ДаркХел-3

– Второе. Я хочу поесть. Не ту волшебную похлёбку из «Утолителя», а что-то настоящее. Мясо. Хлеб. Много.

– И третье, – поднял последний палец, глядя в упор на Севандра. – Я хочу выспаться. Минимум шесть часов. Без кошмаров, без зелёных арок и без ощущения, что меня кто-то пожирает изнутри. После этого… мы можем поговорить о вашем садистском желании устроить мне разговор с древним злом.

Оглядел компашку. Блеск азарта – разный у каждого – всё ещё читался в их глазах. У Чечилии – тревожный, но решительный. У Севандра – холодный, аналитический, жаждущий знаний любой ценой. У Фелизы в глазах была сложная смесь: остатки шока, тень страха перед неизвестным, и… любопытство. Живое, почти человеческое любопытство к тому, какое же, чёрт возьми, место она занимает в планах демона.

– Договорились? – спросил я.

Севандр вздохнул, но кивнул:

– Договорились. Шесть часов. Но потом, Александр… потом мы должны будем попытаться. Пока связь свежа. Пока Истар проявил активность. Это может быть наш шанс.

– Или нашей гибелью, – мрачно добавил я, вставая. Мои ноги на этот раз держали тело более уверенно. – Но что поделать. Гибель сегодня, гибель завтра… Главное – выбрать интересную. А беседа с воплощённым забвением – определённо попадает в категорию «интересных».

Направился к уборной, оставляя за спиной троих своих… кого? Союзников? Друзей? Собеседников по дороге в ад? Неважно. Сейчас мне была нужна только горячая вода, еда и несколько часов животного сна. Всё остальное – даже зелёные арки, демон и вопросы без ответов – могло подождать.

По крайней мере, на шесть часов.

Глава 6

Ребекка

Поместье Старых Ветров пахло тленом и безумием. Воздух был плотным, как бульон из забытых кошмаров, и каждый мой вдох казался оскорблением, нанесённым моим собственным лёгким. Но я шла по этой гниющей тропе от арки перехода к усадьбе с прямой спиной и высоко поднятой головой. Как и подобает тому, кто держит в руках нити судеб, даже если эти нити оказались слегка… перепачканы дерьмом.

Внутри меня кипела лава. Холодная, отточенная, но от этого не менее яростная. Я методично, как счетовод, сводящий баланс после краха империи, прокручивала в голове события последних часов.

Всё было идеально. Всё было рассчитано до мелочей. Ловушка – примитивная, но эффективная. Ящики с булыжниками, кристаллы – сигнализация, дисциплинированные гвардейцы. Он должен был быть там, как крыса в капкане. И он был. Я видела его глаза. Видела эту смесь ярости, цинизма и… усталости. Прекрасное сочетание. Я ждала этого момента. Ждала, когда он поймёт, что проиграл. Когда его защитная стена сарказма даст трещину.

И эта тварь. Рыжая суккуба. Её связанные руки, её вызов в глазах. Я дала ему выбор. Великодушный жест. Убить её самому – быстро, чисто. Или наблюдать, как МалГорин превратит её в кровавое месиво. Это был идеальный психологический удар. Разрушить последние намёки на его жалкие привязанности. Заставить его совершить предательство или сломаться, наблюдая за муками.

И что же?

И что же, чёрт возьми, произошло?

Шаги мои по скрипучей, полуистлевшей дорожке стали резче. Костяная ручка моего зонтика впивалась в ладонь.

Одно мгновение. Одно проклятое мгновение. Кольцо на его руке вспыхнуло не просто зелёным светом – оно извергло целую бурю энергии. Не ту, что я ожидала. Не ту, что описана в гримуарах Владия. Это было что-то… иное. Древнее. Пустое. И в следующее мгновение они оба – он и эта шлюха – просто… растворились в воздухе. Не телепортировались по известным каналам. Не убежали через потайную дверь. Их стерли из реальности, оставив после себя лишь привкус всепоглощающей пустоты.

Кто? КТО осмелился? Кто обладал силой, о которой я не знала? Кто встал на пути моих безупречно выстроенных планов?

Мой разум, острый как бритва и холодный как лёд, лихорадочно перебирал варианты.

Орден? Предатели из фракции Вальдемара? Сомнительно. У них не хватило бы ни смелости, ни ресурсов.

Значит… он сам. Александр. Проклятый, ненавистный Александр! Он что-то скрывал. Всегда скрывал. За своей маской циничного охотника, за своей амнезией. Он выучил новый фокус. Какой-то древний артефакт, о котором не знала даже я. Как он смел! Как он смел иметь что-то, чего нет у меня!

Ощутила прилив такой чистой, концентрированной ярости, что мир вокруг на мгновение покраснел. Не метафорически. Буквально. Тлен и серая гниль Поместья окрасились в багровые тона. Это был мой гнев, прорывающийся сквозь железный самоконтроль. Я остановилась, сделала глубокий, выверенный вдох. Воздух, пахнущий разложением, успокаивал. Напоминал, что всё сущее в конце концов приходит к этому. В том числе и наглый охотник с украденными у судьбы козырями.

Хорошо, Александр. Хорошо. Ты выиграл раунд. Но не войну. Ты всего лишь отсрочил неизбежное. И сделал свою будущую смерть… интереснее.

С этим ледяным утешением я вошла в усадьбу.

Бальный зал был тем же кошмаром из призрачного свечения, что и всегда. Но сейчас в его центре происходило нечто новое. Графиня Габриэлла фон Гельгор – существо, давно переставшее быть человеком, а теперь переставшее быть и чем-либо внятным – кружила в медленном, нелепом вальсе посреди зала. Но это не был танец. Это было строительство.

Её изуродованные, полуразложившиеся конечности, больше похожие на скрюченные корни, двигались с неестественной, жутковатой точностью. Она не касалась предметов. Она лепила их из воздуха, из тьмы, из самого отчаяния, витавшего в этом Междумирье. Камни странного, мерцающего обсидиана сами подплывали к месту и укладывались в основание нового алтаря. Он был выше предыдущего. Сложнее. На его покатых гранях уже проступали вырезанные самим мраком руны, которые заставляли глаза слезиться, а разум – сжиматься в комок первобытного страха.

Подошла к ней, отбросив всякие прелюдии. Церемонии с этим гниющим пережитком прошлого были пустой тратой времени:

– Ты, – мой голос разрезал гулкую тишину зала, холодный и резкий, как удар стеклом по горлу. – Жалкое гниющее подобие жизни. Бесполезный сосуд для амбиций, которые ты не смогла реализовать даже с помощью демонов.

Графиня не обернулась. Её спина, покрытая лохмотьями когда-то роскошного платья, всё так же оставалась повёрнута ко мне.

– Почему ты не предупредила меня? – продолжила я, и каждая фраза была отточенным клинком. – Почему в твоих гримуарах, в твоих жалких бормотаниях о прошлом, не было ни слова о том, что ДаркХелу кто-то помогает? Что он обладает артефактом или силой, способной разрывать реальность? Или твой прогнивший мозг уже не способен отличить важное от воспоминаний о том, как ты когда-то носила красивые платья?

Она медленно, с противным хрустом, повернулась. То, что должно было быть её лицом, было маской из ссохшейся кожи, стянутой на костях, с горящими в глубоких глазницах красными точками. И на этом кошмарном подобии лица проползла усмешка. Широкая, растянутая, полная такой древней, испорченной иронии, что по моей коже пробежали мурашки – не от страха, а от оскорблённой гордости.

– Что, дорогая моя? – её голос был шелестом сухих листьев по могильной плите, вкрадчивым и ядовитым. – Не по зубам оказался твой бывший муженёк? Но как же? Ты же так уверенно рассказывала мне о своём плане. Так свысока смотрела на мои «устаревшие» методы. «Я всё просчитала, Габриэлла», – передразнила она мой тон, и её шелестящий смешок наполнил зал. – «Мне не нужны советы разлагающегося неудачника». Твои слова, милая. Твои.

Я почувствовала, как ярость, которую едва сдерживала, рвётся наружу. Она была чёрной и липкой, как дёготь. Но я не позволила ей затмить свой разум. Вместо этого сконцентрировала её в острый ледяной штык.

– Твой слуга, – прошипела я, сделав шаг вперёд. Моя тень, отброшенная призрачным светом, легла на её уродливую фигуру. – Этот… МалГорин. Оказался бесполезнее, чем трость умирающего старика. Он позволил им уйти. Он – прямое отражение твоей собственной некомпетентности!

– И ты… – я сделала ещё шаг, и теперь мы стояли почти лицом к лицу. От неё пахло сырой землей, могильным холодом и безумием, – ты, Габриэлла, ответишь за мой провал. Ты утаила информацию. Ты, со своими столетними знаниями, оказалась слепым щенком. И за это заплатишь. Не сейчас. Но когда Истарот будет призван, когда его сила хлынет в этот мир… помни, кому ты будешь обязана своим… существованием. И кому будешь обязана вечной службой.

Ждала ответа. Вспышки гнева. Оправданий. Угроз.

Но Графиня лишь ещё шире усмехнулась своим безгубым ртом. Красные огоньки в её глазницах мерцали с каким-то странным, почти… сочувственным презрением.

– О, Ребекка… – прошелестела она. – Ты так боишься оказаться не самой умной здесь. Так цепляешься за иллюзию контроля. Он сильнее, чем ты думаешь. Глубже. И ему помогает не кто-то. Ему помогает оно. То, что сидит в его кольце. То, что ты так жаждешь использовать. Оно просыпается. И у него… свои планы.

С этими словами она медленно, с тем же противным хрустом, повернулась обратно к своему алтарю и протянула корявую руку. Камень, висевший в воздухе, послушно поплыл к месту. Она продолжила строительство, будто я уже испарилась.

Это игнорирование было хуже любой брани. Оно ставило меня на один уровень с пылью на её гниющих портьерах. Кровь ударила в виски. Рука с зонтиком дрогнула. Мне хотелось вонзить его острый наконечник в этот горб искривлённых позвонков, разорвать её на куски…

Но нет. Это был бы жест отчаяния. Жест той самой «обычной» женщины, которой никогда не позволю себе быть!

Я развернулась. Каблуки моих сапог отчётливо стучали по каменному полу, нарушая гнетущую тишину. Каждый шаг был декларацией: я ухожу не потому, что проиграла, а потому, что у меня есть более важные дела.

– Время, потраченное на этот фарс, истекло, – произнесла я, не оборачиваясь, но достаточно громко, чтобы она услышала. – Готовься к кульминации. Я отдаю приказ. Через два дня, в храме Святого Элигия, состоится бал.

Услышала, как за моей спиной прекратилось шелестение камней:

– Бал? – послышался её шелестящий, полный недоверия голос.

– Бал, – подтвердила я, останавливаясь у огромных чёрных дверей зала. – Приглашения будут разосланы всем, кто ещё сохраняет власть в этом городе. Всем лордам, купцам, старшинам гильдий, у кого есть хоть капля влияния или золота. Орден обеспечит безопасность и… убедительность приглашений. Ты же, – я обернулась, бросив на неё взгляд, полный ледяного презрения, – подготовишь всё для ритуала. Не здесь, в твоём вонючем склепе. В самом сердце города. В месте, которое считается святым. Ирония придаст символизма. И силу. На этот раз призыв пройдёт иначе. Публично. Величественно. Он станет не актом отчаяния загнанной в угол твари, а… триумфом. Нашим триумфом.

Графиня молчала. Её красные глазницы были прикованы ко мне:

– И как ты заманишь его туда? – наконец спросила она. – Твой хитрый охотник не придёт на светский раут.

Уголок моего рта дрогнул в холодной, безрадостной улыбке.

В зале воцарилась тишина. Даже призрачный свет, казалось, притих. Потом Графиня медленно кивнула. Жест был полон того самого древнего, испорченного уважения, которого я и добивалась.

– Смотри, чтобы всё было идеально, – бросила я последнее предупреждение. – На этот раз провалу не быть. Иначе то немногое, что осталось от твоего «я», развею по ветрам этого вашего… Междумирья. Лично.

Не дожидаясь ответа, я вышла из зала, оставив её среди её камней и безумия. Мои шаги по коридорам усадьбы были быстрыми и чёткими. В голове уже строились новые планы, составлялись списки, распределялись роли. Провал в городском особняке был досадной помехой, не более. Щелчком по носу. Но даже щелчок должен быть оплачен кровью.

Выйдя из усадьбы на тропу, ведущую к арке перехода, я позволила себе на мгновение остановиться и оглядеть это царство гниения. Мой взгляд упал на арку.

«Пусть тебе и удалось сегодня скрыться, Александр, – пронеслась мысль, холодная и сладостная, как ледяное лезвие. – Пусть даже какой-то древний ужас из твоего кольца протянул тебе лапу помощи. Но ты не сможешь бегать вечно.

Весь город будет охотиться на тебя, – продолжила я мысленно. – Не только мои гвардейцы. Каждый алчный обыватель, каждый нищий, мечтающий о награде. Каждый, кто захочет выслужиться перед новой властью. Ты и твоя жалкая банда уродцев станете дичью. И кульминацией этой охоты станет бал. Твой последний танец»

На моих губах расцвела настоящая, широкая улыбка. Не та, холодная и расчётливая маска, которую я носила перед Графиней. А улыбка истинного, глубокого удовольствия. Ощущение было знакомым и пьянящим – чувство, когда ты управляешь судьбами людей, как кукловод через лески. Когда от одного твоего слова зависит, кому жить, а кому – стать развлечением для толпы.

Я снова ощутила свою силу. Своё превосходство. Этот мелкий эпизод с побегом ничего не изменил. Он лишь добавил пикантности. Сделал предстоящую победу ещё слаще.

С высоко поднятой головой, с лёгкостью в сердце, от которой даже воздух Междумирья казался чуть менее отвратительным, продолжила путь к арке. Впереди было много работы: отдать распоряжения в храме, разослать приглашения. И, конечно, проследить, чтобы никто – включая ненавистного муженька – не испортил мой прекрасный, идеальный бал.

Ведь я – Ребекка. И я не прощаю ошибок. Ни чужих. Ни, тем более, своих. А значит, всё должно быть безупречно!

Глава 7

Чечилия

В убежище воцарилась странная зыбкая тишина. Не та, что была раньше, а усталая, выдохшаяся. Как после долгой болезни, когда кризис миновал, но слабость осталась, напоминая о себе каждым движением. Александр, бледный и молчаливый, словно призрак самого себя, отправился в свою комнату, бормоча что-то невнятное про «шесть часов, ни минутой меньше». Фелиза скрылась за своей дверью без единого язвительного комментария – что было тревожнее любой её колкости. Они походили на двух раненых зверей, зализывающих раны в тёмных норах, стараясь не показать друг другу, насколько им больно.

А мы с Севандром остались в главном зале. Наша война была другого рода – не с мечами и кинжалами, а со знаниями, реактивами и непредсказуемой магией древних артефактов. После бурного обсуждения плана «контролируемого контакта» с Истаром, который повис в воздухе неизбежным решением, наступило время подготовки. Время алхимии.

Пока они спали, мы работали. Воздух в зале пропитывался новыми запахами – не едкого дыма и страха, а терпкого аромата сушёных корений, сладковатой горечи цветов пустынника и непонятного привкуса измельчённых кристаллов. Я стала центром этого тихого, методичного хаоса. Мои руки, привыкшие к более приземлённым снадобьям – отварам от лихорадки, мазям для ран, теперь дрожали над склянками с субстанциями, которые прабабка в своих записях называла «соками мира» и «плотью теней».

«Настойка Якоря Сознания» – чтобы дух не уплыл слишком далеко в царство Истара. «Отвар Прозрачных Границ» – чтобы создать тонкую, но прочную мембрану между разумом Александра и вторгающейся сущностью. «Эликсир Вспышки Воспоминания» – самый опасный, его нужно было готовить в последнюю очередь, подвешивая кристалл-катализатор над кипящим фиолетовым бульоном. Он должен был заставить память Александра ярко вспыхнуть, стать маяком в зелёной пустоте, но и мог привлечь к себе всё внимание Истара, как мотылька – пламя свечи.

Я работала машинально, погружённая в ритм: измельчить, отмерить, смешать, нагреть до нужного цвета. Мои мысли были заняты списком ингредиентов, температурными режимами, цветами дыма, поднимающегося из реторт. Это был знакомый, почти успокаивающий ритуал. Здесь, среди колб и ступок, я всё ещё была Чечилией – знахаркой, ученицей, женщиной, которая может хоть что-то контролировать в этом безумном мире. Здесь не было места воспоминаниям о переулках, полных крови.

Севандр же погрузился в другую задачу. На отдельном, тщательно очищенном столе лежал разобранный посох МалГорина. Инженер – алхимик, похожий на взъерошенную, помешанную на порядке сову, склонился над его частями. Он не касался их голыми руками – использовал длинные щипцы из серебра и обсидиана, а также пинцеты, покрытые странными рунами. Его бормотание было непрерывным потоком: сравнения с гримуарами, цитаты на мёртвых языках, проклятия, когда текст оказывался испорченным временем или намеренно искажённым.

– Интересно… очень интересно, – доносилось до меня. – Смотри, Чечилия, насечки на древке. Это не просто украшение. Это карта. Карта энергетических потоков Междумирья. Но зачем она на посохе воина? Если, конечно, это просто воин… А эти вставки похожи на сгустки закристаллизованной душевной боли. Прекрасный изоляционный материал, между прочим. И ужасно неэтичный. Как раз в духе нашей милой графини.

Я лишь кивала, сосредоточившись на котле, где жидкость медленно меняла цвет с кроваво-красного на глубокий индиго. Но любопытство – тот самый зверёк, что когда-то заставил меня копаться в запретных архивах прабабки – начало шевелиться у меня внутри. Основная работа была сделана, зелья настаивались, требуя только времени. А на столе у Севандра лежала разгадка к одной из многих тайн, что опутали нас.

Моё внимание привлек кристалл. Тот самый, что венчал навершие посоха, сияя холодом. Теперь он лежал в стороне, на куске чёрного бархата, будто изолированный от остальных частей. Он был меньше, чем я ожидала, но совершенной, идеальной формы. Внутри него клубилась сама тьма. Не чёрный цвет, а именно отсутствие цвета, поглощающее взгляд. Время от времени в его глубине пробегала слабая, сиреневая искра, словно далёкая молния в ночной буре.

Оторвалась от своего котла, вытерла руки о передник и подошла к столу алхимика:

– Севандр, – тихо спросила я, чтобы не нарушить его сосредоточенность. – А что это за кристалл? Для чего он нужен? В посохе, имею в виду.

Он, не отрываясь от сравнения двух пожелтевших манускриптов, буркнул:

– Фокус. Концентратор. Берёт рассеянную энергию Междумирья, сжимает её до состояния боевого заклинания. Примитивно, но эффективно. Похож на демонические артефакты четвёртой эпохи, но с примесью… чего-то ещё. Не могу пока определить. Не трогай его, дитя. Он…

Однако его предупреждение запоздало. Моя рука, движимая тем же неосознанным любопытством, что заставляло меня собирать незнакомые травы в лесу, уже протянулась и взяла кристалл.

И мир перевернулся…

Первым ощущением был холод. Но не такой, как от прикосновения ко льду. Холод изнанки бытия. Холод пустоты, которая была до рождения звёзд и которая будет после их смерти. Он ворвался в меня не через кожу, а сквозь неё, минуя все физические барьеры, как будто моя плоть была лишь иллюзией, дымкой перед лицом настоящей реальности – реальности абсолютного ничто.

Он пробежал по руке, впиваясь в кости, замораживая сухожилия. Моя кисть сжалась вокруг кристалла в судорожном спазме, но я не чувствовала ни формы камня, ни давления пальцев. Я чувствовала только этот всепоглощающий холод, который пожирал ощущения одно за другим. Звуки из лаборатории – бормотание Севандра, потрескивание огня под котлом – отдалились, превратились в глухой, бессмысленный гул, будто доносящийся из-за толстой стеклянной стены.

«Отпусти, – закричала во мне часть разума, ещё не поражённая холодом. – Отпусти, Чечилия, сейчас же!»

Но я не могла. Моя рука перестала быть моей. Стала куском окаменевшего мяса, сросшегося с кристаллом. Холод поднимался выше, к локтю, к плечу. Он не просто замораживал – он стирал. Ощущение собственного тела, границы между «я» и «не я» расплывались. Мысли, ещё секунду назад ясные и чёткие, начали путаться, налетать друг на друга, как осенние листья в вихре. Обрывки воспоминаний, случайные образы, голоса из прошлого – всё это смешалось в хаотичный, бессмысленный вихрь, который холод методично замораживал, превращая в единую, тяжёлую, безжизненную глыбу.

Видела, как моя свободная рука бессильно потянулась вперёд, как будто пытаясь ухватиться за что-то в воздухе. Я видела, как лицо Севандра, наконец оторвавшего взгляд от книг, исказилось ужасом и пониманием. Его рот что-то кричал, но до меня долетали только обрывки:

– Нет! Чечилия! Кристалл… это… ловушка… для сознания!

Его слова уже не имели значения. Холод добрался до моего нутра. До того места, где живёт страх, надежда, любовь, память. До души. И начал замораживать и её.

Последнее, что я почувствовала перед тем, как сознание погасло, это толчок в грудь, когда мои ноги подкосились, и я, всё ещё сжимая проклятый кристалл, рухнула на каменный пол. Звук падения не долетел до меня. Только нарастающий, оглушительный рёв абсолютной тишины и холода.

Я очнулась.

И тут же возненавидела себя за это.

Потому что снова была там. В том переулке. Тот же запах – гниющих овощей с рынка, дешёвого вина и свежей крови. Те же звуки – хриплые крики мужчин, металлический лязг, сдавленный плач. Я была маленькой, такой маленькой, что мусорные кучи казались горами, а лужи крови – целыми озёрами.

Я видела их. Маму. Папу. Они стояли спиной ко мне, заслоняя меня своими телами от троих грубых, ухмыляющихся мужчин в потрёпанной коже. Я не помнила их лиц. Но сейчас они были передо мной в мельчайших, ужасающих деталях: шрам через бровь у одного, кривые жёлтые зубы у другого, татуировка в виде змеи на шее у третьего.

– Забирайте деньги и уходите, – сказал папа. Его голос дрожал, но он старался звучать твёрдо.

В ответ – грубый смех. И первый удар. Не мечом. Кулаком в живот. Папа согнулся, закашлялся. Мама вскрикнула, бросилась вперёд. Её оттолкнули, она ударилась головой о стену и затихла.

– Мама! – закричала я, но из моей детской груди вырвался лишь тонкий, слабый писк.

Один из мужчин повернул голову. Его маленькие свиные глаза, нашли меня в темноте:

– О, смотрите, крысёнок. Добить, что ли?

И всё повторилось. Я видела, как заносят нож. Видела, как падает папа. Видела, как мама, придя в себя, ползёт к нему, и как её бьют сапогом по голове. Я видела это уже тысячу раз в своих кошмарах. Но сейчас это было гораздо реальнее, словно наяву. Я чувствовала запах их пота, слышала каждый хрип, каждое хлюпанье крови. И не могла пошевелиться. Не могла закрыть глаза. Я была прикована к этому спектаклю, вечным зрителем в первом ряду собственного ада.

Сцена сменилась. Теперь я чуть старше. Голодная, грязная, в рваной одежде. Пряталась за бочками у таверны «Лилит», задолго до того, как стала там работать. В окнах горел свет, лилась музыка, доносился смех и звон кружек. Я видела, как там едят. Настоящую еду. Мясо. Хлеб. Сыр. Я видела, как люди улыбаются, обнимаются. Я смотрела на это, как бездомный пёс смотрит на пиршество за стеклом, понимая, что этот мир тепла, сытости и общения – не для него. Это было воспоминание не о насилии, а о беспросветном, тихом отчаянии. О понимании своего места – в грязи, в тени, в вечном холоде.

И это было лишь немногим менее больно, чем первая сцена.

Картины плыли дальше, сменяя друг друга в калейдоскопической быстроте. Унижение на улицах. Голодные ночи на чердаках. Первый клиент, от которого пахло дешёвым вином и злобой… Всё самое тёмное, самое унизительное, всё, что я пыталась забыть, запихнув в дальний угол памяти и придавив тяжёлым камнем цинизма и практических навыков выживания.

Но что-то тут не так! Воспоминания были… искажёнными. Цвета – слишком яркие или, наоборот, выцветшие. Звуки – приглушённые или оглушительно громкие. Лица людей иногда расплывались, превращаясь в карикатурные маски. Это было похоже на дурной сон, где знакомые места и люди становятся чужими и враждебными. Кто-то или что-то намеренно коверкало моё прошлое, вытягивая на поверхность только боль, страх и унижение, усиливая их до невыносимых пределов.

И сквозь этот водоворот искажённого кошмара я услышала Голос.

Сначала тихий, едва различимый, как эхо из глубокого колодца. Но он называл моё имя. Не «Чечилия». А детское, ласковое, которое использовала только одна женщина в моей жизни.

– Чешуня… Иди сюда, дитятко… Не бойся, я с тобой!

Прабабушка. Голос был не таким, каким я его помнила – хриплым, полным усталой мудрости. Моложе. Теплее. Мягче. Таким, каким, наверное, она говорила со своей собственной дочерью, моей бабушкой, много-много лет назад.

Голос вёл меня. Сквозь вереницу ужасов, сквозь искажённые лица и декорации. Он был маяком в этом бушующем море негатива. Я не шла ногами – у меня не было тела. Плыла одним лишь намерением, следуя за этим звуком, боясь потерять его…

И вдруг, словно перейдя невидимую черту, отделяющую полумрак кошмара от ясного дня, я попала туда. Туда, где не было ни боли, ни страха. Туда, где я совершенно ничего не узнавала.