Он показал строку, вписанную мелким чужим почерком между жалованьем и удержанием за бумагу.

Семейный спасательный запас. Один год. Учтено ранее.

Денежной суммы рядом не было.

— Что это? — спросил Кир.

Ярина прочитала ещё раз.

— Не знаю.

— Поэтому я позвал тебя. «Один год» — не монета и не мера бумаги.

— Может, срок льготы.

— Тогда была бы дата. И почему спасательный запас семейный?

Олесь подошёл к столу, вытирая руки о фартук.

— Покажи.

Ярина закрыла книгу ладонью.

— Сначала вымой руки. Страницы засалишь.

Олесь молча перевернул её ладонь. На пальцах Ярины темнели зелёные чернила, а на ребре — размазанный мел от караульного стола.

— Хорошо, старшая, — сказал он. — Кто из нас пачкает книгу?

Она отдёрнула руку.

— Это цеховая отметка. Завтра спрошу у казначея.

— Сегодня, — сказал Кир.

— У меня поручение.

— Именно поэтому сегодня. Если «спасательный запас» имеет отношение к пустым телегам, ты должна знать до входа в лес.

Ярина собиралась возразить и не нашла разумных слов. Вместо них в памяти возник красный футляр с чистым листом. Его подготовили за день до выхода артели. В семейной книге уже учли какой-то год. Пустые телеги вернулись раньше срока.

Отец въехал на колёсном кресле из соседней комнаты. Когда-то Тихон Вежа был широк в плечах и поднимал кузнечный молот одной рукой. Теперь ноги лежали на деревянной подножке, левая кисть плохо сгибалась, но взгляд оставался цепким.

— Дайте сюда, — сказал он.

Кир развернул книгу. Отец прочитал строку, и угол его рта дёрнулся.

— Ты знаешь, что это? — спросила Ярина.

— Знаю, что старые счета не всплывают сами.

— Какой старый счёт?

— Не сегодня.

— Сегодня из леса вышли пустые телеги.

— Поэтому тем более не сегодня. Ты начнёшь складывать две щепки и решишь, что построила мост.

Ярина упёрлась ладонями в стол.

— Отец, если эта запись связана со спасательными картами, я должна знать.

— Должна. Но не от моего полуслова.

— А от кого?

— От Демьяна. Запись сделал его цех.

— Я тоже его цех.

— Вот это и спроси у него: почему ты работаешь там двадцать лет, а семейный счёт видишь впервые.

В комнате стало слышно, как дождь течёт по желобу. Олесь медленно опустился на скамью. Кир не сводил глаз с отца.

— Ты отдавал цеху год? — спросил он.

Тихон посмотрел на среднего сына.

— Я сказал: не от моего полуслова.

— Это не отрицание.

— А ты не городской дознаватель.

Ярина закрыла книгу.

— Я возьму её с собой.

— Нет, — сказал Кир.

Она решила, что ослышалась.

— Что?

— Это домашняя книга. Ты покажешь Демьяну выписку, а не отдашь единственный счёт за пять лет. Я уже переписал строку, страницу, дату и соседние записи. Подпишемся все трое.

— Мне некогда ждать.

Кир достал из ящика готовый лист.

— Поэтому я сделал заранее.

Под строками стояли подписи Кира и Олеся. Для Ярины оставили место.

Она посмотрела на братьев. Они не мешали ей работать. Они подготовили то, что она сама в спешке понесла бы как есть и могла потерять, испортить дождём или оставить в цехе. Разумный поступок. Полезный. Взрослый.

Но первое чувство всё равно было раздражением: решили без неё.

Ярина узнала это чувство и устыдилась раньше, чем оно превратилось в слова. Взяла перо, подписала выписку.

— К ужину не ждите.

— Мы никогда не ждём, — сказал Олесь. — Просто оставляем тебе еду.

— Это и называется ждать.

— Нет. Ждать — сидеть голодными у двери. А мы едим вовремя.

Кир оторвал две пуговицы от старой рубахи, положил рядом с жилетом и нитками.

— Если вернёшься раньше, спасёшь его. Если нет, я сам пришью.

— Криво.

— Зато без жертв.

В цех Ярина пришла за четверть часа до второго вечернего удара. Дождь уже лил стеной. В приёмной сушились плащи мастеров, по коридорам носили входные книги, образцы почвы, найденные вещи. Пропажа артели превратила обычный рабочий день в осаду.

Демьян ждал в чертёжной комнате. Красный футляр лежал у него на столе. Рядом стояли три пустых пузырька для чернил и список людей.

— Закройте дверь, — сказал он.

Ярина закрыла.

— Первичная карта готова?

— Нет. Без осмотра первой стоянки она будет выдумкой.

— Хорошо.

Она ожидала упрёка и потому не сразу поняла ответ.

— Хорошо?

— Я проверял, станете ли вы чертить ради срока то, чего не видели.

— Вы могли спросить прямо.

— На прямой вопрос люди отвечают о себе то, что хотят услышать.

— А ловушка даёт вам право им верить?

— Ловушка даёт мне сведения.

Демьян подвинул к ней список. Двадцать одно имя из входной книги. Напротив каждого — профессия и ближайший родственник в Вереске. У Руты графа родственников оставалась пустой.

— Завтра на рассвете вы входите по следу артели, — сказал он. — С вами Мирон Лещ, двое цеховых ходоков и лекарь. До первой стоянки идёте без связывания. Если обнаружите разрыв дороги, возвращаетесь. Никаких спасательных листов внутри.

— Почему?

— Потому что мы ещё не знаем цену.

— Цена требуется только при возвращении человека.

— Именно. Вы можете найти двадцать одного сразу. Или одного. Или никого. Пока не установлено число возвращаемых и состояние дороги, называть плательщика рано.

Слово прозвучало буднично. Плательщик. Не деньги, не бумага, не рабочий день.

Ярина достала выписку из семейной книги и положила поверх списка.

— Что такое семейный спасательный запас?

Демьян прочитал строку. Его лицо не изменилось, но он слишком аккуратно выровнял лист по краю стола.

— Старая форма учёта.

— Учёта чего?

— Обязательств мастерской перед цехом.

— Почему обязательство измерено годом?

— Потому что время — единственная мера, одинаковая для бедного и богатого.

— У бедного и богатого год отнимается одинаково, но остаётся разное, — сказала Ярина. — Не отвечайте пословицей. Что записано на наш дом?

Демьян сцепил пальцы.

— Ваш отец однажды согласился оплатить спасательную карту ремесленной памятью.

За окном ударил колокол. Второй вечерний удар раскатился над крышей и затих.

— Кого спасали? — спросила Ярина.

— Это не относится к завтрашнему поиску.

— Относится, если цех считает тот год запасом.

— Считает учтённым ранее. Читайте точно.

— Значит, долг погашен?

— Запись закрыта.

— Почему она появилась в нынешнем счёте?

— Казначей переносит старые книги в новый порядок. Вероятно, строка попала по ошибке.

Слишком много удобных вещей происходило по ошибке: свободным оказался только красный футляр, старую запись перенесли именно в день пустого обоза, Демьян не заметил, что на чистом листе стоит его печать.

— Чей год отдал отец?

— Свой.

— Какое умение?

— Спросите у него.

— Он велел спросить у вас.

Впервые Демьян отвёл взгляд. Всего на мгновение — к шкафу, где хранились закрытые карты. Потом встал и снял с крюка медный знак поручения.

— Завтра ваша задача — найти артель, не выводя людей. Сначала сведения, потом решение. Ваша семья не назначена плательщиком. Ни один спасательный лист не будет связан без моего приказа.

— Это обещание?

— Это порядок.

Он протянул знак. Ярина не взяла.

— Скажите прямо: память моей семьи не будет использована без согласия.

Демьян держал знак между ними.

— Я сказал достаточно.

— Для приказа — да. Для доверия — нет.

— Доверие не выводит людей из Дальнего Круга.

— А карта без него выводит?

Старший цеха медленно положил знак на стол.

— Поэтому я посылаю вас, мастерица Вежа. Вы всё ещё задаёте этот вопрос.

Ярина взяла медный знак. На одной стороне был рассечённый круг, на другой — число двадцать один.

— И ещё, — сказал Демьян. — Сегодня у будущей поляны вы дважды теряли движение руки.

Холод, оставшийся после провала памяти, вернулся.

— Мирон сказал, что не докладывал.

— Он не докладывал. Лес отметил сбой на вашей карте.

— Как?

— Три зелёных луча в кляксе. Один путь принят, один отвергнут, один взят в счёт.

— В какой счёт?

Демьян посмотрел на выписку из домашней книги.

— Это вы и выясните, когда найдёте артель.

Ярина сжала знак поручения так сильно, что число двадцать один отпечаталось на ладони.

Глава 3. Люди без следов

На рассвете дождь кончился, но Дальний Круг продолжал стряхивать воду с ветвей, будто не признавал перемены погоды.

У медного столба собрались пятеро. Мирон Лещ проверял ремни на сапогах. Двое цеховых ходоков, Сава Глин и Нежата Край, распределяли между собой верёвку, топор и сигнальные пластины. Лекарь Аглая Дымница укладывала в заплечную корзину бинты, согревающую мазь и плоские фляги. Ярина принесла серую копию входного листа, медный знак с числом двадцать один и ни капли зелёных чернил.

Демьян явился последним.

— До первой стоянки, — сказал он. — Увидите следы разделения — не выбираете ни одну ветвь. Увидите человека — не обещаете вывести. Найдёте карту — не разворачиваете внутри леса.

— Почему? — спросила Ярина.

— Потому что вы не знаете, что на ней связано.

— Тогда как понять, что нашли нужное?

— Принесёте сюда.

Он говорил со всеми, но смотрел только на неё. На левой руке Ярина носила плотную перчатку, хотя утро было тёплым. Так она могла проверять пальцы, не привлекая внимания: сжать кулак, коснуться большим каждого сустава, представить рейсфедер. Движения слушались.

Первым отвечал у столба Мирон.

— Иду по входной дороге живичной артели до первой стоянки. Вернусь с четырьмя спутниками. Если дорога изменится, назову изменение и остановлюсь.

Сава и Нежата повторили почти то же. Аглая сказала, что идёт к возможным раненым и при изменении дороги будет ждать картографа.

Ярина положила ладонь на холодную медь.

— Иду считать следы двадцати одного человека и семи телег. Вернусь со всей поисковой группой. Если дорога изменится, никто не назовёт новый путь, пока я не сверю старый.

Доска не потеплела.

Мирон нахмурился.

— Не приняла.

— Потому что ты решаешь за нас, — сказала Аглая.

Ярина убрала ладонь.

— Мы заранее договорились молчать на развилке.

— Договорились остановиться, — возразила лекарь. — Я не обещала ждать твоего разрешения говорить.

За спиной тихо вздохнул Демьян. Ярина почувствовала раздражение. Не на Аглаю — на доску, лес и всех, кто превращал разумную предосторожность в спор о словах.

Потом вспомнила готовую выписку Кира, рубанок Олеся и собственное первое желание закрыть домашнюю книгу ладонью.