Роман с Рыжей Бабочкой

Взрослая жизнь — очень удобное название для вещей, о которых потом думаешь в шесть утра на пустой улице, глядя в витрину с часами. Цена на них — три тысячи евро. Время — десять минут восьмого. Оба факта одинаково бессмысленны.

Тараканы вздохнули. Некоторые выводы люди должны сделать сами. Желательно до того, как оказываются у витрины в помятом вечернем платье.

Интересно, подумала она, что только вчера ночью — первый раз за очень долгое время — она говорила на своём языке с мужчиной во время секса. Не на итальянском. На родном. С человеком, который его знал. И да, оказалось, что это важно.

Тараканы переглянулись. «Не надо», — сказала она им мысленно.

Но вернемся к Андреа. Как пришел конец. Тихо. Без драмы.

Однажды вечером, после ужина на террасе с видом на озеро за бокалом вина, муж ей сказал:

— Мне кажется, нам нужно разойтись.

Она смотрела на бокал. Подумала: он прав.

Самое обидное — не было драмы. Ни предательства, ни скандала, ни другой женщины. Просто радио, которое сначала шипит, а потом уходит в белый шум, и ты не сразу замечаешь, что музыки уже нет. Очень негламурный финал для двадцати лет жизни.

Развелись спокойно. Подписали бумаги. Адвокат сказал «редко такое вижу» с интонацией человека, которому чуть‑чуть жаль, что не на чем заработать.

Потом он встретил другую и через полгода женился. Через шесть грёбаных месяцев.

Тараканы переглянулись. Полгода — резво. Прямо как будто заранее знал, где лежит.

Хотя может, и знал, на самом деле. И в силу своей порядочности не начинал отношения, пока не закончил предыдущие. За это его тоже можно только уважать. Вот только сказать ей об этом лично духу не хватило.

Валерия узнала от дочерей.

Старшая сказала осторожно: «Папа просил передать, что у него теперь новая жена». Младшая добавила: «Она вроде ничего, итальянка, не молодая, но глупая».

Валерия долго сидела на кухне и смотрела в стену. Не потому что любила. Просто он нашёл новую жизнь за полгода — взял и нашёл, как будто она лежала на полке и ждала. А она сидела и не знала, с чего начать. Сорок с лишним лет, вся жизнь впереди, полный холодильник — и непонятно, что с этим делать.

Она осталась одна в тишине. Впервые за двадцать лет.

Тишина поначалу была оглушительной. Потом — странно приятной. Потом в этой тишине она увидела себя. Расплывшуюся, бесформенную, с седыми корнями, с лицом, которое давно перестало её интересовать, с телом, которое казалось чужим — мягким, уставшим, будто взятым напрокат и так и не возвращённым.

Она долго смотрела на отражение. И подумала: «А кто ты, собственно, такая? Без мужа, без детей на хвосте, без списка дел на неделю?»

Ответа не было.

Тараканы тоже молчали. Первый раз за много лет им действительно нечего было сказать.

Тогда она пошла и покрасилась в рыжий. Просто так. Потому что всю жизнь хотела. Потому что наконец можно. Потому что кто‑то же должен был сделать первый шаг к этой другой Валерии — той, которая сидела внутри все эти годы и уже начинала терять терпение.

***

Она пошла дальше.

Мимо витрины с сумками — сумки за тысячи франков смотрели на неё с невозмутимостью людей, которые давно всё видели. Мимо кафе, где уже накрывали столики на террасе. Мимо женщины с маленькой девочкой — та тянула маму за руку к витрине с мороженым. В восемь утра. Серьёзный человек.

Девочки. Сейчас им двадцать два и двадцать.

Старшая — в Лозанне, на архитектора. Младшая — в Милане, учится делать одежду, за которую люди платят деньги и чувствуют себя при этом счастливыми. Они выросли. Это произошло как-то очень быстро и совершенно без её разрешения.

Самое странное чувство — когда понимаешь, что главная работа в жизни уже сделана. Ты больше не нужна им каждый день. Нужна по-другому — на расстоянии, на подхвате, как надёжный тыл, который всегда есть, но желательно не мешает. Быть рядом и не лезть — отдельный вид спорта.

Она гордилась ими. Тремя языками, тремя культурами, тем, как они пережили развод родителей — спокойно, без истерик, потому что она отыграла свой главный спектакль без сбоев. А уж как там всё выглядело изнутри, они не обязаны знать.

Тараканы при мысли о девочках потеплели. Девочек они одобряли безоговорочно.

Улица расширилась. Впереди показался Маннор — большой торговый центр, место встреч, главный ориентир Лугано. За ним — её офис. Подземный паркинг, лифт на четвёртый этаж, светлая переговорная с видом на крыши старого города.

Валерия остановилась на секунду, вдохнула. Странно, но идти совсем не хотелось. Не назад к нему — там уже всё решено. Просто остаться в этом утре. В этом солнце. В этом ощущении, что она идёт по городу, который стал её домом, и никто пока не ждёт от неё никаких решений.

Она посмотрела на часы. Пора.

Работа. Мысль о ней отозвалась привычным теплом — тем самым, которое три года назад было единственным, что держало на плаву. Она работала всегда — даже в браке, даже когда Андреа мотался по контрактам, а она собирала чемоданы в очередной город. Сидела ночами с ноутбуком на кухне, с чашкой чая, с документами между детскими рисунками и школьным расписанием. Это было её. Только её. Маленький островок посреди чужой карты.

После развода она развернулась. Вложила всё, что накопила за двадцать лет сдержанности. Построила компанию с нуля. Офис, команда, имя, которое теперь узнавали. И SETA стала её личной подписью под всей этой историей: у неё есть жизнь по ту сторону чужих фамилий и школьных расписаний.

Тараканы при мысли о SETA выпрямились. Это была их совместная гордость.

Проекты, о которых раньше могла только мечтать, — сложные, многослойные, где надо соединять несоединимое: архитектуру и промышленность, европейскую педантичность и постсоветскую душу. Она умела это. Читать людей, видеть риски там, где другие видят только возможности, говорить на всех нужных языках — не только буквально.

И всё это она построила сама. За три года. Мысль об этом грела не тщеславием, а чем-то более тихим и прочным. Спокойной уверенностью: она может. Она уже смогла.

Девять утра. Через час — встреча с командой по итальянскому проекту. Потом созвон с Цюрихом. Потом обед с подругой — той самой, с которой последний год выстраивают что-то похожее на настоящую дружбу. Медленно, осторожно, как люди, которые уже обжигались и теперь дуют на воду.

После развода вдруг выяснилось, что почти всех людей вокруг ей выдавали «в комплекте» с браком. Все ужины, все компании — это была, по сути, его жизнь. Её список контактов неожиданно сократился до девочек, пары мам из школы и нескольких рабочих номеров.

Но сейчас — потихоньку, по кусочкам — она начала обрастать своими. Женщинами, с которыми можно просто болтать ни о чём и обо всём. Мужчинами, с которыми можно флиртовать без последствий и без обещаний. Коллегами, которые стали приятелями, а не только пунктами в почте.

Медленно. Как гусеница, которая наконец выползла из кокона и ещё не совсем понимает, что делать с крыльями.

Рыжая Бабочка, мать её.

Тараканы одобрительно кивнули. Прогресс налицо.

***

Она подошла к дверям офисного центра.

Стекло, сталь, где-то в глубине гудят кондиционеры. Всё как всегда. Мир продолжался, невзирая на обстоятельства — ему, в отличие от отдельных граждан, было чем заняться.

Она вошла в вестибюль и нажала кнопку лифта.

Пока кабина спускалась, она снова подумала о Романе. О том, как смотрел на неё утром — заспанный, с полосой от подушки, совершенно довольный жизнью и, судя по всему, ею. О том, как его рука лежала на её талии — тяжёлая, тёплая, абсолютно на своём месте. О том, как засмеялся, когда она сказала про пуговицы.

Хороший. Умный. Красивый.

Тараканы добавили слово: «Опасный».

— Знаю, — сказала она им мысленно.

Двери лифта открылись. Она вошла, нажала кнопку этажа.

В зеркальной стене мелькнуло отражение — и она невольно задержала взгляд. Не на волосах, не на платье. На теле. Три года спортзала, нормального сна и еды без наказания за удовольствие — и вот результат. Подтянутая, в тонусе, в форме. Не витрина. Просто тело, которое работает, которое нравится ей самой — и, судя по вчерашнему, не только ей.

Она констатировала этот факт с тихим удовлетворением и без лишней скромности.

Лифт плавно полз вверх.

Хотя, если честно, она понимала, почему у неё так сорвало тормоза. И дело было, может, вовсе не в Романе. Просто попал мужик. В нужное место, в нужный момент, с нужным культурным кодом. Есть такой образ — путник в пустыне. Идёт долго, пьёт из фляжки по глотку: экономно, разумно, с достоинством. Всё под контролем. А потом вдруг — родник. Чистый, холодный. И этот очень взрослый и очень разумный путник бросается в него с головой и пьёт, пьёт, пьёт — и уже не слишком помнит про достоинство.

Вот примерно так и вышло. Или нет. Она пока не знала.

Тараканы закопошились. Может это того, найдём его через знакомых. Это же раз плюнуть.

— Цыц все, — сказала она им тихо, но твёрдо. — С ума сошли? Опять в это всё? Я только-только человеком стала. Я эту любовь-до-дна уже проходила.

Она слишком хорошо помнила, во сколько ей это обошлось. Эта жизнь — спокойная, управляемая, без лишних качелей — не случилась сама собой. Её пришлось собирать. По кускам. Долго. Иногда через силу. И теперь, когда всё наконец работало, она не собиралась рисковать этим ради чего-то… непонятного. Тем более — ради кого-то.

Она знала, как это бывает. Сначала разговор. Потом интерес. Потом — чуть глубже, чем планировала. А дальше — уже не ты решаешь.

Поэтому она давно приняла для себя простое правило: если что-то начинает тянуть — лучше туда не идти.

Спокойнее. Надёжнее. Без последствий. И, главное — без разрушений.

Тараканы обиделись и притихли.

Ладно. Об этом она подумает завтра.

Лифт звякнул, объявляя этаж.

Глава 3

Осень в Женеву пришла незаметно — просто в одно утро воздух стал прозрачнее и холоднее, озеро потемнело, а мокрые листья на набережной пахли так, что хотелось задержать дыхание.

Роман подошёл к окну.

Вид на озеро. Парк Ла-Гранж за деревьями. Большие окна, спокойный интерьер, минимум вещей. Ничего лишнего. Его жизнь была устроена именно так, как он любил: чётко, рационально, без хаоса. Работа занимала большую часть времени — проекты, перелёты, переговоры. Его знали как человека, который умеет решать сложные задачи спокойно и без лишних слов. Деньги. Свобода. Привычный ритм.

И да, у него были отношения. Её звали Кьяра. Тридцать два — в его сорок один идеальный возраст для любовницы. Красивая, лёгкая, живая... Арт-галерея, выставки, всегда окружена людьми. С ней было просто. Виделись несколько раз в неделю — иногда ужин, иногда ночь. Кьяра не задавала тяжёлых вопросов. Не требовала будущего. Именно поэтому всё работало.

Он собирался. Достал из шкафа пальто — тёмное, тяжёлое, из плотной шерсти. Надел. Из внутреннего кармана что-то упало на пол.

Маленькая пластиковая карточка.

Ключ от гостиничного номера в Лугано. Тот самый номер. Та ночь. В мае.

Воспоминание накатило само.

Та женщина в тёмном платье. Вошла — спокойно, без оглядки, не ища, на кого произвести впечатление. Рыжие волосы, осанка, этот жест — поправила прядь, заправила за ухо. Редкая женщина. Красивых много, а таких — почти не бывает.

А потом она тихо пропела напев из советских мушкетеров. Из прошлой жизни.

Внутри что-то сдвинулось. Он подошёл.

Разговор, прогулка по парку, ночь. Всё происходило само собой — легко, без единой фальшивой ноты. Чистое удовольствие, которого у него давно не было.

Он поймал себя на том, что возвращается к этой ночи слишком часто. Не к физическому удовольствию и даже не к словам, а к паузам между ними. К тому, как она смотрела. Как слушала. Это было странно. Обычно он довольно быстро раскладывал людей по полкам — кто перед ним, чего ждать, как с этим работать. Здесь не получалось. И это, пожалуй, было именно то, что его действительно зацепило и не отпускало.

Утром она ушла. Помятое платье, спокойные глаза.

— Увидимся? — спросил он.

— Не думаю.

Вышла из отеля и пошла по набережной прогулочным шагом. Не оглянулась.

Обычно оглядываются. Хотя бы на прощание.

Он стоял у окна с карточкой в руке. Три месяца прошло. А кажется — вчера.

За спиной послышались шаги.

Он не обернулся. Значит, Кьяра уже оделась.

На секунду стало не по себе — что-то неприятно шевельнулось под ложечкой. Как у каждого нормального мужчины, у него были свои демоны. Наверное, это были они.

— Ты уже готов? — голос Кьяры был близко.

Он сунул карточку в карман пальто.

— Почти.

Демоны недовольно закопошились.

А перед глазами уже стояло другое. Ташкент, школьный двор, тёплый вечер. И девушка, которая смеялась, запрокинув голову.

***

Ташкент, начало двухтысячных.

Школьный двор, тополиный пух летает в воздухе, тёплый вечер пахнет пловом из соседнего двора и чаем с чабрецом. Ему почти шестнадцать, и он думает что всё, что есть сейчас, будет всегда. Глупость, конечно. Но в шестнадцать этого не знаешь. Демоны тогда ещё не родились. В шестнадцать их заменяют гормоны.

Она сидит на подоконнике, болтает ногами. Эльвира. Смешливая, тёплая, с глазами, в которых можно утонуть. Смотрит на него прямо, без игры. Ему кажется, что кроме них двоих в этом дворе вообще никого нет.

Первый поцелуй. У неё губы пахнут чем-то сладким — может быть, ирисом, может быть, просто летом. У него сердце колотится так, что, наверное, слышно на другом конце города. Если бы тогда существовали его демоны, они бы наверняка записали: «Клиника. Острый романтизм.»

Они могут сидеть часами и молчать. И это нормально. Редкая роскошь, как он поймёт потом, после десятков ужинов, где говорить надо всегда и желательно умно.

А потом родители сказали: мы уезжаем. В Германию. Навсегда.

Он не поверил сначала. Думал, шутка. Потом, когда понял, что нет, — орал, что не хочет, что никуда не поедет, что у него здесь жизнь, что они не имеют права. Бесполезно. Родители только переглядывались и говорили: вырастешь — поймёшь. Он вырос. Понял другое. Но спорить задним числом было уже не с кем.

Перед отъездом он пообещал ей: я вернусь. Она кивнула и улыбнулась. Он запомнил эту улыбку — спокойную, тёплую, без надрыва. В шестнадцать обещания раздаются щедро. Никто ещё не умеет считать проценты по таким долгам.

Демоны завозились. Учуяли знакомое.

И правда вернулся — на одно лето. Взбрыкнул, настоял, и его отправили к бабушке. Три месяца, которые он потом вспоминал всю жизнь.

Они были неразлучны. Ездили на озеро, бродили по старым улицам, сидели на этом же подоконнике до утра. Первая близость — неловкая, смешная, но такая правильная, что потом долго лежали и смотрели в потолок, держась за руки. Он говорил ей про Германию, про учёбу, про то, что вернётся насовсем, как только закончит университет. Она слушала и улыбалась своей спокойной улыбкой. Демоны, если бы тогда уже были в штате, наверняка поставили бы галочку напротив строки «наивный оптимизм».

Уезжая, он был уверен: Эльвира это навсегда.

Мюнхен оказался чужим и холодным. Технический университет, общага, язык, который он знал, но на котором думать было всё равно трудно. Он вкалывал как проклятый — не столько ради учёбы, сколько чтобы не сойти с ума от тоски.

Письма писал каждый день. Сначала. Потом реже. Она отвечала — но как-то бледно, коротко. Он думал: разлюбила. Расстояние сделало своё. Обида росла, письма становились всё суше, пока совсем не стихли. Отношения умерли классически: не от скандала, а от редких ответов и плохого интернета.

Он не знал, что она беременна. Что её родители скрыли это, боялись позора, уговаривали молчать. Что письмо, в котором она всё написала, он так и не получил — то ли потерялось, то ли перехватили. Говорят, она пыталась написать снова, через год, но он уже сменил адрес, а старая обида была слишком свежа, чтобы искать встречи. Он никогда не узнал.

Демоны молчали. Зло. «Браво, стратег».

Через несколько лет, закончив университет, он вернулся в Ташкент.

Увидел её на улице — с девочкой лет четырёх. Девочка была похожа на него. Очень. Тот же разрез глаз, те же тёмные волосы, даже улыбка — его.

Эльвира остановилась, побледнела. Он смотрел на девочку и ничего не понимал. А потом понял. Всё сразу.

Разговор был тяжёлый. У Эльвиры уже был муж. Хороший человек, инженер, который встретил её с животом и вырастил девочку как свою. Она сказала: «Я не хотела рушить твою жизнь. Ты бы бросил университет, вернулся, возненавидел бы меня потом».

Демоны взбесились. Рвались. Он сжал челюсти и не дал. Это был подвиг. Бесполезный, конечно, но подвиг.

Роман не стал ничего ломать. Не имел права.

Они уехали в Москву — мужа перевели по работе. А он стал «дядей Ромой». Который приезжает раз в год с подарками. Который всегда рядом, но — не отец.

Демоны качали головами: герой, блин.

Девочка росла, зная его как друга семьи. Потом, когда ей исполнилось пятнадцать, ей сказали правду. Она плакала, злилась, не хотела говорить с ним неделю. А потом сама позвонила и сказала: «Я всё равно буду звать тебя дядей Ромой. Но теперь я знаю». В этом «теперь я знаю» было столько всего, что у него защипало глаза. Демоны притихли. Даже им было неловко.

***

С Лерой было то же чувство. Не похожесть — он не сравнивал, это было бы глупо. А чувство, что человек — свой. Редкое чувство. За всю жизнь такое было всего несколько раз. С Эльвирой. С Лерой той ночью. И ещё... с Софи?

Нет. С Софи было иначе. С Софи была сделка. Он тогда ещё не знал этого слова, но подсознательно всё понимал. Она давала ему то, чего он не мог получить сам. А он давал ей то, что она хотела. Взаимовыгодный обмен. Брак как бизнес-проект. Всё честно. Демоны довольно кивнули: наконец-то что-то понятное Return Of Investment, а не эти ваши чувства.

Софи появилась в его жизни, когда ему было под тридцать. Он уже тогда был успешен — свой бизнес, международные проекты, деньги, имя. Но чего-то не хватало. Той самой ступеньки, которая отделяет просто богатого человека от человека, который принадлежит к кругу. Статус. Не просто деньги — деньги у него уже были. А ключи от закрытых дверей — нет. Софи эти ключи держала в сумочке. Или её фамилия. Они оба это понимали и деликатно делали вид, что нет.

В Мюнхене его знали, ценили, но своим он там так и не стал. Немцы — они вежливые, корректные, но дверь в их мир открывается не сразу. А может, и никогда. Он мог купить дом в лучшем районе, водить детей в лучшую школу, носить правильные костюмы и говорить на правильном немецком. Но в глазах местных он всегда оставался бы «тем русским немцем, который приехал неизвестно откуда и сделал себя сам». В этом «сделал себя сам» звучало не уважение, а скрытое: ну да, пришлось попотеть, у нас-то всё с рождения. Демоны ехидно улыбались, ну ну.

Софи была из Женевы. Из настоящей женевской семьи — не той, где деньги появились вчера, а той, где они были всегда, где фамилия открывает двери, а правильные манеры впитываются с молоком матери. Её отец что-то значил в банковском мире, мать вращалась в благотворительных комитетах. В их мире не спрашивали «сколько ты зарабатываешь» — это было неприлично. Там смотрели на фамилию, на связи, на то, кого ты знаешь. Софи знала всех. Он знал счета. Она — фамилии. Союз был логичный, как слияние компаний.

Их познакомили общие друзья. Она была красива той спокойной, уверенной красотой, которая даётся не природой, а воспитанием — ни одного лишнего жеста, ни одной фальшивой ноты. Умна, легка, остроумна ровно настолько, чтобы не казаться занудой, но и не слишком, чтобы не отпугнуть. С ней было приятно появляться в ресторанах, ездить на выходные в Альпы, ходить на премьеры в оперу. Она знала, какую вилку выбрать за ужином, как поддержать разговор с любым гостем, как одеться так, чтобы быть элегантной, но не вызывающей.

Он думал: может быть, это оно? Может быть, пора? Демоны переглянулись: любая мысль, начинающаяся с «пора», обычно заканчивается адвокатами.

Устал быть вечным чужим. Устал от чемоданов, от отелей, от того, что дом — это там, где ты сейчас, а не там, где тебя ждут. Софи предлагала другое. Дом. Семью. Круг. Место в мире, где ты не приезжий, а свой. Где твои дети будут своими с рождения. Где не придётся каждый раз доказывать, что ты имеешь право здесь находиться. Практически комплект «нормальный мужчина» по версии женевского каталога.

Демоны молчали. Они понимали логику. Но им здесь уже не нравилось. Слишком чисто. Слишком правильно. Ничем не пахнет.

Они поженились. Свадьба в Женеве, в одном из тех старых особняков, где всё дышит деньгами и традициями. Сотня гостей, шампанское, приветствия от людей, чьи имена он видел в газетах. Софи сияла. Её мать одобрительно кивала. Отец — сухой, подтянутый, в безупречном костюме — сказал тост про «продолжение династии». Демоны хмыкнули. Продолжение династии. Звучит.

Родился Лео. Всё было хорошо. Почти хорошо.

А потом она сказала: я хочу вернуться в Женеву. Лео должен расти там. Рядом с моей семьёй. В нормальной стране, где всё спокойно. Где хорошие школы, где дети гуляют в парках, где не надо каждую минуту думать о безопасности.

Он мог бы возразить. Но посмотрел на сына и вспомнил другую девочку, которую не растил. Ту, что в Москве. Ту, что зовёт его «дядей Ромой». Ту, что улыбается при встрече, но никогда не скажет «папа». Демоны заворочались.

Женева оказалась красивой, чистой, правильной до тошноты. Квартира с видом на озеро — большие окна, высокие потолки, минимум мебели, всё бежево-серое, как в журналах по дизайну. Выходные в Шамони, ужины в «Беверли», где метрдотель знает тебя по имени и помнит, какое вино ты предпочитаешь. Званые вечера, на которых все друг друга знают, все улыбаются, все говорят правильные вещи про политику, про искусство, про последние ресторанные новинки. Город-инструкция: куда ходить, что думать, как сортировать мусор и эмоции.

Он быстро усвоил ритуалы этого мира. Как поддерживать разговор ни о чём ровно столько, сколько требуют приличия. Как одеваться так, чтобы быть элегантным, но не вызывающим. Как говорить «прекрасная инициатива» тем, кто просто меняет местами чужие деньги.

Софи была счастлива. Она кружилась в своём мире — подруги по йоге, вернисажи, благотворительные обеды, на которых собирали деньги для африканских детей или для сохранения альпийских ледников. Разговоры о школах — в Жан-Жак Руссо или в Эколь Интернасьональ, о репетиторах, о том, что Лео обязательно должен учить немецкий и английский с носителями.

А он... он задыхался.

Не от неё — она была хорошей женой. Верной, заботливой, внимательной. Не от города — город был прекрасен, он и сам это признавал. А от этой правильности. От того, что все вокруг знают, как надо. Как одеваться, что говорить, куда ходить. От того, что ты всегда должен соответствовать. Должен быть тем, кого ждут, а не тем, кем ты хочешь быть. Демоны заскучали. Им здесь было душно. Они хотели рвать, кричать, делать что-то неправильное. Но он не давал.

Его мир был другим. Командировки, переговоры, риск, адреналин. Он привык решать, а не подстраиваться. Привык быть тем, кто задаёт правила, а не тем, кто их принимает. Привык к людям, которые говорят то, что думают, а не то, что принято.

Здесь никто не говорил того, что думал. Здесь все играли в игру под названием «приличное общество». Игра была скучная, правила дурацкие, но приз — статус, место, принятие — стоил того. Или он так думал. Демоны сухо заметили, что за такие призы обычно платят свободой, а иногда и характером.

Они становились чужими постепенно, без скандалов. Это было хуже ссор — тихое, вежливое отчуждение, когда ты завтракаешь с человеком, а через час уже не помнишь, о чём говорил. Она жила своей жизнью — завтраки с подругами, шопинг, спа, ужины. Он — своей. Командировки, переговоры, встречи. Иногда их пути пересекались за ужином, иногда — в постели. Вежливо, корректно, без упрёков. Как соседи по отелю, которые делят номер, но не жизнь.

Пустоту он заполнял работой. Работал как проклятый — не столько ради денег, сколько чтобы не думать. Его компания росла, проекты множились, имя становилось всё весомее. И во многом — благодаря её связям. Через её отца, через её друзей, через правильные ужины в правильных домах открывались двери, которые иначе остались бы закрыты. Он взлетел высоко. Очень высоко. И чем выше взлетал, тем яснее понимал: платой за этот взлёт стало то, что он оказался в клетке. Красивой, дорогой, престижной клетке. Но клетке. Демоны согласно рыкнули. Они всегда это знали.