Контрабанда

«Не надо так, я сама», – она закинула руки ему на плечи, крепко обняла и нежно и сладко поцеловала. Клинов, настроенный на легкую взаимность, опешил, так как ничего подобного не ожидал.

«Парень мне нравится, это так, – размышляла она. – Судя даже по этой мимолетной встрече, он не такой уж и пустой. Что-то в нем есть. И не ровен час, не тот ли это, не суженый ли это мой?»

И к бабке не ходить, Клинов в этот момент был бесконечно далек от матримониальных планов. Он еще не пресыщен разнообразием, хотя бывает, что подчас нет-нет да и мелькнет: не та ли эта, или та, вон там, далеко-далеко? Однако как мелькнет – так же быстро и исчезнет. Не пришло еще время командору поставить корабль на прикол.

В согласном молчании Федор и Света, осторожно касаясь друг друга на темной тропинке, подошли к ее палатке. «Не обижайся, Клинов, – загадочно улыбаясь, сказала Верницкая, – наше время еще придет», – слегка прикоснулась губами к его щеке и скрылась в палатке.

Удивительно прекрасен неоконченный роман!

Москвичи

На факультете горных электромехаников учились ребята из Донбасса, Кузбасса, Воркуты и других угольных бассейнов. Назывались они «производственники».

Стипендию, и не маленькую, как у Клинова, шахты платили своим посланцам для того, чтобы к родным пенатам вернулись дипломированные инженеры, чтобы там не было так беспросветно и глухо.

А пожив в столице, захочешь ли назад в Прокопьевск или, например, Кадиевку, где уж никогда не будет московской интересной и разнообразной жизни?

Где там! Ни один прохвост не вернулся домой! Из всех посланцев угольных бассейнов вернулись на шахту единицы, остальные женились и остались в Москве, устроившись, кто как мог.

Думали как лучше, а получилось как всегда! Это очень точное и правильное выражение, как и другие перлы, создал Витя-газовщик, одно время возглавлявший правительство России.

***

Среди студентов-производственников разными путями затесалось несколько москвичей.

Васильев по кличке Длинный выделялся худобой и ростом, гонял на мотоцикле «Ява», пил водку, похмелялся пивом. Выпить любил с подругами, потому что без них это заурядная и скучная пьянка. Ко всему прочему, был он женат.

– Лежу я с Милкой, – рассказывал он Клинову, – а сам про всех блядей вспомню, чтоб на Милку встал.

– Ну и как, встает? – ухмыляется Клинов.

– Тебе бы все поржать! Я по глупости, по неопытности женился. Мои предки дружили с Людкиными. А она симпатичная, даже красивая, говорят. Была. Сейчас вот приходится других вспоминать. Остались как-то у них на даче, мы с Людкой ушли на пруд купаться, стояла жара. Я как увидел ее в купальнике, так голова пошла кругом.

– Ну и что дальше?

– Что-что, да ничего.

Длинный замолчал, задумавшись.

– Дальше-то что было?

– В тот же день у нас с нею все и состоялось.

– И что она? Залетела с первого раза?

– Не с первого, потом было еще, и не раз. Милка залетела, все рассказала матери, вот нас и поженили. Кирюхе уже два года.

– Слышишь, Длинный, а ты любил ее?

– А пошел бы ты, Клинов!

Все эти обстоятельства мешали Длинному в институте: учился он из рук вон плохо и на четвертом курсе перевелся во ВГИК на экономический, после чего о нем и не слышно было.

При взгляде на дородного, не по годам серьезного Валентина Ашмарина казалось, что этот не по годам обстоятельный еврей по прозвищу Шмер никогда не был ребенком и юношей, не баловался и не совершал проступков.

Учился Шмер старательно, хотя способностей не было. Зато предприимчивостью и практичностью обошел всех.

Однажды он попросил Клинова сдать за него электротехнику.

Старенький рассеянный преподаватель со странностями часто удивлял студентов. Так, однажды он завязал галстук, забыв надеть рубашку. Только к обеду ему об этом сказали, и он повязал кашне, чтобы прикрыть ночную рубашку, выглядывающую из-под пиджака.

Подмену Ашмарина Клиновым профессор не заметил, хотя сходства между ними не было никакого, и, не ведая об обмане, принял зачет.

Событие отмечалось у Шмера дома. Ужин, судя по всему, готовился заранее, и ждали именно Клинова. Он вскоре захмелел и стал оказывать знаки внимания Берте. Та смущалась, поглядывала на мужа, который всем своим видом показывал, что не только не возражает, но и даже приветствует. «Да, деловой мужик Ашмарин, далеко пойдет, для дела и женой поделится!»

Сразу после института Ашмарин занял место помощника министра в каком-то ведомстве РСФСР. Долгое время у многих, с кем вместе учился, Ашмарин вызывал восхищение.

Третий из четверки московских производственников, Леня Надеенский, считался знатоком английского языка. В Горной школе, которая была не первым его институтом, учился играючи, любил, как и остальные, поддать. Личная Надеенского жизнь оставалась неизвестной зоной даже для Клинова.

Леня страдал от маленького роста. Девушки к нему относились снисходительно и не проявляли интереса. На четвертом курсе он сдружился с Цихановичем по прозвищу Стаканович – любимцем девушек.

Однажды, возвращаясь в Горный институт из «Пльзеня», который в те поры был центровой пивной, Клинов с Длинным и Шмером встретили Леню и Стакановича. На приветствия ни тот ни другой не реагировали. Это было подозрительно и непонятно.

Похлопывания по плечам не вызвали никакой реакции. Оба были в какой-то прострации, отвечали вяло и безразлично. Все прояснилось, когда Надеенского исключили на год из Горной школы, а Стакановича отчислили совсем.

Оказывается, парни подделывали рецепты и покупали нембутал. У них даже был свой гимн: «Таблетки, таблетки, таблетки нембутал, вы созданы лишь для развлеченья».

Четвертый – москвич Клинов. Обычный парень, ведет стандартную, можно сказать, ничем не выделяющуюся жизнь классического студента. На лекции не ходит, задолженности в сессии имеет, из института выгоняли, отправляли на исправление в рудники, где такие люди не пропадали, а, наоборот, крепчали. А завершая семилетнюю институтскую эпопею, при распределении Клинов заявил, что хочет в Донбасс.

***

В шалопае формировался командор.

Нельзя не согласиться с тем, что испытания, посылаемые ему необузданной натурой, а по большому счету судьбой, парня не сломили.

Более того, сдается мне, что его характер только крепчает, будто готовится к новым испытаниям!

Рокировка

Было время, когда неписаные правила действовали вернее и надежнее законодательных уложений, правда, воспользоваться такими привилегиями можно было лишь в случае доверительных связей с влиятельными людьми, исповедующими телефонное право. Оно и теперь действует, но уже повсеместно и бесповоротно теснится более сильным фактором – деньгами.

Клинов через родителя телефонным правом и воспользовался. И вот вместо того, чтобы остаться после окончания высшего учебного заведения в столице, куда его, собственно, и распределили, как коренного жителя Москвы, он получает направление в Малороссию, где разрабатываются угольные месторождения и добывают, как в те поры называли, «черное золото», позже это красивое выражение перехватила нефть.

С точки зрения обывателя, такой шаг не вписывался в общепринятые ценности: «Ну как же, да он просто не понимает, а скорее всего, это его какая-то выгода, хитрость, а если нет, то просто парень глуп».

Телефонное право сработало: Клинова перераспределили туда, куда он просился, однако и у сильных мира сего не все так просто.

Чтобы не пострадало renommée, или, проще, чтобы «комар носа не подточил», сокурснику, уже получившему направление в ту самую Малороссию, было сделано неожиданное предложение.

Молодой специалист Ярослав Рукатырев, лелеявший мечту о столичной жизни, умный и справедливый, родом из Сыктывкара, с горечью представлял себя в глухой провинции, в безвестном северном поселении, где, кроме повседневной рутины и бытового пьянства, ничего не бывает, а жизнь безрадостно угасает.

Так и совершился обмен. Ярику объявили, что вот-де, мол, возникла такая возможность, все тщательно взвесили и решили предложить вам другое место, а именно Московский проектный институт.

Что ж, «новенькому» всегда везет. Так однажды легкомысленному человеку, впервые севшему за стол с зеленым сукном, при определенном расположении звезд удается сорвать банк, баснословный куш, суметь быстро уйти и больше никогда не садиться играть на деньги.

– Ты, парень, с дуба рухнул, – пилил Клинова Перельцвейг. – Тебе вожжа, что ли, под хвост попала? Ну ладно, не обижайся, я шучу, но все-таки скажи: зачем?

– Зачем-зачем, не хочу в тоскливой конторе штаны протирать, хочу новые места, наконец, работать по-настоящему, хочу быть сам себе хозяин!

– А потом что будешь делать? – не унимался приятель.

– Когда потом?

– Ну, когда там, в пампасах-донбассах, надоест?

– Вот когда там надоест, тогда и решу, что дальше делать, понял? И давай заканчивай ныть, «ничто не может нас вышибить из седла», помнишь про майора, у которого такая поговорка была?

Клинову, его поступку искренне удивлялись и не могли найти понятное объяснение Дядин и Ардеев, оба учились с ним в одной группе. Правда, если другие из группы считали Клинова «малым с приветом», то Виталий Павлович и Александр Иванович дружили с ним и тоже никак не могли взять в толк: зачем ему это? И тот и другой не понаслышке знали, что значит российская провинция: Ардеев приехал из Макеевки, Дядин – из челябинского села.

На втором курсе в группе горных электромехаников, а Дядин, в силу нестуденческого возраста – ему тогда шел тридцать второй год – и признанного авторитета, являлся старостой, в списке студентов появилась новая фамилия.

Виталий Павлович, выделявшийся не только возрастом, но и крупной фигурой, не пил ни водки, ни вина, иногда мог позволить себе кружку пива, но не больше.

Несмотря на то, что на Урале его ждала семья, староста при каждом удобном случае, а таких, по его рассказам, было много, питал необычайную слабость к женскому полу. В этом ему помогала дружба с Сашкой Ардеевым, на которого девки летели как на мед: парень он был видный, легкий, записной шутник, хорошо пел и играл на гитаре.

Дядин не имел расположения к учебе, но знал, что без высшего образования начальником ему не быть. Ардееву же все давалось легко, схватывал на лету, его подробные и обстоятельные конспекты ходили по рукам.

– Саш, – обратился староста к приятелю, – у нас будет новенький, какой-то Клинов.

– Виталий Павлович, а ты разве не слышал? Это мастер спорта международного класса по греко-римской борьбе. Сейчас он на сборах, готовится к турниру Европы. Надо же, да ты что, неужели, а я не знал, что ты не в курсе. Ну как же так, Виталий Павлович, ты же сам занимаешься борьбой. Все знают, что ты был чемпионом Челябинской области.

Вокруг собрались студенты их группы. Дядин самодовольно улыбался.

– Ну я уже не тот, – скромничал староста.

– Что вы, Виталий Павлович, – скрывая иронию, витийствовал приятель, – вы и сейчас положите на лопатки любого.

– Ладно, ладно, не перехвали, – Дядин был польщен и доволен.

В институте Клинов появился лишь в октябре, держался особняком, иногда его можно было видеть с москвичами. Как-то в перерыве между лекциями к нему подошел Ардеев.

– Нам тут сказали, что ты занимаешься борьбой. – Клинов улыбнулся.

– Кто это вам сказал?

– Да вот, – он показал на Дядина, который пробирался к ним через курящих студентов.

– А он кто?

– Виталий Палыч, наш староста.

Дядин уже был рядом.

– А я гляжу, вы тут, наверно, говорите про соревнования.

Клинов начал понимать, что здесь какая-то накладка, скорее всего, его с кем-то спутали.

– Что-то я вас не пойму, – он смотрел с удивлением на Ардеева, тот – на Дядина. Раздался звонок, и все отправились в аудиторию.

Проводы

Время как-то медленно, будто нехотя, приближало отъезд. Уже был куплен билет до Киева, который ему давно хотелось увидеть, несколько рубашек, запасные брюки, бритвенный станок, лезвия, ну, конечно, «Бравый солдат Швейк» третий день лежат в небольшом фибровом чемодане. Еще кепка, куртка, а также его постоянная спутница – семиструнная гитара. Договорились с Бобом писать друг другу.

Как всегда, прощальный вечер состоялся у Понедельника и Бекметова на третьем этаже четырехэтажного дома. Пили водку. Бек привычно ироничен:

– Федь, ты там долго-то не задерживайся, к зиме вернешься – возьму тебя мастером.

– Да пошел ты, – сдержав желание послать еще дальше, парировал без обиды Клинов. – Посмотрим, может, наоборот, тебе придется ко мне в Донбасс, а я еще подумаю, кем тебя брать: то ли мастером, то ли еще кем.

– Ну это ты загнул, – ухмыльнулся задира. – Мой Метрострой ни в какое сравнение даже близко не идет с твоим Донбассом.

– Отстань от него, Бек, – вмешался Понедельник. – Тебе в Метрострое еще удержаться надо, а не то чтобы еще кого-то на работу брать!

Бек даже не глянул в сторону Вадима. Лишь заходившие желваки на его скулах выдавали едва сдерживаемые чувства. Он выдержал паузу и улыбнулся Клинову своей шикарной улыбкой, демонстрируя отличные зубы.

– По правде говоря, я, конечно, хочу, чтобы у тебя там все образовалось как надо!

Мелькнувшая было искра постоянно тлевшего раздора, была погашена. Перельцвейг, балагур и заводила, кладезь анекдотов, чернявый Боб, нарезал докторскую колбасу и уже разлил по стаканам водку.

– Так, парни, хватит трепаться, давайте займемся делом. У меня тост, – и, вспомнив Бабеля, поднял стакан.

– Вот что хочу сказать. Сегодня мы провожаем нашего «товарища Бобу Докутовича бить красную сволочь», давайте пожелаем ему вернуться живым и здоровым!

– Ты, Боб, брось лучше эти еврейские штучки, доиграешься со своей антисоветчиной, – хохотал Клинов.

– Обойдемся, ты меня не заложишь, ну а мужики, – Перельцвейг внимательно и серьезно посмотрел на присутствующих, – ну, братья-славяне, кто стуканет? Впрочем, кто тут славяне, еще надо разобраться. Например, Бек. Как вы считаете, он полукровка или нет? Отец родом с Северного Кавказа, мать его никто не видел. А Клинов: отец южных кровей, а мать с востока. Так куда их отнести? Мне ж представляется, что к славянам их можно причислить с большой натяжкой.

– Как знать, как знать, – заметил обстоятельный Понедельник. Он выпил, выдохнул, пожевал колбасу и продолжил: – Мы-то – нет, а вот брякни ты такое в другом месте – я посмотрю на твой бледный вид. По части происхождения, я считаю, евреев с русским характером полно. Пожалуйста: самый яркий пример – наш Боб Перельцвейг. Вы только посмотрите, как он хлещет водку, не всякий русский так сможет.

– Все, парни, – перебил его Боб, – кочумай про евреев и советскую власть. Мы ее не брали, и не нам ее сдавать. Наше дело то, которое мы можем делать, и путаться нам не с руки. Слушайте, – он помолчал, задумчиво вглядываясь в темнеющее окно, за которым день, прощаясь, уходил в ночь, – а не позвать ли нам девочек? А то обожремся водки – и нечего будет вспомнить. – Он поставил стакан, вышел в прихожую и уселся возле телефона.

– Так я и знал! – с легким возмущением заявил Клинов. – Я тут, понимаешь, последние, можно сказать, деньки, отправляюсь в неизвестность, считай, в дикие пампасы, а этот друг сейчас дозвонится своей шмаре. Эмма – сверху, у них скачки в комнате с балконом, а мы тут без кадров. Не, я не согласен.

Он не отказался бы от какой-нибудь приятной девчонки, но Верницкая жила во Внуково да и не поехала бы сюда, чтобы пить водку с докторской колбасой.

Бек уселся с Понедельником за шахматы. А Клинов, мысленно прощаясь с приятелями, тихо вышел, аккуратно прикрыв за собою дверь, медленно спустился вниз, понимая, что все это скоро будет лишь воспоминанием и что сегодняшний вечер уже никогда не повторится.

Глава 3. Куртуазный повеса

Оный сударь былъ изъ тѣхъ,

Что привѣчаютъ жизнь,

Не чуждаются хмельныхъ утѣхъ

Средь кокотокъ и актрисъ…

Из шалопаев в механики

В пути

Киевский поезд набрал скорость и выбрался из хаотичного скопления бараков, разбитых грузовиков, старых покрышек и прочего хлама, вдоль железнодорожных путей вперемешку с безликими новостройками, в которых обретается многомиллионная трудовая армия русской столицы – молчаливой шаркающей толпой, идущей каждое утро к станку, прилавку, кульману, а вечером – к щам и телевизору.

Где-то в прошлом остался четырехэтажный желтый дом, стоящий покоем в северном пригороде, и вот уже замелькали леса, перелески с дачными поселениями по шесть соток каждое. К ночи привычный пейзаж сменится возделанными полями, лесные угодья будут все реже, все чаще – поля кукурузы и подсолнуха, а это значит, юг становится ближе, а там и Донбасс.

Так размышлял Клинов. Он курил «Приму» в тамбуре, испытывая нарастающее чувство приближения свободы, освобождения угнетенной воли.

– Вы бы шли в вагон, молодой человек, мне печку растапливать, скоро будет чай.

– Чай? Чай – это хорошо, – улыбнулся шалопай молоденькой проводнице. – А хотите, я вам дров наколю для печки?

– Не, не надо, – протянула девушка и высыпала уголь в маленькую топку, – печка на угле.

– Я могу и уголь наколоть, – не унимался шутник.

– Ишь вы какой, – чуть кокетничая, улыбнулась проводница и внимательно посмотрела на незнакомца.

«Студентка из Киева, теперь каникулы, вот она и подрабатывает», – решил Клинов.

– У вас такой певучий говор, мне кажется, что вы украинка.

– А это как, хорошо или плохо?

– Это здорово, – Федора все более увлекала игра. – Я вот только что был студентом, а теперь еду во Владимир-Волынский устраиваться на работу.

Девушка выпрямилась, обнаружив стройную фигурку и приятный вырез легкого ситцевого платья в цветочек. Она с неподдельным интересом посмотрела на молодого специалиста.

«А что, – мелькнула в юной головке интересная мысль, – вот так и встречаются, вот так и бывает на всю жизнь!»

«Девчонка-то симпатичная, – теперь уже Клинов внимательно разглядел незнакомку. – Известно же, что хохлушки славятся своею красотой».

– Давайте знакомиться, – Клинов протянул девушке руку, та положила совок на пол, вытерла тряпкой руки и, распахнув смеющиеся глаза, сказала:

– Я Валя!

– Надо же, у вас совсем не украинское имя. А я Федор.

– А я не украинка, я из Донбасса, из Донецка, в Киеве только учусь.

Улыбаясь пассажирам, киевская студентка из Донецка с чаем в чуть звенящих в подстаканниках стаканах летала по плацкартному вагону, возвращалась к себе в купе, где ждал Клинов. Он мягко подкалывал ее за старания, а она смотрела на чубатого москвича и все не верила, что все это, так ее волнующее, может иметь продолжение.

На вокзале в Киеве, записывая адрес, шалопай поймал себя на мысли: а не плюнуть ли сейчас, именно сейчас, на этот никому не нужный Владимир-Волынский? Оттуда еще ехать в Павлоград, потом дальше в глушь на какую-то шахту. Вот прямо сейчас остаться с этой легкой ненавязчивой студенткой, потом жить в Донецке с нею, такой ласковой и нежной…

Отринув слабость и чувство, вместо слов прощания он, глядя в сторону, неожиданно сказал: «Пока», закинул на плечо гитару, поднял фибровый чемоданчик и, не оборачиваясь, ушел искать автобусную станцию, чтобы ехать в этот уже ставший постылым Владимир-Волынский.

– Уйдет, точно уйдет, – горечь подступила к горлу, – уйдет навсегда. Дура, я дура… Эй! – она глубоко вздохнула. – Федя, подожди!

Клинов обернулся. Не помня себя, девчонка подбежала, схватила его за руку, он, не раздумывая, обнял ее, нашел сочные губы. Она прильнула к нему, не противясь, с желанием ответила.

– Ты напиши, – Валентина незаметно смахнула слезинку и смущенно погладила его плечо, – и приезжай, как устроишься, приезжай, я буду ждать!

Автобус неспешно катил среди раздольных полей на юго-запад, останавливаясь в местечковых городках. Клинов выходил размяться, и ему все слышался милый напевный голос: «Ты приезжай, как устроишься, приезжай, я буду ждать!»

Только к вечеру уставший и голодный Клинов приехал в украинский городок Владимир-Волынский – древнейший город Руси, известный с десятого века из-за выгодного положения на пересечении торговых путей.

Он устроился в маленькой гостинице, выпил кипяченой воды из титана и заснул крепким здоровым сном, не забыв перед этим с необычайной приятностью вспомнить прощание на вокзале в Киеве.

Западное управление треста «Шахтспецстрой» размещалось в двухэтажном деревянном строении, представлявшем собой нечто среднее между складом и недостроенной синагогой. Оформление молодого специалиста заняло немного времени, тут же Клинов был представлен главному инженеру Игорю Филипповичу, который запомнился официальной приветливостью и каким-то особенным выговором: чистая русская речь, но совершенно непривычные в словах ударения.

Он устроился в маленькой гостинице, выпил кипяченой воды из титана и заснул крепким здоровым сном, не забыв перед этим с необычайной приятностью вспомнить прощание на вокзале в Киеве.

В тот же день Клинов отбыл к месту назначения.

Западный Донбасс

Поселок Первомайск, а на местном диалекте – Першотравенск, можно пересечь минут за пятнадцать-двадцать, не больше. Все было в единственном числе: столовая, парикмахерская, магазин с чулками и носками, детский сад, даже оказалось, что есть клуб.

Когда-то, да и не то чтобы сто лет тому назад, нет, всего-то лет двадцать, не больше, здесь жили геологи. Они пробурили столько геологоразведочных скважин, сколько надо, написали записку, нарисовали горные породы, на которых покоится степное местечко, а записку закончили так: «В этих местах уголь есть, хороший, много, поэтому шахты стройте здесь. Однако имейте в виду: от поверхности до двухсот метров вглубь – плывуны».

Геологов сменили строители. В Первомайске появилось несколько улиц с жилыми домами, а также столовая, парикмахерская, магазин с чулками и носками, детский сад, поликлиника и даже клуб.

И вот теперь наступило время проходчиков шахтных стволов специальными способами.

Непростое дело эти специальные способы. Их несколько: первый – замораживание обводненных горных пород, второй – тампонаж трещиноватых и обводненных горных пород, третий способ – бурение шахтных стволов – явление в горном деле редкое, даже уникальное, но вот именно поэтому и увлекло нашего героя.

Горный цех на шахте «Западно-Донбасская 27-35/5-бис» начал собственную жизнь, и чтобы жизнь эта была упорядочена, Валентина Кириллова назначили начальником.

Осмотрев территорию добровольной ссылки, несколько взгрустнув, шалопай подумал, что сам напросился и даже добился, что здесь несравненно лучше, чем в отрогах Туркестанского хребта, в Шурабе, где он был, по существу, просто в заключении.

Вспомнил также ставшую родной тульскую Горную школу и успокоился: «Где наша не пропадала, не пропаду и тут. Хуже всего, конечно, пришлось на Расвумчорре в Апатитах, да и в Днепрорудном возле Новой Каховки было не лучше, тем не менее выжил!»

Все, начиная с родителей и приятелей, кончая деканами и преподавателями Горного института, отъезд Клинова в Донбасс считали безрассудством. Он на самом деле напросился сюда, потому что здесь, в Первомайске, было решено испытать уникальную машину Уралмашзавода для бурения – безлюдной проходки вертикальных шахтных стволов.

Сам он свой поступок безрассудством не считал. Ему было крайне интересно поработать на таком объекте, и если буровую установку испытывали бы где-нибудь на Курилах – поехал бы и туда!

Но была не только эта благородная цель. С малых лет не терпел он поучений и назиданий, его всегда мутило от необходимости подчиняться: дома – родителям, в школе – порядку и учителям, а если не дома и не в школе, то комсомольской дисциплине и идеологии.

Уезжая, шалопай наивно полагал, что там, в Донбассе, всего этого не будет, и с этой потаенной, но столь заманчивой и приятной мыслью он чувствовал в себе необычайный подъем.

В общих чертах он знал, что представляет собой уникальная машина. Этой теме был посвящен его дипломный проект, который вызвал живейший интерес экзаменационной комиссии, перед которой он выступил с докладом.

Сразу же после победы над фашистской Германией Уральский завод тяжелого машиностроения в Свердловске изготовил мощную буровую машину УЗТМ-6,2. В Волынском угольном бассейне были сооружены четыре шахтных ствола.

Через пятнадцать лет Уралмашзаводу поручили разработать новую, более мощную машину и отремонтировать старую. Обе буровые установки предназначались для проходки бурением двух шахтных стволов на шахте «Западно-Донбасская 27/35-5бис».

***

На окраине Первомайска в одноэтажном деревянном бараке, за которым начиналась степь, Западному управлению выделили общежитие.