Мама для дочки отца-одиночки

Смотрю на нее. Вся напряжена, как струна. Черт, ресторан — перебор. Тут я облажался. Надо сменить тактику.

— Хорошо, — соглашаюсь легко, поворачивая руль. — Не ресторан. Адрес точный говори. Дом — он и есть дом. Лучшее лекарство.

Она молча кивает, с облегчением выдавливает название улицы и номер дома, которые я и так уже знаю.

Подъезжаем к обычной панельной девятиэтажке. Останавливаюсь у подъезда.

— Спасибо еще раз, — говорит она, уже готовая сбежать из машины. — За всё.

— Постой, — останавливаю ее. — Ты точно в порядке? Подняться сможешь? Может, проводить?

— Нет-нет, я сама.

Вижу, как она всё еще чуть дрожит. Решение созревает мгновенно.

— Ну нет уж. Сама! Провожу. И всё. Без вариантов.

Выхожу, помогаю ей. Она копается в сумке, ищет ключи. Руки всё еще не слушаются.

Открывает наконец, я захожу за ней, сам нажимаю кнопку лифта. Усмехаюсь внутренне, видя, как она забавно краснеет.

— Вам… вам может, чаю? — вдруг вырывается у нее, будто сама не поняла, что сказала. — Вы сказали, что голодны и… Я просто… за помощь. Я должна.

Смотрю на ее растерянное лицо, на испуганные глаза. Черт, она красивая.

И снова в голове — “на таких женятся”, да блин!

— Чаю? — делаю вид, что раздумываю. — Ну, если настаиваешь. Только черного. И покрепче.

Поднимаемся на лифте.

В ее маленькой, но уютной квартире пахнет чем-то сладким и ее духами. Она суетится, ставит чайник, пытается прибрать разбросанные по дивану журналы. Начинает что-то метать из холодильника на стол.

Стою у окна, смотрю на спальный район. Молчание становится тягучим, нервным.

— Майя, — говорю тихо, не оборачиваясь.

— Да?

Слышу, как она замирает.

— Ты мне нравишься. Сильно.

За спиной раздается глухой стук — она, кажется, уронила ложку.

— Роман Олегович… пожалуйста… не надо этого. Так нельзя.

Поворачиваюсь к ней. Она стоит посреди кухни, прижимая руки к груди, будто защищаясь.

— Почему нельзя? — делаю шаг вперед. — Кто запретил? Где написано, что нельзя?

— Это… непрофессионально! — выдыхает она. — Меня уволят! Мгновенно! У нас в школе такие вещи…

— Никто не узнает, — перебиваю я, делая еще шаг. Мы уже совсем близко. — Я не собираюсь этим хвастать. Это только наше дело. Только мое. И твое.

Она отступает, упирается спиной в холодильник. Смотрит на меня широко раскрытыми глазами. В них уже не только испуг. Еще и любопытство. И притяжение.

— Нет… — шепчет она беззвучно.

Я медленно поднимаю руку, касаюсь ее щеки. Кожа горячая.

— Скажи, что ты тоже меня хочешь. Скажи, что вся эта игра в правила тебя уже замучила...

Она не отталкивает мою руку. Только закрывает глаза. Ее дыхание сбивается.