Возвращение невозможно

Я вспыхнула, открыла рот, чтобы осадить его, поставить на место, напомнить про статус и дистанцию...

И не успела.

Лёха вдруг подался вперед. Без резких рывков, но с такой неотвратимой, подавляющей силой, что я даже не успела отшатнуться к двери.

Его тяжелые, сильные руки легли мне на спину, обхватили поперек лопаток и властно, намертво прижали меня к его широкой груди. Он просто сгреб меня в охапку, как девчонку, лишая всякой возможности шевельнуться.

— Лёш... — выдохнула я в панике.

От неожиданности мои ладони сами собой уперлись ему в торс, пытаясь оттолкнуть. Но пальцы сквозь плотную ткань толстовки наткнулись на глухую, каменную стену. Под трикотажем не было ни грамма лишнего — только литые, жесткие плиты грудных мышц и монолит пресса. Тело живое, бешено горячее, дышащее настоящей первобытной силой. Не высушенное спортивными диетами, а тяжелое, выкованное тоннами железа.

Запах морозного воздуха, мужского одеколона и теплого хлопка ударил в голову сильнее любого алкоголя.

Лёха замер, уткнувшись подбородком мне куда-то в макушку. Он не пытался поцеловать, не распускал руки — просто держал меня в этом железном замке, шумно и глубоко вдыхая запах моих волос. Его сердце колотилось где-то прямо под моей щекой — мощно, гулко, тяжело.

В салоне воцарилась оглушительная, ватная тишина.

Мир за пределами запотевших окон «Октавии» перестал существовать. Пропал Макс, ждущий на двадцать третьем этаже, растворился включенный фильм, исчезли камеры ЖК, бизнес, приличия, десять лет безупречного брака. Время словно густой сироп застыло в одной точке. Эта пауза длилась секунд пятнадцать, но для меня она растянулась в бесконечную, тягучую вечность, от которой по спине бежали мурашки, а внизу живота разгорался опасный, тянущий жар. Мои пальцы против воли сжались на его толстовке, сминая плотную ткань.

Я испугалась. Испугалась не его — себя и того, как легко мое тело предало все внутренние запреты.

Сделав судорожный вдох, я с трудом оторвала ладони от его груди. Подняла руки выше, нащупала его запястья — широкие, с проступающими сухожилиями.

Медленно, преодолевая глухое сопротивление его мышц, я потянула его сцепленные за моей шеей руки вверх. Приподняла это кольцо из его сильных предплечий через свою голову и осторожно опустила вниз, разрывая объятия и отодвигаясь обратно к пассажирской двери.

Дыхание сбилось, щеки пылали.

Лёха не стал удерживать силу — он позволил мне это сделать, но остался сидеть в паре сантиметров, глядя на меня потемневшими, тяжелыми глазами, в которых плескался чистый адреналин.

Я сглотнула вязкую слюну, выпрямилась и, стараясь придать голосу максимум строгости, негромко произнесла:

— Я вообще-то замужняя, Лёш.

Он не ответил — только медленно перевел дыхание, глядя на меня с тяжелым, нечитаемым выражением лица, и опустил руки на колени. Словно сам опомнился, возвращаясь в реальность.

— Всё. Мне пора, — быстро сказала я, нашарив пальцами холодную ручку двери. Сердце колотилось в горле, щеки до сих пор горели от близости его тела. — Макс потеряет.

Я толкнула дверь и выскользнула из душного, наэлектризованного салона в морозный ноябрьский воздух. Резкий ветер сразу ударил в лицо, остужая пылающую кожу.

Хлопнула водительская дверь.

Лёха тоже вышел. Он обошел капот своей «Октавии» и встал рядом со мной на заснеженном тротуаре, сунув руки в карманы куртки. Из-под колес машины тихо шел пар. В свете далекого желтого фонаря его фигура казалась огромной и темной.