Роман с Рыжей Бабочкой

Несколько минут они двигались под водой — жадно, мокро, скользко, не размыкая губ.

А когда всё закончилось, она долго не могла отдышаться, уткнувшись лбом в его мокрое плечо.

— Я, кажется, начинаю привыкать, — сказал он тихо, гладя её по спине.

Она усмехнулась, не открывая глаз:

— Не советую.

Но руки всё ещё дрожали.

Тараканы осторожно высунулись было — но посмотрели на происходящее и деликатно отвернулись.

***

Она выключила воду, и несколько секунд они стояли в тишине — только капли стучали по кафелю, как будто не могли поверить, что всё закончилось.

Он вышел первым, протянул ей большое пушистое полотенце.

Она кивнула, закуталась, начала растирать мокрые волосы. Он взял второе, обмотал вокруг бёдер и пошёл в комнату. Валерия вошла следом, бросила своё на стул и забралась на кровать, села, скрестив ноги.

Роман стоял у окна, глядя на ночное озеро. Свет фонарей падал на его спину, на мокрые волосы, на расслабленные плечи. Картина была бы вполне художественной, если бы она не знала, что пять минут назад он держал её за бедро в душе с абсолютно другим выражением лица.

— Ты знаешь, — сказала она спокойно, — я даже не спросила.

Он обернулся:

— О чём?

— Ну, у тебя там есть кто-то или нет?

Он чуть усмехнулся, подошёл к кровати и сел напротив:

— Есть. Но это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю?

— Что я изменяю.

Она фыркнула:

Тараканы вышли из коматоза и зашевелили усами — похоже, у них тоже был этот вопрос.

— Нет, стоп. Не надо объяснять. Наверняка там всё сложно. Я даже знать не хочу. Мы друг другу никто. Какая измена?

— Тогда вопрос снимается.

— Расслабься, я спросила из вежливости, не на допросе, — добавила она.

Он рассмеялся:

— Ценю.

Небольшая пауза. Она смотрела на него — без игры, просто внимательно.

— И второй вопрос, тоже из вежливости.

— Давай.

— Ты предохраняешься?

Он на секунду замер:

— Обычно да. Но сегодня...

Она перебила его лёгким взмахом руки:

— Расслабься. Я спросила, потому что должна была спросить. По правилу незащищённого секса с незнакомцем.

Она пожала плечами и улыбнулась — той самой ироничной улыбкой.

— В моём возрасте можно уже не думать об этом. Я давно трубы перевязала, как только поняла, что с детьми закончено. Лучшее решение в моей жизни. Никаких гормонов, никаких спиралей. Раз — и свободна.

Она говорила это легко, почти буднично — как о выборе ресторана или маршруте поездки.

— Дети — это, знаешь ли, то ещё удовольствие. Я своих вырастила, теперь хочу пожить для себя.

Он кивнул:

— Понимаю.

— Поэтому можешь не переживать. Если ты, конечно, здоров.

— Здоров.

— Ну и отлично. Значит, все формальности улажены.

Она откинулась на подушку и посмотрела на потолок. Потом повернула голову к нему:

— Ты идёшь или так и будешь стоять с видом мыслителя?

Он улыбнулся и лёг рядом.

В комнате было почти темно — только полосы света от фонарей ложились на потолок и медленно двигались от ветра за окном. Мокрые волосы Валерии намочили подушку, но ей было всё равно.

— Ты ещё здесь? — спросила она тихо.

— А ты ждёшь, чтобы я исчез?

— Нет. Просто проверяю.

Он повернул голову, в темноте блеснули глаза:

— Я никуда не собираюсь. Пока. И вообще, это мой номер. И тебя никуда отпускать до утра не собираюсь.

— Щедро. Наверное, я соглашусь.

Несколько минут они просто лежали рядом, глядя в потолок с дрожащими полосами света.

— Знаешь, что самое странное? — тихо сказала она.

— М?

— Я не чувствую неловкости.

— А должна?

— Обычно после первого раза всегда есть этот момент. Когда непонятно, что делать дальше. Уходить или оставаться. Молчать или говорить.

— И что сейчас?

— Сейчас — ничего. Лежу и думаю, что всё нормально.

— Это хорошо.

— Это опасно, — поправила она.

— Почему?

— Потому что когда с человеком слишком нормально, начинаешь хотеть, чтобы это повторилось.

— А ты не хочешь?

Она помолчала:

— Хочу. Но это не значит, что надо.

Вместо ответа его рука нашла её руку. Пальцы переплелись — просто так, без цели. Она замерла. Это прикосновение было другим — не жадным, как в первый раз, не игривым, как в душе. Спокойным. Тёплым. Каким-то до неприличия уютным.

Тараканы осторожно приоткрыли глаз. Переглянулись. Закрыли. Этот вопрос они решили не комментировать.

— Ты чего? — спросила она тихо.

— Ничего. Просто держу.

Она сжала его пальцы в ответ.

Несколько минут они лежали молча, держась за руки, глядя каждый в свой потолок. Потом она сама повернулась к нему, придвинулась ближе. Провела ладонью по его груди — медленно, изучающе, чувствуя под пальцами тёплую кожу. Спустилась ниже, по животу. Остановилась у края бедра.

— Можно? — спросила она шёпотом.

Вместо ответа он убрал мокрую прядь с её щеки, заправил за ухо, провёл пальцем по скуле — легко, едва касаясь. Осторожно, как будто она могла рассыпаться.

У Валерии защипало глаза. Откуда-то изнутри поднялось что-то тёплое и почти забытое. Она давно не позволяла себе такой близости — не этой, которая бывает без секса. Оказывается, это была отдельная категория, про которую она как-то забыла.

Она поцеловала его сама. Медленно. Просто губы к губам, без спешки — как будто у них было всё время мира, хотя до утра оставалось несколько часов.

Он ответил тем же. Его рука легла ей на талию — не притянула, а просто легла, тяжёлая и тёплая. Поцелуй становился глубже, но всё равно оставался медленным, без нетерпения.

Потом его губы двинулись дальше — на скулу, на висок, на закрытые веки. Она вздохнула и чуть откинула голову. Он коснулся губами шеи, поцеловал, легко прикусил кожу.

— Ты делаешь это специально.

— Что?

— Заставляешь хотеть ещё.

Он усмехнулся в её шею:

— Я ничего не делаю. Это ты не можешь остановиться.

Она тихо засмеялась — и смех перешёл во вздох, когда его рука скользнула ниже.

Дальше всё было медленно. Очень медленно. Он вошёл в неё плавно, почти невесомо, давая привыкнуть, давая прочувствовать каждое движение. Она обхватила его ногами, прижимая к себе, не желая выпускать.

Они двигались в ритме дыхания — спокойно, размеренно, без спешки. Иногда он целовал её в губы, иногда она утыкалась носом в его плечо. Это был секс без защиты, без масок, без ролей. Просто двое людей, которые устали быть сильными и разрешили себе на несколько часов быть просто живыми.

Когда волна накрыла её в этот раз, она не закричала — просто замерла, выгнулась и долго-долго дрожала в его руках.

Они долго лежали не двигаясь. Потом он притянул её к себе. Она положила голову ему на грудь, слушая, как бьётся его сердце — сначала быстро, потом медленнее, потом ровно.

Где-то за окном тихо шумело озеро.

Она закрыла глаза и вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз чувствовала себя так спокойно.

Тараканы все дружно закивали — испуганно и неодобрительно. Большинством голосов постановили: это очень опасно. Но она уже спала.

***

Она проснулась первой.

Свет уже вовсю лился в комнату, озеро за окном было ярко-синим, и где-то внизу начали сигналить первые машины. Лугано просыпался с той же невозмутимостью, с которой делал это каждое утро, совершенно не интересуясь, что происходило этажом выше.

Несколько секунд она лежала неподвижно, глядя в потолок. Потом почувствовала тяжесть его руки на своей талии и вспомнила всё.

Всю ночь. Три раза. Душ. И это странное, тихое, совершенно не запланированное чувство покоя под утро.

Тараканы проснулись раньше неё. Уже сидели, уже всё обсудили, уже составили список вопросов. Она мысленно закрыла перед ними дверь.

Осторожно убрав его руку, села. Платье валялось на полу — помятое, но живое, что в данных обстоятельствах можно было считать комплиментом, надела его, нашла туфли, посмотрела на себя в зеркало.

Волосы растрёпаны, под глазами лёгкая тень, губы чуть припухли.

— Выглядишь так, будто тебя хорошо трахнули, — сказала она своему отражению тихо. — Ну и ладно.

Роман зашевелился на кровати.

— Ты всегда разговариваешь сама с собой?

— Только когда мне есть что сказать.

Он приподнялся на локте и посмотрел на неё. Заспанный, взъерошенный, с полосой от подушки на щеке. Совершенно довольный вид. Невыносимый.

— Уходишь?

— Да.

— Кофе?

— Не надо. Если я сейчас выпью кофе, я не уйду.

Он кивнул. Никакой драмы. Никаких попыток удержать. Просто принял — и это почему-то зацепило сильнее, чем если бы он начал уговаривать.

— Спасибо за вечер, — сказала она просто.

— Спасибо за ночь, — ответил он.

И тут они оба замерли на секунду. Посмотрели друг на друга. И одновременно рассмеялись.

— Ты серьёзно? — спросила она сквозь смех, качая головой.

— Я не специально! — он тоже смеялся, уже сидя на кровати. — Само вырвалось.

— «Спасибо за вечер, спасибо за ночь», — пропела она, цитируя. — Дальше что там? «Спасибо за сына и…

— …и за дочь», — подхватил он.

Она рассмеялась ещё громче.

— Боже, мы два идиота. Вчера «Pourquoi pas», сегодня это. У нас теперь весь репертуар Боярского на двоих.

— Осталось только «Пора-пора-порадуемся», — сказал он с улыбкой.

— Не искушай. Я сейчас действительно запою, и ты пожалеешь.

— Уже жалею, что ты уходишь.

Она вдруг перестала смеяться и посмотрела на него внимательно.

Шутка. Но в глазах у обоих мелькнуло что-то, что они не собирались показывать. Она первой отвела взгляд.

Она подошла к кровати, наклонилась и поцеловала его — коротко, но не формально. Вкус его губ она уже запомнила. Это было опасно.

— Увидимся? — спросил он.

— Не думаю.

— Честно.

— Я всегда честно.

Она выпрямилась и пошла к двери. У выхода обернулась.

— Кстати, Роман.

— М?

— У тебя пуговицы на рубашке отлетели. Я насобирала на полу, они на тумбочке.

Он посмотрел на тумбочку — там и правда лежали три маленькие пуговицы.

— Пришить сможешь?

— Я деловой человек, — усмехнулась она. — И слава богу больше этим не занимаюсь. Попрошу на ресепшен, если хочешь.

Дверь закрылась.

Роман ещё несколько секунд смотрел на закрытую дверь. Потом встал, подошёл к окну.

Из отеля выходила женщина с которой он сегодня проснулся — шла прогулочным шагом вдоль набережной, не оглядываясь. Платье чуть помятое, волосы не уложены, походка — человека, которому совершенно некуда торопиться.

Он смотрел, пока она не скрылась за поворотом.

Потом посмотрел на пуговицы.

Взял одну. Повертел в пальцах.

— «Спасибо за сына и за дочь», — тихо напел он и покачал головой. — Ну и ночь, пипец.

Положил пуговицу обратно. Аккуратно.

Глава 2

Она вышла из отеля и сразу попала в майское утро.

Воздух был тёплым, но не липким — тем самым почти средиземноморским воздухом, который бывает в мае в Альпах на границе с Италией, когда лето ещё не наступило, но уже активно намекает. Пахло озером, пыльцой и кофе из маленькой кондитерской на углу. Город просыпался с той невозмутимостью, которая никак не зависела от чужих ночных подвигов.

Валерия пошла вдоль парка.

Каблуки — вчерашние, вечерние, но подозрительно довольные — мягко стучали по плитке. Платье было чуть помято, волосы — так себе, лицо — явно не «утро понедельника в офисе». В общем, всё было написано крупным шрифтом: женщина, у которой была очень хороший секс. Три раза, если уж совсем честно.

Тараканы, которые проснулись раньше неё и уже успели всё обсудить, молчали с видом людей, сделавших выводы. Она их не видела, но прекрасно знала, что они там — сидят, ждут повода открыть совещание.

Она чувствовала своё тело. Каждую клетку. Кожа была чуть более чувствительной, чем обычно — как после слишком горячей ванны, только вместо воды вчера был он. Лёгкая саднящая боль между ног напоминала, как сильно и как долго всё было. Внутри ещё держалась тяжёлая, лениво‑приятная усталость, от которой хотелось не спать, а снова лечь и ничего не делать, кроме как вспоминать.

Губы она облизнула автоматически — и сразу поймала себя на том, что помнит его вкус: вино, кожа, что‑то тёплое и очень знакомое, хотя они виделись первый раз. Мозг отреагировал мгновенно, как хорошо обученная собака: «О, это он».

— Прекрати, — сказала она себе тихо. — Утро, солнце, город. Жизнь прекрасна.

Внутри наступила дисциплинированная пауза. Один таракан тихо вздохнул, но промолчал. Прогресс.

Парк Чиани был почти пуст. Пара бегунов в наушниках трусила по набережной, делая вид, что раннее утро — осознанный выбор, а не карма прошлых вечеров. Пожилая женщина медленно вела собаку. Озеро слева было спокойным, синим, с редкими бликами от солнца и полным отсутствием интереса к тому, что происходило на его берегу несколько часов назад.

Она смотрела на воду и думала.

Вчера вечером она стояла у этих же перил. С ним. Смотрела на эту же воду. И между ними происходило то самое — редкое природное явление, которое случается очень редко, если вообще случается. Полная совместимость по всем фронтам. И ментально и физичкски. И физически было даже очень и очень.

Тараканы тихо хмыкнули. Она строго посмотрела туда внутренним взглядом — на галёрке мгновенно сделали серьёзные лица.

А сегодня она идёт одна. И это правильно. Потому что она не готова. И, если быть честной, никогда не будет готова — не с таким мужчиной, как Роман.

С ним невозможно легко. С ним будет до дна. Она поняла это ещё в первую минуту разговора — когда он подхватил её «Почему бы и нет» так, будто они всю жизнь говорили на одном языке. Это была не светская вежливость, а тот самый код «свой–свой».

С такими людьми нельзя «просто повеселиться». Это как с очень хорошим вином: можно делать вид, что ты только пригубишь, но оба знают, чем всё закончится.

Именно поэтому с ним опасно.

Такой мужчина — это не интрижка на месяц. Это риск снова провалиться в отношения с головой, раствориться, потерять себя. А она только-только выбралась на поверхность. Тонуть снова — неохота.

***

Она свернула с набережной в город.

Улица Насса — узкая, старая, с булыжной мостовой и витринами, в которых тихо поблёскивают золотые часы и сумки за тысячи франков, — встретила её тенью и прохладой. Лугано в восемь утра выглядел как человек, который ещё не решил, стоит ли вставать. Валерия его понимала превосходно.

Она шла не спеша.

Магазины ещё были закрыты — слишком рано для туристов. Продавцы расставляли товары за стёклами, где‑то в глубине двора звенила посудой официантка с явно другим мнением насчёт утра.

Она поймала своё отражение в тёмном стекле ювелирного.

В отражении на неё смотрела рыжая женщина с очень понятным выражением лица: ночь удалась, утро началось слишком рано. Платье держалось молодцом, но было видно, что его уже выгуливали. Туфли честно отрабатывали сверхурочные, а булыжник был против.

Один таракан оценил картину и поднял большой палец. Остальные одобрительно закивали: наконец-то, подумали они, у нас главный актив не только в голове.

Она поправила прядь, заправила за ухо и вдруг улыбнулась своему отражению.

— Рыжая, обожаю этот цвет! — сказала она тихо. — Всю жизнь хотела, а сделала только в сорок пять.

Три года назад она бы вообще не остановилась у этого стекла. Видела в отражении только список дел, расписание семьи и смутное ощущение, что где-то под всем этим живёт какая-то другая Валерия. Та, которая хотела рыжей. И ещё бог знает чего.

Мысли потекли дальше — по привычному маршруту. Муж. Переезды. Двадцать лет «потом».

***

Рыжий цвет. Почему не раньше? Да потому что было не до этого. Двадцать лет тащила на себе всё: дом, деньги, детей, свекровь, бесконечные переезды.

Она вышла замуж в двадцать три.

Московская золушка — секретарша на первой работе после института, с тонной амбиций и полным непониманием, куда их приложить. И он — статный итальянец, старше на десять лет, уверенный, с глазами, в которых можно было утонуть. Приехал в Москву по работе, а нашёл её. Красиво, по инструкции.

Это была любовь.

С цветами, которые заполняли всю приёмную, с подарками, от которых у девочек в офисе глаза ехали на лоб. С ежедневными звонками: «Как ты? Что ела? С кем говорила? Я скучаю».

Тараканы при этих словах поникли. Они тоже помнили, когда так было.

Когда он позвал её во Францию, она даже не думала. Конечно, да. Сразу, без колебаний.

Лион оказался другим миром. Не просто другой страной — другим качеством жизни, другим воздухом, другим темпом. Широкие бульвары, рынки по воскресеньям, сыр, который пахнет так, как должен пахнуть сыр, а не как он пахнет в московском супермаркете. Рестораны, где не торопят. Соседи, которые здороваются. Дом с настоящим садом, где можно сидеть вечером с бокалом вина и думать, что жизнь, в общем‑то, удалась.

Она впитывала всё это как губка — европейский быт, буржуазные традиции, негласные правила того, как живут люди, у которых есть время жить. Воскресные обеды, которые длятся три часа и никуда не торопятся. Отпуска, которые планируются за полгода и берутся целиком. Привычка к хорошему вину не как к роскоши, а как к норме.

Она любила. Была любима. Не думала о деньгах — впервые в жизни, и это ощущение было странным и прекрасным одновременно. После московской секретарской зарплаты и съёмной квартиры с видом на промзону — полный достаток, красивый дом, муж, который приносит цветы просто так.

Это была настоящая сказка. Она это знала. И не стеснялась в ней жить.

Потом Париж. Потом Милан. Дети. Школы. Новые квартиры, новые районы, новые круги. Она переезжала и каждый раз заново обживалась — но внутри всё это время жило тихое «мне повезло». Она была счастлива. Лет пятнадцать — точно. Можно записать шестнадцать, если считать с хвостиком.

А потом что‑то начало уходить — тихо, незаметно, без предупреждения. Не было громкого момента, не было скандала, не было измены. Просто однажды она поймала себя на том, что цветы уже лет пять как не пахнут. Что звонки стали короче. Что она ждёт его с работы, но уже не прислушивается к шагам в лифте.

По капельке. Незаметно. Как вода из плохо закрытого крана — вроде бы ничего страшного, а потом смотришь: таз полный.

Она улыбалась все двадцать лет. Это, пожалуй, было её главным достижением того периода.

Переезды — отдельная песня. Она давно сбилась со счёта. Каждый раз — новая школа для девочек, новый язык, новый круг «жён» в новом городе. Каждый раз она собирала дом заново: раскладывала вещи, вешала шторы, находила пекарню с нормальным хлебом и врача, которому можно доверять. И каждый раз часть её оставалась в том городе — та часть, которая могла бы стать кем‑то другим. Тем человеком, у которого есть друзья, жизнь и любимая кофейня, где знают по имени и помнят про «без сахара».

Она пыталась. Правда.

Искала и знакомилась, записывалась на курсы французского — хотя уже говорила свободно, просто чтобы быть среди людей. Ходила на йогу, в бассейн, на выставки с мамами из школы. Пекла пироги, звала в гости, честно пыталась раскачать эту вечную историю: «давай дружить по‑настоящему, не только здороваться у школьных ворот». Иногда получалось. Иногда даже складывалось что‑то тёплое.

А потом был новый переезд. И всё сначала.

Она долго не могла понять, что не так.

Почему всё, что другим даётся легко — поддерживать связи, помнить про дни рождения, отвечать на сообщения в тот же день, — у неё требовало таких усилий, будто она вручную тянет на себе поезд. Почему она могла часами работать над проектом, который её захватывал, и не заметить, что пропустила обед, ужин и звонок от мамы. Почему список дел в голове всегда был огромным, а сделанного — подозрительно мало.

Она думала — характер. Думала — слабость. Думала — надо просто стараться сильнее. И старалась.

Тараканы в этот период переглядывались с видом людей, которые что‑то знают, но по должностной инструкции говорить не имеют права. В голову, забитую списками дел, особенно не втиснешься — они и не лезли. Один из них периодически подкладывал ей статьи про СДВГ у женщин. Она читала вполглаза и закрывала: «Это не про меня. Я же функционирую. Вроде бы».

«Сходи к специалисту», — написал один из них однажды на маленькой табличке и поднял над головой. Остальные закивали.

Она отложила. Было не до этого. Всегда было не до этого.

Диагноз она получила в сорок два — совершенно случайно, на сессии с психологом, которого нашла после развода, когда всё рассыпалось и надо было как‑то собираться обратно. Психолог слушала её минут сорок, потом тихо спросила:

— Вы не думали о том, что у вас может быть СДВГ?

Валерия посмотрела на неё:

— Это же у детей.

— Нет, — сказала психолог. — Не только.

Тараканы в этот момент синхронно выдохнули и переглянулись с видом людей, которые ждали этого очень, очень долго.

Теперь она это знала. И даже научилась об этом говорить — почти без раздражения, почти с юмором. Не потому что холодная — просто мозг у неё устроен так: кто не рядом, того как будто нет. Человек исчезает из ежедневной жизни — и всё, растворяется. Очень удобное свойство, если поставить себе цель терять всех друзей при каждом переезде.

Тараканы кивнули. Грустно, но точно.

***

Она всё ещё стояла у витрины с часами и долго смотрела на них, не видя.

Она не жалела о прожитом. Андреа был хорошим человеком. Настоящим. Ответственным. Из тех, кто звонит, если задерживается на десять минут, помнит про дни рождения тёщи, сидит ночью с больным ребёнком, а утром идёт на работу. С таким невозможно злиться по‑настоящему. Это отдельный вид издевательства.

Она любила его. Долго. Искренне. Если бы он оказался козлом или предателем — было бы проще. Можно злиться, ненавидеть, рыдать подругам в жилетку. Но он не предоставил ей этого комфортного сценария. Просто перестал быть её человеком. Тихо, аккуратно, без объявления войны. Молодец, в общем.

Сначала это было неочевидно.

Он уезжал в Италию по понедельникам, возвращался в пятницу. Она готовила ужин. Они ели. Обсуждали погоду, пробки, планы детей на каникулы. В эти выходные они были как соседи по отелю: вежливые, чужие, до ужаса правильные. Образцово‑показательный распад семьи, никаких лишних движений.

И, оглядываясь назад, она пыталась понять: что же всё‑таки было причиной? Их, конечно, было немало, но ни одна не торчала отдельно, как табличка «виновата вот эта».

Хотя нет. Вот она. Разный культурный код.

Она поняла это только к сорока — что многое говорит о её наблюдательности. Двадцать лет прожить с человеком и только потом заметить, что вы с разных планет. Наблюдательность — явно не её суперсила.

То, что смешило её, он не понимал. То, что трогало до слёз, было для него непонятной сентиментальностью. Она могла заплакать от старой песни из «Иронии судьбы», от интонации в «Осеннем марафоне», от фразы «какая гадость эта ваша заливная рыба» — а он смотрел с вежливым интересом человека, которому показывают что‑то важное на языке, которого он не учил.

Она старалась. Честно.

Выучила итальянский до того уровня, что шутила на нём. Разобралась, почему воскресный обед у мамы — святое. Научилась по интонации отличать бодрое «Arrivo subito!» от протянутого «Sì, sì, adesso vengo…» — первое значит «я уже в дверях», второе — «я даже с дивана не встала».

Она впитала его культуру. Потому что любила.

А он даже не попытался.

Тараканы синхронно скрестили руки. Они помнили. Всё помнили.

Не потому что он был плохим. Просто ему это было не нужно. Его культура была для него воздухом — незаметным, естественным, единственно возможным. А её осталась «странными русскими штучками» — милой особенностью жены, которая иногда поёт на кухне и плачет над старыми фильмами.

Однажды она минут сорок объясняла ему, почему Новый год так важен для неё. Что «Ирония судьбы» — не фильм, а ритуал. Что бой курантов — не просто полночь, а точка, в которой загадывают и верят.

Он посмотрел на неё, чуть улыбнулся и сказал, что это очень поэтично.

«Поэтично», — повторила она мысленно.

Тараканы тактично отвернулись. Некоторые слова лучше не трогать.

Девочки выросли с его культурой. Без кода. Без пароля. Красивые, умные, трёхъязычные — и всё равно немного чужие в том, что для неё было самым своим.

«Можно было хотя бы мультики советские поставить», — осторожно заметил один таракан. Остальные посмотрели на него так, будто он предложил слишком много счастья. Он пожал плечами: «Это я так, к слову».

Она винила себя, и мультики советские первое время ставила, но девочкам они не нравились — им было скучно после Disney Channel. И в русскую школу водила, но они возвращались оттуда со слезами, что обратно не хотят. И она отпустила. Потому что сил на два фронта не было, и каждый день приходилось выбирать не то, что хотелось, а то, что было нужно. Это взрослая жизнь.