УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Том 1: «АНАЛОГ»

«По прибытии в „Маяк“ надо дать срочную телефонограмму о консервации содержимого той „баночки“ прошлого владельца кабинета для последующего анализа содержимого», — подумал он.

Фёдор продолжал что‑то бубнить себе под нос, но этого уже никто не замечал. До приезда на станцию рядом с «Маяком» оставался один световой день.

Глава 9. «Маяк»

Верхушка айсберга, подобная искре,

В глубоких недрах с газом,

Способна мысли начертать,

Доселе неизведанные глазу.

Так Парменид твердил сквозь холод и года:

Лишь в сокровенном — истинная правда, не мечта.

Парменид Элейский

1974 год. Кольский полуостров.

Ледники двигались, как тяжёлые, медленные звери, перемалывая скалы, стирая в пыль всё, что попадалось на пути. Но маяк стоял. Он был здесь задолго до того, как лёд пришёл, задолго до того, как океан отступил, обнажив острова и косы, превратив прежние воды в сушу. Никто не знал, когда его возвели. Ни летописей, ни преданий, ни даже намёков на строителей. Только сам маяк — как молчаливое свидетельство чего‑то, что было раньше.

Когда группа исследователей в 1973 году наткнулась на выступающую из‑под снега и мёрзлой земли полусферу, они сперва приняли её за природное образование. Слишком уж ровной казалась эта выпуклость, слишком правильной, чтобы быть делом рук человека. Но стоило расчистить снег, как стали видны швы — не трещины, а стыки каменных плит, подогнанных друг к другу с такой точностью, что лезвие ножа не проходило между ними.

Анатолий Павлович Нестеров провёл ладонью по шершавой поверхности и вдруг ощутил странную вещь: холод камня был не просто холодом мерзлоты — он был древним. Будто этот камень помнил солёную воду, штормы, приливы и отливы, когда на месте этих скал плескался океан.

— Это не природа, — тихо сказал он. — Это строили. И строили так, чтобы стояло вечно.

Археологи‑исследователи расчистили проём и вошли внутрь. В центре круглого зала зиял колодец — вертикальная шахта, уходившая вниз, в глубь земли, туда, где холод был не просто погодой, а состоянием материи. Стены шахты были гладкими, будто отполированными временем, но не разрушенными. Это были стены здания, которое много лет назад оказалось закованным во льдах. Казалось, что сама мерзлота, обступив маяк со всех сторон, стала его защитой, законсервировав его, как в ледяной капсуле.

— Шахта уходит вниз, — сказал один из инженеров, заглядывая в темноту. — И она не обрушена. Стены держатся.

— Потому что их строили под водой, — неожиданно произнёс Анатолий Павлович. — Их изначально строили так, чтобы они выдержали тайфуны и цунами. Этот маяк когда‑то стоял посреди океана, который был на месте нынешних островов. Ледники пришли позже и обступили его, а потом растаяли, и вода ушла. А он остался.

Никто не знал, сколько тысяч лет маяк простоял в этих местах. Никто не знал, кто его строил. Но теперь он стал чем‑то большим, чем просто руинами. Его конструкция стала готовой шахтой — идеальной для размещения реакторной установки.

Идея пришла не сразу, но, когда пришла, показалась единственно верной.

— Мы не будем рыть новую шахту, — сказал Анатолий Павлович на совещании, разложив в палатке на ящике схемы. — Мы укрепим эти стены бетоном, герметизируем стыки, проложим коммуникации по укреплённым стенам. И прямо здесь, внутри этого древнего сооружения, разместим реакторную установку.

Споры шли до рассвета. Кто‑то говорил, что это безумие — ставить ядерный реактор в руинах неизвестного происхождения. Кто‑то возражал, что именно здесь, в вечной мерзлоте, реактор будет максимально изолирован от внешней среды, а охлаждение реактору подарила сама природа. В конце концов решающим аргументом стала не наука и не романтика, а простая арифметика: строить с нуля в этих условиях стоило бы вдвое дороже и заняло бы втрое больше времени.

Так началась история станции «Маяк». Название родилось само собой — от купола, который даже в пургу был виден издалека, как свет в темноте.

Пусконаладочные работы шли тяжело. Мерзлота не прощала ошибок: малейший перегрев — и грунт начинал «плыть», грозя обрушить стены. Анатолий Павлович проверял каждый шов, каждую трубу, каждый датчик. Он знал: если здесь что‑то пойдёт не так, последствия будут не просто серьёзными — они будут необратимыми.

И когда в середине 1974 года реактор второго энергоблока впервые вышел на проектную мощность, он стоял у пульта и смотрел, как стрелки приборов замирают на расчётных значениях.

— Работает, — тихо произнёс он, будто боялся спугнуть удачу. — Работает.

Рядом с энергоустановкой начали возводить исследовательский комплекс. Сначала он был нужен для контроля за состоянием реактора: как ведёт себя бетон, как реагируют датчики, как меняется температура грунта. Очень скоро стало ясно: станция вырабатывает столько энергии, что её хватает не только на собственные нужды, но и на десятки дополнительных потребителей.

Именно тогда, в конце 70‑х, на «Маяк» начали приезжать учёные из разных институтов. Физики, геологи, биологи — все хотели использовать избыточные мощности для своих экспериментов.

И однажды в кабинет к Анатолию Павловичу, незадолго до прибытия делегации из Главного института психологии, прибыл молодой сотрудник Министерства общей безопасности — лейтенант Шаповалов. Он явился в строгом офицерском кителе, и в его взгляде читалась готовность к любой неожиданности.

— Товарищ Нестеров, — чётко доложил он, — назначен на должность начальника службы общей безопасности объекта. Поступил в ваше распоряжение.

Анатолий Павлович кивнул, оценивающе глянул на лейтенанта: молодой, собранный, без лишней суеты.

— Добро пожаловать на «Маяк», — сдержанно произнёс он. — Здесь тишина обманчива. За каждым метром — тонны мерзлоты и ответственности.

Шаповалов чуть расправил плечи:

— Принято, товарищ Нестеров. Готов приступить к исполнению обязанностей.

Анатолий Павлович открыл ящик стола, достал телефонограмму, положил перед лейтенантом:

— Через несколько дней сюда прибывает делегация из Главного института психологии страны. Планируют развернуть лабораторию для исследований в области эмоциональной стабильности и поведенческих реакций. Задача службы безопасности — обеспечить режим, контроль доступа, сохранность оборудования. И главное — никаких утечек информации.

Лейтенант пробежал глазами текст телефонограммы, кивнул:

— Понял. Организую дежурства, проверю периметр, подготовлю пропускной режим.

— Хорошо, — коротко ответил Анатолий Павлович. — У нас тут не просто реактор. Это место, где тишина — тоже часть работы.

А теперь, в 1980 году, поезд, грохоча на стыках, нёсся по северной ветке, увозя троих пассажиров всё дальше от столицы, всё ближе к краю земли.

Эта ветка была тупиковой, конечной — дальше рельсы обрывались у небольшой станции, где не было ничего, кроме низкой платформы, сигнального фонаря да покосившегося указателя. Здесь заканчивалась железная дорога, и начиналась другая реальность — холодная, строгая, будто специально созданная для того, чтобы отсекать лишнее.

Иван Сергеевич Сомов сидел у окна, прижимая к груди папку с чертежами и схемами. Рядом, на нижней полке, дремал Александр Петрович Волков, уткнувшись носом в воротник пальто. Напротив, у противоположного окна, сидел Фёдор. Он не спал. Он вообще, казалось, не умел спать спокойно. Его губы беззвучно шевелились, выдавая поток мыслей, которые он не мог удержать внутри.

— Почти всегда, — вдруг отчётливо произнёс Фёдор, глядя в темноту за стеклом, — почти всегда я слышу вопросы. Даже когда никто не спрашивает.

Сомов обернулся, посмотрел на него, потом снова уставился в окно. За стеклом тянулась бесконечная полоса тундры, изредка прерываемая редкими огоньками посёлков.

«Мы едем туда, где можно услышать, как работает мозг», — подумал он.

Поезд замедлялся, подползая к конечной станции. Когда двери вагона открылись, пассажиры вышли на стылый воздух, где пахло снегом, железом и далёким морем.

На краю платформы стоял гусеничный тягач с отапливаемой будкой для перевозки людей — единственное транспортное средство, на котором за час можно было добраться от станции до «Маяка». Рядом с ним, подняв воротник от ветра, стоял Анатолий Павлович.

— Иван Сергеевич? — спросил он, вглядываясь в лицо Сомова.

Сомов кивнул, крепче сжимая ручку портфеля:

— Да. Мы прибыли.

Анатолий Павлович посмотрел на эту троицу. «Делегация», — подумал он про себя.

— Ладно, давайте разгружаться, — коротко ответил Нестеров. Он махнул рукой нескольким рабочим со станции, которые аккуратно начали перетаскивать оборудование из товарного вагона в тягач.

Анатолий Павлович чуть улыбнулся — впервые за вечер.

— Нам есть о чём поговорить. Пойдёмте. Тягач готов. До «Маяка» час пути, для вас всё уже подготовлено.

Все трое пошли вслед за ним к тягачу. Через полтора часа, после окончания перегрузки оборудования и проделанного пути, они окажутся там, где из‑под земли, из самой мерзлоты, поднимался тёплый свет станции, которая когда‑то была маяком посреди океана, потом стала реактором, а теперь станет будущей лабораторией, где собирались искать ответы на самые трудные вопросы о человеческой душе.

Глава 10. Так будет лучше

Власть возжелав — душа сгорает,

Никто её не возвращает.

Сенека (Луций Анней Сенека)

Разместив трёх «Гостей» в жилом блоке, Нестеров и Шаповалов неспешно шли по главному холлу станции. Анатолий Павлович шёл молча, ничем не выдавая свою озабоченность ситуацией.

Наконец он повернулся к Леониду и, чуть поглаживая себя по короткой седой бородке, с небольшим прищуром сказал:

— Началось. Всё, как я и думал. Целых шесть лет нас никто не трогал.

Леонид развернулся в его сторону:

— Простите, Анатолий Павлович? Что-то не так?

Нестеров оживился и посмотрел прямо перед собой:

— Всё так, молодой человек. Но здесь, на этой земле, всё это… — «Всё это», — повторил он снова.

— Что «всё это»? — Леонид искренне не понимал Нестерова.

— Всё это строилось с нуля. Это всё создал я. Здесь был пустырь, разрушенный маяк, вечная мерзлота. А сейчас… Сейчас это вторая по величине исследовательская станция по изучению «мирного атома».

Леонид как-то пристально и отстранённо посмотрел на него:

— Ну и… За шесть лет-то что?

Нестеров покраснел: кажущаяся «недальновидность» молодого лейтенанта начинала раздражать. Он всегда недолюбливал военных — может, из‑за бесконечных скитаний по гарнизонам с родителями в детстве, а может, из‑за той сухой прямолинейности и резкости, с которой принимал решения его отец. Да и вообще, в целом, все военные…

— Что вы имеете в виду? — Нестеров явно чувствовал, что до лейтенанта, возможно, и не получится «достучаться».

— Изучили? — добавил Шаповалов.

— И не только изучили! Мы продолжаем изучать, наблюдать и исследовать! — Анатолий Павлович начал заметно нервничать.

Шаповалов, увидев это, вспомнил инструкции, полученные перед поездкой. Он посмотрел на начальника станции спокойным, ровным взглядом и добавил:

— Анатолий Павлович, вам не стоит беспокоиться. Всё под контролем.

Нестеров выдохнул. За последние несколько лет его круг общения был очень узок, поэтому всем с «материка», да ещё и «в погонах», он привык доверять.

— Все телефонограммы отправляю и принимаю лично я, — неожиданно для Шаповалова и для себя отметил вслух Нестеров. — Они только приехали, и уже вот…

Он протянул записку лейтенанту. Она была адресована ректору главного института психологии. В ней было много воды о приезде, технике и так далее. Но в конце был странный момент: Сомов писал о какой‑то банке с чаем из больницы, из центральной лаборантской, — что её срочно надо выслать ему вместе с его личными наработками и дополнительной документацией на оборудование, часть которой впопыхах не взяли на станцию.

— Чай просят прислать… Чай, понимаете? Мы отправляем телеграмму о срочной отправке чая! — Нестеров не на шутку разошёлся.

Шаповалов не мог понять, что этого «наместника» больше беспокоит: то, что его дёргают по «пустякам», или то, что его каждодневный монотонный жизненный уклад настолько неприкосновенен.

— Анатолий Павлович, достаточно эмоций. Я разберусь со всем этим. Отправляйте телефонограммы. В любом случае решение о развёртывании лаборатории уже принято, и обсуждать это на нашем с вами уровне… Это пустая трата времени.

— Пустая трата времени — заказывать чай с материка, — не унимался Нестеров.

Шаповалов практически дошёл до своей комнаты, посмотрел на часы, затем на Нестерова:

— Анатолий Павлович, на этом я предлагаю закончить наш очередной рабочий день на сегодня.

С этими словами Леонид слегка кивнул ему и произнёс:

— Часть имею, спокойной ночи.

И закрыл за собой дверь.

Нестеров остался один в коридоре — с чуть хлопнутой перед самым его носом дверью. В руке была та самая бумажка Сомова.

— Будет вам чай с газетами, — выругался в сердцах Анатолий Павлович. — Отправлю третьим классом, чтоб к лету только получили.

Нестеров не знал, что, согласно распоряжению Министерства общей безопасности, вся корреспонденция и посылки отправляются в «Маяк» исключительно в первую очередь. И так было всегда, вне зависимости от указания приоритета почтового отправления в телефонограмме.

Дверь радиста была торжественно пройдена мимо. Нестеров радовался тому, что делает «как ему надо». Это был почерк лидера, который по крупицам прибрал к рукам «мнимую» власть на «Маяке» и искренне гордился этим, получая удовольствие сам от себя. Но по факту эта маленькая «империя» принадлежала стране, и Нестеров был всего лишь маленьким винтиком одной огромной «машины».

Утром, придя в комнату радиста, Анатолий Павлович отправил телефонограмму Сомова, убеждённый, что и ответ, и посылка придут нескоро.

Иван Сергеевич, Саша Волков и Фёдор ночевали снова, как и в поезде, в одной комнате. Волков помногу работал в клинике. Более‑менее «нормальные» пациенты, такие как Фёдор, не вызывали у него никаких излишних подозрений; к такому соседству он относился спокойно. А Сомов волновался.

Он проснулся раньше всех и не понял, что за тон — приносить завтрак в комнату жилого блока без стука, пока все спят.

— Здесь попахивает какой‑то коммуной. Все должны питаться в столовой. Кто, чёрт возьми, всё это придумал? Что за… — Не успел он договорить, как в комнату, так же, как и ранние утренние посетители, приносящие завтрак, зашёл молодой человек в белом комбинезоне. Без каких‑либо признаков этикета он вымолвил:

— Вас ждут на минус первом этаже, в зале управления.

После этого он развернулся и ушёл быстрым шагом.

— Нет. Меня порядком всё это возмущает, — Сомов направился напрямую к Шаповалову.

Постучав, он дождался, когда дверь откроется. Застёгивая верхнюю пуговицу рубашки, Леонид был бодр и с хорошим настроением. Он ответил:

— Доброе утро, Иван Сергеевич. Чем обязан?

Лицо Сомова немного отошло от былого недовольства:

— Здесь происходит что‑то не совсем… обычное. Эти порядки, знаете ли… Они…

— Они не специфичны для такого места, — добавил Шаповалов и наконец справился с пуговицей.

— Да, именно, — выдохнул Сомов. — А вы так не считаете?

Лейтенант надел фуражку:

— Иван Сергеевич, я хотел попросить… Нет, скорее, рекомендовать вам: не акцентируйте на этом своё внимание. У вас другие задачи.

Сомов выслушал его и молча кивнул. Шаповалов увидел: учёный понял.

Иван Сергеевич вернулся в комнату и снова увидел картину из поезда: Саша Волков, спящий на своей кровати, и Фёдор, сидевший у окна и что‑то бубнящий под нос.

— Чувствуется, наработаем мы тут… Лишь бы не «на отказ», — с долей иронии и сарказма прошептал Сомов.

Глава 11. Лаборатория

Нить Ариадны путь отыщет в темноте,

А прошлое растает в зыбкой пустоте.

Платон

Зал управления представлял собой большое помещение, разделённое стеклянными перегородками. В нём сидело множество похожих друг на друга сотрудников «Маяка» в белых комбинезонах. По одну сторону прозрачных «комнат» располагались в основном электрические пульты контроля реактора, а другая сторона была отведена под бумажную работу.

Сомов и Волков шли вдоль стеклянной изгороди помещения, не спеша рассматривая присутствующих. Работников было не так много. В конце коридора их встречал Анатолий Павлович с двумя женщинами чуть старше двадцати.

— Рад вас видеть в столь ранний час, — произнёс Нестеров. Он посмотрел на новоиспечённых «жителей» своей территории, и по натянутой улыбке на его лице сразу стало видно, как он их «ждал». — Вот, пожалуйста: эти две комнаты выделены специально для вас.

С этими словами он жестом указал на две стеклянные перегородки с дверями. За ними уже стояли ящики с оборудованием, привезённые Сомовым.

— А это, прошу любить и жаловать, наши уважаемые работники медицинского блока — сёстры Марина и Дарья.

Слово «сёстры» было уместно в обе стороны: и как обозначение их должности (медицинские сёстры), и потому, что они, как ни странно, одновременно были сёстрами‑близнецами. Обе — в белых халатах, обе — блондинки с кудрявыми золотистыми волосами.

Волков заметно оживился. Ближе к нему стояла Марина, и она тоже обратила внимание на Александра. Иван Сергеевич невольно заметил эти переглядывания молодого лаборанта и медсестры.

— Нам нужно работать, Саша, ты слышишь меня? — строго спросил Сомов.

— Да… Что… Я… Я… — растерялся и покраснел Волков.

Марина тоже покраснела и повернулась в сторону сестры.

— Нам необходимо выделить отдельную комнату для прибывшего пациента и организовать круглосуточное дежурство, — продолжил Сомов.

— Да, да, — отозвался Нестеров. Он что‑то шептал на ухо второй близняшке и мельком посматривал на Сомова. Со стороны это откровенно казалось проявлением недоверия.

— Да, я всё поняла, Фёдор, я поняла. Хорошо, комната 22 — напротив входа в медицинский блок, хорошо? — Дарья без промедления направилась к выходу из зала управления.

— Всё решено, — подытожил Нестеров. — Фёдора «вашего» переведут в медицинский блок.

— И «вашего» теперь тоже, — Сомов нахмурился.

Саша увидел, что неприязнь между здешним начальником и его наставником разгорелась с самого начала. Но, снова посмотрев на Марину, он вдруг почувствовал, как внутри стало тепло и легко. Марина тоже смутилась: молодой лаборант с материка сразу ей приглянулся.

— Иван Сергеевич, давайте разберём оборудование. Анатолий Павлович, а Марина будет работать с нами? — резкая смелость Волкова, обращённая сразу к двум руководителям, словно заставила их «объединиться» в диалоге с ним и немного «примириться» между собой.

— Марина — начальник медицинского блока, а Дарья — её помощница, старшая медсестра, — пояснил Нестеров.

— Пока нет обращений по состоянию здоровья. Для них есть прямое распоряжение оказывать помощь в развёртывании лаборатории по изучению эмоциональной нестабильности, — добавил он.

— Лишние руки нам не помешают, — произнёс Сомов и продолжил про себя: «И головы тоже».

С этими словами новые жители — работники «Маяка» — зашли в один из своих новых «кабинетов». Следом вошла Марина. Нестеров остался на пороге, в коридоре зала.

— Спешу откланяться: дневные отчёты. Катастрофически не хватает времени, — сказал он.

— С вашего позволения, — кивнул Нестеров и быстро ушёл.

— Что, Саша, давай приступим, — Сомов самолично вскрыл первый ящик с графопостроителем и посмотрел на Марину. — И медицина нам очень даже потребуется, очень. Марина, скажите, вы знакомы с препаратами класса «нейролептики»?

Сомов вопросительно посмотрел на девушку и выждал паузу.

— Да, знакомы. Здесь, вдали от цивилизации, мы живём практически изолированно уже два с лишним года. Нам с сестрой приходилось купировать приступы не только лёгкой депрессии, но и последствия непредсказуемых ситуаций, связанных с работой реактора. Из тех, кто начинал здесь работать, остался один товарищ Нестеров, — ответила Марина.

Волков помогал Сомову распаковывать коробки, но, казалось, не слышал, о чём говорит Марина: для него сейчас её голос лился словно песня. Но не для Ивана Сергеевича.

— Скажите, Марина, а почему все уехали — «из первых», как вы говорите? — спросил Сомов.

— Они не уехали. Их не стало. Их увезли, и всё, — она опустила голову.

— Как понять «не стало»? — Сомов пытался уловить нить событий, происходивших на станции последние пять лет.

— Анатолий Павлович всегда нам говорил: «Меньше вопросов — больше дела» — и приходил за очередной порцией таблеток.

— Каких таблеток? Зачем? — Сомов наконец начал понимать, что происходит и почему Нестеров так нервничает.

Марина снова опустила голову, понимая, что сказала лишнего. Но, посмотрев на Александра Волкова, она ощутила в его глазах невидимую защиту. Ей стало спокойно, и она продолжила:

— Анатолий Павлович, когда мы с сестрой только приехали на стажировку, не дождавшись окончания нашей практики, предложил нам возглавить медицинский блок, хотя предыдущие работницы ещё занимали наши должности.

— И что из этого? — Сомов уже всё понял.

— Потом мы выдавали ему таблетки «от радиации», так он их называет.

— Нейролептики, — продолжил Сомов.

— Да. Их, — Марина уже не опускала взгляд. Она ждала следующего вопроса, но тут вмешался Александр:

— Иван Сергеевич, уже всё и так понятно: он убирает неугодных, а сам… Сам давно принимает эти лекарства. — Он снова посмотрел на Марину. — И ему надо всё больше и больше с каждым месяцем, понимаете?

Сомов не хотел, чтобы их разговор кто‑то услышал.

— Новый начальник службы безопасности знает об этом? — продолжил Сомов.

— Нет, мы с сестрой никому об этом больше не говорили.

— И, кстати, а что стряслось с предшественником Шаповалова? — в разговоре воцарилась пауза.

Марина невольно отшатнулась. В какой‑то момент показалось, что ей стало не по себе при упоминании об этом человеке. Саша подхватил её под руку. Она схватилась за голову.

— Он упал… Упал в шахту реактора, — тихо произнесла она.

— Погодите, он что, и сейчас там? В шахте? — Сомов чувствовал, что чем больше он узнаёт, тем более странной и пока непонятной цепочкой тянутся события, происходящие здесь.

В этот момент раздался еле заметный толчок откуда‑то из‑под земли.

— Это автоматическая замена контура охладителя. Это происходит каждые три дня, — уже спокойно ответила Марина.

— Ладно, я думаю, на сегодня хватит новостей из «прошлого», — Иван Сергеевич подошёл к Марине и почти шёпотом произнёс: — Пока, касаемо таблеток, тех, которые вы выдаёте Нестерову, никому ни слова. Завтра мы напишем заявку о потребности в этих препаратах на ближайший месяц: они нужны для исследований. А заодно и посмотрим на его реакцию.

— Ваш Фёдор… Он тоже болен «радиацией»? — невозмутимо спросила Марина.

— Да, он болен. Считайте, что «радиацией», — сказал Сомов. Сказав это, Иван Сергеевич окинул взглядом высокий потолок и, не отводя взгляда от ярких ламп, достал из очередного ящика большую банку кофе.

— Саша, бери свою новоиспечённую «коллегу» — нам пора позавтракать.

Глава 12. Сёстры

Природа подарила тебе чудо — живое зеркало души,

А ты им жертвуешь легко, не слыша крика изнутри.

Эпикур

Дарья неспешно собирала свой «тревожный» медицинский чемоданчик. Она делала это каждое утро, собираясь на обход всех помещений «Маяка».

В тот день ровно два года назад она помнила, как впервые оказалась вместе с сестрой в кабинете Анатолия Павловича. Его распоряжение о выдаче спецпрепаратов лично ему нисколько её не смутило — в отличие от её сестры Марины. Впоследствии это и стало ключевым решением о назначении её руководителем медблока. Марине оставалось довольствоваться лишь должностью старшей медсестры.