Мне снова двадцать семь

— Но она не… — Ирина запнулась.

— Что именно?

— Ну, не опасно ей сейчас?

Врач объяснила, что по обычному осмотру не обнаружила признаков состояния, требующего немедленной госпитализации, но это не равнозначно ответу на всё случившееся. Назначила обследования, попросила принести прежние результаты и записала, какие изменения мать сама заметила. Не употребила слово «омоложение» как готовый диагноз.

Отец достал альбом. Раскрыл на фотографии у горки, затем нашёл ещё одну: они с матерью на кухне старой квартиры, она держит раскроенную ткань, он смотрит в сторону окна. Врач долго разглядывала снимки.

— Это полезно оставить в копиях, — сказала она.

— Оригиналы у нас, — сразу ответил отец.

— Конечно.

Мать сидела прямо, сцепив руки. Ирина заметила, что ей хочется спросить о зубах: она всё время проводила языком по внутренней стороне щеки. Но мать почему-то стеснялась. Ирина открыла рот, чтобы спросить за неё, и вовремя остановилась.

— У меня ещё, — сказала мать сама. — Там, где была коронка… Я не понимаю. Надо, наверное, отдельно посмотреть.

Врач кивнула и записала.

Когда они вышли из кабинета, отец первым спросил:

— Что-нибудь понятно?

Мать поправила рукав.

— Нет.

— А денег сколько?

Ирина назвала сумму за сегодняшнее. Отец кивнул, достал карту и пошёл к стойке. Мать осталась с дочерью.

— Я сама могла заплатить.

— Знаю.

— Он так любит. Когда не знает, что делать.

Ирина посмотрела на отца. Тот внимательно слушал администратора, наклонившись к стеклянной перегородке. Мать говорила без насмешки, почти нежно.

— Пусть, — добавила она.

***

Домой вернулись после четырёх. В подъезде пахло жареным луком. У лифта их догнала соседка с нижнего этажа с двумя пакетами. Отец придержал для неё дверь кабины.

— Роман Михайлович, здравствуйте. А Алевтина дома?

Мать остановилась рядом с Ириной.

— Мы сейчас к ней, — ответила Ирина раньше, чем успела подумать.

Соседка кивнула. Посмотрела на молодую женщину, потом на отца, но ничего не спросила.

В квартире мать сняла кроссовки и поставила их у стены носками в одну сторону. Ирина закрыла дверь.

— Прости. Я не знала, что сказать.

— Я тоже.

Мать не сердилась, и это почему-то было неудобно. Ирина хотела получить простое замечание, ответить, что нельзя всем сразу рассказывать, и заняться обедом. Вместо этого они стояли друг перед другом, обе усталые.

— Тиме надо позвонить, — сказала мать.

Ирина представила разговор с братом. Он сначала будет смеяться. Потом попросит включить камеру. Потом начнёт присылать ссылки, каждая из которых будет объяснять совершенно другое.

— Давай вечером. Я тоже буду.

— Ты собиралась домой.

— Теперь не собираюсь.

Отец прошёл на кухню, поставил чайник. Мать подняла с пола один кроссовок, заглянула внутрь, будто искала размер, и снова опустила.

— Ириш, мне бы пока их оставить. Можно?

Дочь посмотрела на обувь. Совсем недавно она выбирала эти кроссовки себе, радуясь, что ноги в них выглядят легче. На матери они сегодня смотрелись лучше. Ирина заметила это ещё в клинике и теперь стыдилась, что запомнила.

— Конечно.

— Я верну.

— Да не надо.

Мать внимательно посмотрела на неё. Ирина почувствовала, как краснеет. Она целый день держалась, задавала вопросы, принимала решения, а сейчас чуть не заплакала из-за кроссовок.

— Мне просто страшно, — сказала она.

Мать кивнула. Подошла и обняла её, на этот раз сама.

— Мне тоже.

Они стояли в узком коридоре. Отец позвал их пить чай, потом увидел через открытую дверь и замолчал. Ирина слышала, как он достаёт третью чашку. Наконец мать отстранилась и погладила её по волосам, как делала, когда Ирина была маленькой и уже считала себя слишком взрослой для такого жеста.

На этот раз Ирина не отодвинулась.

Глава 3. Ничего не покупай

Тимофей ответил из мебельного цеха. За его спиной стоял шкаф без дверей; поверх шкафа лежала красная куртка. Он прижал телефон к уху, хотя Ирина включила видеосвязь, и сказал:

— Да, мам. Только быстро, у меня тут один размер не существует в природе.

— Посмотри на экран, — сказала Ирина.

— А, это ты. Что?

Она повернула телефон. Аля увидела сына и собственное лицо в маленьком прямоугольнике. От картинки ей сделалось неловко: словно она сама поставила телефон перед собой ради того, чтобы все полюбовались.

Тимофей нахмурился.

— Это кто?

Ирина закрыла глаза. Отец с другого конца стола придвинул к себе тарелку с печеньем.

— Твоя мама, — сказала Аля. — Я знаю, как это выглядит.

Сын рассмеялся. Потом посмотрел куда-то за телефон.

— Настя, иди сюда. Маму сделали.

— Кто сделал? — донеслось издалека.

— Не знаю. Приложение какое-то.

На экране появилась невестка. Аля с ней ладила, хотя они обе предпочитали объяснять Тимофею одно и то же по отдельности: он тогда соглашался дважды, а выполнял иногда один раз. Настя наклонилась ближе и улыбнулась.

— Алевтина Сергеевна, очень красиво. Вам идёт.

— Спасибо, — ответила Аля. — Только это без приложения.

Она подняла руку, провела ладонью перед лицом. Тимофей попросил повторить. Потом велел повернуться боком. Аля повернулась и тут же рассердилась на себя за послушание.

— Тим, я не стану весь вечер крутить головой. Утром проснулась такая. Врач пока ничего не понимает. Мы тоже. Ты можешь просто выслушать?

Настя перестала улыбаться раньше мужа.

Пришлось рассказать всё сначала. Отец вставлял короткие уточнения; Ирина следила, чтобы мать не смягчала подробностей. Сын несколько раз менял положение телефона, будто с другой стороны камеры ответ мог оказаться понятнее. Наконец вышел из цеха, сел на ступеньку у двери и спросил:

— Мам, а тебе самой сколько?

— Шестьдесят восемь.

— Нет, я понимаю. Я про ощущение.

Аля посмотрела на свои руки. Правая лежала на столе ладонью вверх, совсем не так, как она привыкла её видеть. До сегодняшнего дня Аля, садясь перед кем-нибудь, чаще убирала руки на колени.

— Есть хочется, — сказала она. — И спать. Больше пока ничего не ощущаю.

Тимофей коротко выдохнул. У него дрогнула щека. Он опустил голову, и несколько секунд им была видна только макушка с начинающейся рединой. Аля никогда прежде не замечала, что сын лысеет.

— Я приеду, — сказал он наконец.

— Ты и так собирался.

— Раньше.

— Тим, у тебя сдача кухни в пятницу, — негромко напомнила Настя.

— Ну, значит, после пятницы.

Аля узнала выражение лица невестки и поспешила сказать, что срочно ехать не надо. Они ещё поговорили о врачах, анализах и возможности ошибиться сразу всей семьёй. Тимофей предложил найти специалиста в Екатеринбурге, затем вспомнил знакомого фотографа, способного сравнить снимки. Ирина записывала, хотя ничего определённого пока не прозвучало.

— Только никому не показывай, — попросила Аля. — Не пересылай фотографии, ладно? Я сама ещё к зеркалу подхожу боком.

— Конечно.

— И Лесе мы объясним спокойно, — добавила Настя. — В субботу, когда будем дома. Сейчас она у моей мамы.

Аля кивнула. Ей понравилось, что хотя бы один человек не собирается разобраться со всем до ночи.

Когда попрощались, на кухне стало тихо. Ирина убрала телефон, доела своё печенье и сказала, что завтра приедет к восьми. Отец возразил: он сам отвезёт мать на анализы. Дочь начала объяснять, почему ей удобнее, и вдруг остановилась посреди фразы.

— Хорошо. Тогда сами.

Она ушла с пакетом недоеденного ужина. У двери Аля привычно протянула руку поправить ей воротник. Ирина позволила, но внимательно посмотрела на неё, словно проверяла, останется ли жест прежним и завтра.

***

Кровать обнаружила всё, что за день удавалось обходить.

Аля переодевалась в ванной. Ночная рубашка висела свободно, плечевой шов съехал почти до локтя. Она подняла руки, повернулась перед зеркалом, затем выключила верхний свет и оставила только лампу над раковиной. В таком освещении лицо было ещё незнакомее. Не дочь, не внучка. Она сама в тот год, когда Тимка наконец начал спать до утра, а ей казалось, что самое трудное позади.

Тогда она почти никогда не видела себя целиком. У них было небольшое зеркало над умывальником, и, чтобы разглядеть юбку, приходилось встать на табуретку. Нынешняя женщина в длинном зеркале казалась ей расточительной: на неё уходило слишком много отражения.

Аля провела ладонью по животу. Задержалась на тонкой светлой полоске под пупком. Она помнила её, но давно не думала, что можно узнать себя по чему-то настолько малому. Ни следов новой операции, ни болезненности. Только тело, в котором уже были двое детей и ещё не было сорока одного прожитого года.

За дверью закашлял Роман.

Аля быстро опустила рубашку, как будто муж мог увидеть её через стену.

Он лежал на своей стороне, высоко подложив подушку, и читал с телефона. Очки съехали к кончику носа. На одеяле возле его бедра стояла чашка.

— Уберёшь? — спросила она.

Он торопливо поставил чашку на тумбочку.

— Пустая.

— Тем более зачем в постели?

Он посмотрел на неё поверх очков, и оба с облегчением улыбнулись. Этот разговор был достаточно стар, чтобы в нём не требовалось искать новое место.

Аля легла. Матрас почти не прогнулся под ней. Она поправила одеяло, почувствовала голой ступнёй прохладный край простыни и вытянулась, ожидая знакомого натяжения под коленом. Его не было. Она потянула носок на себя. Потом ещё раз.

Роман продолжал смотреть в телефон, но больше не двигал пальцем по экрану.

— Что ты читаешь?

— Ничего.

— Покажи.

Он нехотя протянул аппарат. Там была фотография какого-то перекошенного забора и сообщение от Бориса: «Вот такой надо было сразу. Один раз и навсегда». Ниже Роман написал: «Навсегда у тебя уже третий».

Аля рассмеялась. Отдала телефон.

— Ты ему сказал?

— Нет ещё.

— А надо?

— Не знаю.

Он снял очки и лёг. Между ними осталось привычное расстояние, но теперь Аля ощущала его как пустое место для ещё одного человека. Она придвинулась, положила руку мужу на плечо. Он вздрогнул.

Она убрала ладонь.

— Прости.

— За что?

— Не знаю.

В темноте она слышала, как он дышит. Раньше, если долго не удавалось уснуть, это ровное дыхание раздражало: ему хорошо, он уже спит, а ей завтра вставать. Теперь она прислушивалась, боясь пропустить движение, которое объяснит, чего он хочет.

Роман повернулся на бок.

— Я тебя узнал, — сказал он. — Днём. Правда узнал.

— А сейчас?

— Сейчас тоже. Только глазами не успеваю.

Аля лежала молча. Ей хотелось услышать, что она красивая. Хотелось так сильно, что стало стыдно: весь день они боялись, а она ждала именно этих слов. Можно было спросить. В двадцать семь она бы спросила, посмеявшись и заранее зная ответ. В шестьдесят восемь не получалось.

Роман накрыл её руку своей и сам положил себе на грудь.

— Так нормально?

— Да.

Некоторое время они лежали, соединённые этим осторожным прикосновением. Аля почувствовала ладонью тепло, редкие волосы под вырезом футболки, привычное движение рёбер. Это был её муж, и она хотела придвинуться к нему ближе. Но он так тщательно держал её пальцы, что просьба показалась бы неблагодарностью.

Позже рука у неё затекла. Она осторожно высвободила её, повернулась спиной и долго смотрела в полосу света под дверью. Роман не спал. Оба это знали и делали вид, что другому уже удалось.

***

На следующее утро, когда вернулись из клиники, Аля съела два бутерброда стоя. Кровь у неё взяли из правой руки; полоска пластыря натягивала кожу. После вчерашнего сумбурного дня ей казалось, что сегодня непременно должно произойти ещё что-нибудь. Но чайник вскипел в обычное время, почта принесла квитанцию, а Роман стал искать отвёртку для дверной ручки, которая болталась уже неделю.

Аля подошла к зеркалу в прихожей. Волосы были примяты с одной стороны. Она намочила ладони, пригладила их и вдруг поняла, что не хочет ещё один день ходить в одежде, которую приходится придерживать руками.

— Пойду куплю брюки.

Роман присел у ящика с инструментами.

— Давай отвезу.

— Я сама. Тут недалеко.

Он посмотрел на отвёртку, потом на неё. Аля приготовилась объяснять, что магазин не опаснее кухни, но он только кивнул.

— Ключи возьми. Я к Борису собирался.

— Сейчас?

— После ручки.

Она почему-то считала, что он весь день будет дома. Сказать об этом было бы странно: она сама только что объявила, что уходит.

— Хорошо.

В лифте Аля нажала кнопку первого этажа и стала ждать. Двери закрылись, кабина дёрнулась. Она разглядывала своё отражение в тусклой металлической стенке, потом отвернулась и поправила ремень на брюках.

На улице было прохладно. После ночного дождя вдоль бордюра лежали мокрые серёжки с деревьев. Аля прошла мимо аптеки, где обычно покупала всё необходимое в один день, чтобы не ходить лишний раз, свернула к переходу и заметила, что идёт быстро. Не торопится — просто так получается. Каблуки чужих туфель стучали позади; какой-то мужчина разговаривал по телефону; впереди мальчик в школьном рюкзаке пытался наступать только на сухие плитки.

Зелёный начал мигать, когда она была ещё далеко от перехода. Аля остановилась бы, как делала последние годы, но ноги уже ускорились. Она пробежала несколько метров, успела к остальным пешеходам и на другой стороне засмеялась. Не громко, скорее выдохнула смехом. Мужчина рядом оглянулся.

Она прошла дальше. Сердце билось быстрее. Воздух входил глубоко, без необходимости беречь следующий вдох. Она вдруг вспомнила, как в юности бежала за трамваем, прижимая к боку рулон ткани, и доехала, стоя у двери, совершенно счастливая оттого, что успела. Потом вспомнила, сколько раз в последние годы говорила себе: следующий тоже придёт.

У магазина Аля остановилась. Лицо горело. Ей хотелось ещё пробежать, просто до угла, без всякой причины. Она даже переставила ногу, готовясь сорваться с места, но заметила охранника за стеклом и вошла.

Продавщица показала на дальнюю стойку.

— Новая коллекция там, базовые модели справа. Размер подсказать?

Аля назвала прежний. Девушка посмотрела на неё и предложила начать на два меньше.

В примерочной было тесно. Шторка не доходила до стены, и Аля всё время подтягивала её, хотя снаружи никого не было. Первые брюки оказались велики, вторые застегнулись легко. Она посмотрела в зеркало: ровная ткань, высокая талия, никакого желания прикрыть себя длинной кофтой.

— Ну как? — спросила продавщица.

— Не знаю.

— Могу посмотреть?

Аля отодвинула край шторки. Девушка присела, расправила складку возле щиколотки.

— Эти вам хорошо. Только верх лучше короче.

— Мне бы, наоборот, подлиннее.

— Зачем?

Вопрос был задан без нажима. Продавщица уже потянулась за другой вешалкой, а Аля осталась стоять, прижав старую кофту к бёдрам. Она не могла вспомнить, когда в последний раз на это «зачем» у неё был настоящий ответ.

Она купила брюки и две футболки. Возле кассы лежали тонкие шарфы; один, оранжевый, с неправильными тёмными полосами, напоминал отпечатки мокрых веток. Аля взяла его, поднесла к шее и увидела себя в маленьком зеркале. Положила обратно. Продавщица назвала сумму, и она вдруг сказала:

— Этот тоже.

На выходе позвонила Ирина.

— Ты где?

— В магазине.

— Ничего пока не покупай. Я после работы приеду, посмотрим нормально.

Аля посмотрела на пакет.

— Уже купила.

— А что?

— Брюки.

— Какие?

— Синие, Ира. С двумя штанинами.

Дочь помолчала.

— Я же просто спросила.

— Знаю. Прости.

Они поговорили об анализах, которые ещё не пришли. Ирина напомнила, что мать должна написать, как вернётся. Аля пообещала и, убрав телефон, осталась стоять под навесом. Ей было легко, приятно и немного досадно. Она сама тридцать лет звонила дочери с такими же вопросами. Теперь хотелось, чтобы Ирина перестала, причём сразу, без обучения и без обиды.

Аля повязала новый шарф. Старую кофту сложила в пакет, оставшись в купленной футболке, которую надела ещё в примерочной. Плечи мёрзли. Она раскрыла пакет, подумала и снова закрыла. До дома было недалеко, а ей хотелось дойти именно так.

***

Роман вернулся к обеду. В руках у него был пакет с огурцами и банка мёда.

— Борис передал, — сказал он. — Сестра привезла.

Аля стояла у кухонного стола в новых брюках. Она ждала, пока он снимет куртку, разуется, вымоет руки. Он всё это сделал, поставил огурцы в холодильник и спросил, нет ли у них пакета поменьше для мусора.

— Рома.

Он обернулся.

— Посмотри.

Он посмотрел. Медленно, от шарфа к брюкам и снова к лицу. Затем отодвинул стул, но не сел.

— Хорошо.

— Просто хорошо?

— Очень.

Аля улыбнулась. Он протянул руку к шарфу, взял кончик двумя пальцами.

— Такой яркий.

— Слишком?

— Нет. Я бы его издалека увидел.

Это было совсем не то, чего она ждала ночью, и всё-таки она почувствовала, как что-то в груди отпускает. Она подошла ближе, поцеловала мужа в губы. Он не отстранился, но ладони оставил на спинке стула. Когда она отступила, он ещё несколько секунд смотрел на неё.

Потом они поели. Аля рассказала о продавщице, Роман — о том, как Борис воюет с соседским забором. Своему другу он пока ничего не сказал: тот разговаривал при сестре, и Роман не нашёл момента. После обеда они вместе позвонили узнать о замене паспорта. На другом конце объяснили обычный порядок, а когда Аля описала причину, попросили повторить.

Разговор закончился записанным номером и советом прийти с документами на личный приём. Медицинская выписка сама по себе не отвечала на вопрос, как подтвердить, что перед ними владелица старого паспорта. Аля положила листок возле телефона. Роман проверил, разборчиво ли написаны цифры.

— Сходим, — сказал он.

Она кивнула. Сегодня ей уже не казалось, что бумажный документ должен немедленно объяснить её существование. Документ лежал в сумке, а она за утро успела пробежать через дорогу, купить себе вещи и рассердиться на дочь. Всё это произошло без него.

Позднее, убирая пакеты, Аля нашла длинную ленту с ценниками. Хотела выбросить, но заметила на обороте следы типографской краски: незначительный сдвиг, из-за которого синяя буква выглядывала из-под чёрной. Она разгладила ленту пальцем. В оранжевом шарфе полосы тоже накладывались друг на друга не совсем ровно, и именно поэтому он ей понравился.

Она положила ленту в ящик со швейными мелочами. Вечером надо было позвонить Римме: у них оставались два платья к субботе. Аля помнила об этом со вчерашнего утра и каждый раз находила причину отложить звонок.

Глава 4. Один раз и навсегда

Когда Аля позвонила Римме, Роман ушёл в маленькую комнату. Он не хотел слушать ещё одно объяснение. За последние два дня ему несколько раз казалось, что жена уже достаточно похожа на себя; потом кто-нибудь начинал спрашивать, и приходилось заново смотреть на неё как на событие.

В маленькой комнате лежали вещи, для которых у них обоих имелись будущие планы. Аля собиралась перебрать коробки с тканью. Роман — отдать кому-нибудь старый принтер. Тимофей обещал забрать складной стол, когда будет ехать на машине. Они называли комнату гостевой, хотя гостю пришлось бы прежде освободить себе место.

Роман сел за стол, сдвинул коробку с пуговицами и открыл в телефоне фотографии дачи.

Он снимал её в начале мая, когда ещё не разрослась трава. Дом вышел лучше, чем в действительности: солнце легло на окрашенную стену, трещина возле окна спряталась в тени. На другом снимке были видны прогнувшиеся доски крыльца. Этот он сначала хотел удалить, потом оставил. Чужой человек всё равно приедет и наступит.

Он собирался показать снимки человеку по имени Павел. Тот искал дачу для себя, оказался знакомым Борисова племянника и обещал не торговаться по телефону, пока не увидит. Роман ещё не отправлял ему ни фотографий, ни адреса. Только записал номер и сказал Борису, что надо сначала поговорить с Алей всерьёз.

Зимой они уже говорили. Аля чистила картошку и согласилась, что ездить каждую неделю тяжело. Роман предложил продать. Она ответила: «Посмотрим к осени». В марте он напомнил, что весной людям удобнее выбирать. Она спросила, кому тогда отдать рассаду, если они продадут. Рассады у них ещё не было. В апреле на подоконнике появились шесть ящиков.

Роман не считал это обманом. Он и сам так делал: отвечал на предложение подробностью, которую легче было обсуждать, чем само предложение. Из-за этого у них давно имелись второй холодильник, три ненужные стремянки и привычка приезжать на дачу даже тогда, когда никто не хотел ехать.

Из кухни донёсся голос Али:

— Рим, я понимаю. Нет, не по телефону. Завтра приду.

Роман потушил экран.

Он представил её на дачном крыльце. Новые синие брюки, волосы до плеч, оранжевый шарф. Представил, как она идёт от калитки, быстро, легко, и ему захотелось, чтобы это случилось. До сих пор дача была местом, где оба уставали почти одинаково. Теперь Аля сможет вскопать всё, перенести, покрасить. И когда он скажет, что хочет продать, его собственная усталость окажется единственной причиной.

Он разозлился на эту мысль. С какого перепугу жена должна была немедленно стать бесплатным садовником только потому, что у неё больше не болят колени? Но следом возникла другая, ещё неприятнее: а если она захочет остаться там надолго, с кем-нибудь своим, молодым, кому не надо присесть после каждой работы?

Роман положил телефон экраном вниз. В дверь заглянула Аля.

— Ты тут?

— Угу.

— Римма ждёт завтра к десяти. У нас платья.

— Сказала ей?

— Сказала, что изменилась. Она решила, я волосы испортила.

Аля улыбнулась, но Роман видел, как ей не хочется идти. Он предложил отвезти. Она отказалась: по дороге надо купить нитки, там сама дойдёт.

— У тебя что? — спросила она, кивнув на телефон.

— Дача.

— А что с ней?

— Ничего нового.

Он мог показать фотографии. Мог сказать о Павле, о том, что зимой они так и не договорили. Аля стояла в дверях, держась пальцами за косяк, и ждала. Роман видел её запястье, светлую кожу там, где раньше постоянно был ремешок часов. Часы теперь болтались, и она сняла их.

— Потом, — сказал он. — Надо будет съездить.

— В воскресенье?

— Можно.

Она ушла. Роман снова включил телефон и написал Борису: «Завтра к тебе зайду один. Сестра ещё будет?»

Ответ пришёл почти сразу: «Уехала. Не понравилась?»

Роман набрал: «Поговорить надо».

Друг ответил уже без шутки: «Приходи».

***

Наутро Роман проснулся от шуршания пакета. Аля собирала нитки, измерительную ленту и длинные портновские ножницы. Ножницы были старыми, тяжёлыми, с потемневшим винтом. Она вложила их в чехол, сделанный из рукава мужской рубашки.

— Ты мои когда-нибудь отдашь? — спросил Роман.

— Что?

— Рукава.

Она посмотрела на чехол.

— От этой рубашки уже и пуговиц не осталось.

— Значит, не отдашь.

— Спи.

Он не стал говорить, что давно не спит. Дождался, пока она выйдет из спальни, сел и потрогал себя за шею. Ночью он опять лежал почти неподвижно, чтобы случайно не обнять её слишком привычно. Теперь болела мышца под ухом.