На путях самопознания

Тогда меня это тихо поразило. И хоть голова моя несколько как-бы закружилась, я успокоил себя тем, что я-то нахожусь здесь, в этой текущей действительности, никуда не уплываю; не исчезаю; что это мне просто так показалось, просто некое психическое переживание – и ничего странного и необычного в этом нет. И что это, видимо, со всеми бывает, и со мной уже не раз бывало, да я не обращал на это особенного внимания.

С годами эта моя способность утратилась. И я понял, что это было совсем не заурядное явление – не всем оно дано, и что за ним какая-то тайна, которую-то и описать непросто. Мистические люди (кому это дано) говорят, что в подобные мгновения проявляется, прорывается глубинная память души, самосознания, память предыдущих жизней. И мне догадывалось, что это приоткрывалась память моей жизни где-то в тропической или в субтропической стране, в Китае, или в Индии. В дальнейшей своей жизни, я, действительно, много и охотно интересовался Индией и особенно Китаем.

Ещё маленький штрих из нашей тогдашней жизни, свидетельствующий о сирости её. За ручьём были качели. Мы иногда приходили туда покачаться. На качелях мы часто встречали Таню, девочку лет трёх, дочь железнодорожника, жившего неподалёку от железной дороги, проходившей по над морем до Сочи и дальше. Девочка эта была неразговорчива и постоянно простужена. Дома я прозвал её «Таней-сопливой» и не сдружился с нею, несмотря на обделённость в общении.

Но достаточно о Воробъёвке, тем более, что многое о жизни на ней «выветрилось». Перейду к жизни собственно на Волконке, и к переселению в новый дом.

Собственно Волконка. В новом доме

Пока мы бедовали на Воробъёвке, папа, облюбовав местечко в лесном массиве, начал строить для нас дом. И уже весной, а может быть и зимой 1948 года мы перебрались в новый дом. Это было большим событием в нашей жизни. Мне тогда было уже три с половиной года. Собственно, с этого момента ведёт отсчёт моя вполне сознательная жизнь.

Домишко наш был предельно скромным и даже невзрачным. Но нам он представлялся просто великолепным, ведь до этого мы ютились в тесной комнатёнке, где негде было развернуться. Новый домик стоял на небольшом пригорке в двухстах метрах от моря, так что из окна его хорошо было видно. Сооружен он был на невысоких дубовых сваях; жилая площадь была метров 18–20, это с кухней. Одно окно смотрело на юг, в сторону моря, другое – во двор. С восточной стороны вдоль дома располагалась веранда. Там же была лёгкая, если не сказать хлипкая, дверь, до половины застеклённая. В то время можно было жить и с такой дверью. (Нынешнее время не такое: с железными дверями, домофонами и т. д.) Крыша дома – двускатная, покрытая дубовыми дранками, пол деревянный. Стены были из деревянных плашек, обмазанных глиной и побелённые на манер украинских хат. Строительным материалом для него послужили дубы и грабы, что росли вокруг и выкорчёвывались для сортоучастка. Почти одновременно с нашим домиком была построена контора с жилым помещением, в котором поселился рабочий Пётр Петрович с женой и сыном.