Каспийское золото

Люди двигались вокруг неё без прежней оглядки. Борис переносил снасть, Пётр притягивал брезент над снаряжением, Фёдор проверял укладку. Савелия она сперва не увидела. Потом он вышел из помещения у носа с деревянным ящиком в руках и остановился, пропуская Кузьму.

— Всё взяли? — спросила она.

— Всё нужное.

— Обычно потом оказывается иначе.

— Для того и порт по дороге.

Он улыбнулся. После первых спусков лицо у него оставалось усталым, но теперь в этой усталости было что-то домашнее, как у человека, который слишком долго собирался и наконец вышел. Антонина заметила, что рубаха на нём уже другая. Ей стало приятно, что она различает такую мелочь, и немного досадно на себя за это.

Откуда-то снизу донёсся голос Ибрагима. Кустов ответил, машина изменила звук, и судно начало отходить. Антонина успела увидеть на берегу мальчишку из мастерской Неверова. Он махал обоими руками; рядом стояла полная женщина с корзиной. Савелий поднял ладонь и держал её так, пока мальчишка не опустил руки первым.

— Ваш помощник? — спросила она.

— Митька. Будет говорить, что без него не справимся.

— А справимся?

— Ему скажу, что нет.

Берег медленно отошёл. Между судном и пристанью появилась полоса мутной воды, потом она стала шире, и уже ничего нельзя было передать из рук в руки. Антонина вдруг захотела позвать капитана, попросить подождать ещё немного. Не потому, что забыла вещь. Просто весь её прежний день — дом, сестра, контора, разговоры — остался там, а следующего пока не существовало.

Она не позвала.

«Касатка» повернулась к течению.

***

Первое время Антонина смотрела на берега. Склады, суда, крыши и трубы постепенно уступали место более низкой земле. На воде попадались длинные цепочки барж; рядом с ними их пароход казался маленьким и слишком самостоятельным. Кустов подолгу стоял у рулевого, разговаривая короткими фразами, которые Антонина слышала, но не умела связать в общее действие.

Река разделялась. Название Бахтемир она знала с детства, однако прежде оно оставалось словом в разговорах Алексея о задержках, грузе и проводке. Теперь это была вода, по которой они шли, камышовые края, повороты, на которых встречное судно появлялось слишком близко, прежде чем становилось ясно, что места достаточно.

Днём сделалось жарко. Антонина сняла жакет, потом снова надела: на открытом месте ветер быстро остужал спину. Она несколько раз пробовала сесть в каюте, но там всё дрожало. Чернильница ползла по столу, и пришлось убрать её в ящик между мягкими вещами.

После обеда Кузьма принёс корзину с оставшейся посудой. Готовили по очереди, пользуясь небольшой камбузной плитой; сегодня очередь была его. Похлёбка оказалась густой и сильно пахла лавровым листом.

— Я могу помочь, — сказала Антонина.

Кузьма посмотрел на тарелки.

— Помочь можете. Только это не из жалости надо. А то завтра Борис решит, что у нас человек для посуды появился.

Она засмеялась, взяла миску и прошла к приготовленной воде. Через несколько минут выяснилось, что обычное домашнее действие на судне требует свободной руки, которой нет: одной держишь, другой моешь, а корзина при движении палубы отъезжает к ногам. Кузьма молча подложил под неё свёрнутую тряпку.

Антонина хотела сказать, что сама догадалась бы. Не сказала.

К вечеру Ибрагим вышел наверх вытереть лицо. На лбу у него осталась тёмная полоска; он сел у борта, расстегнул ворот и какое-то время просто смотрел на воду. Антонина подошла с кружкой.

— Подшипник больше не греется?

Он принял воду.

— Так, как грелся, нет. Идёт хорошо.

— Арсений Иванович сказал, вы всё закончили.

— Закончил. Теперь слушаю.

Она присела на край ящика, держась за выступ.

— Вы отсюда до Петровска часто ходили?

— Ходил.

— А домой когда в последний раз?

Ибрагим поднял на неё глаза.

— Зимой. Жена теперь пишет, что без меня обувь дольше носится.

— Почему?

— Я покупаю хорошую и жалею в грязь надеть. Она ходит в своей куда нужно. Потом оказывается, моя ещё целая, а она босиком.

Он улыбнулся, и Антонина рассмеялась вместе с ним. Ей нравилась эта способность людей рассказывать о близких, не объясняя, хорошие те или трудные. До поездки каждый из них представлялся ей прежде всего нужным умением. Теперь у машиниста была жена, у Фёдора — коза, которой он ещё не владел, у Кузьмы — девушка, о которой он упоминал всякий раз, когда кто-нибудь портил ему чистую рубаху.

— Зухра в Петровске? — спросила она, услышав имя жены.

— Там. У сестры пока живёт. Зайду.

Он говорил без просьбы, но после паузы добавил:

— Когда работа позволит.

Антонина поняла, что могла бы сейчас великодушно разрешить то, чего он у неё не просил. Вместо этого спросила, что привезти с берега, если сама отправится за покупками.

Ибрагим подумал.

— Ничего. Я сам выберу.

Он вернул кружку и спустился вниз.

***

Ночью Антонина проснулась от непривычной тишины. Машина не работала. За тонкой стеной кто-то прошёл, скрипнула доска, потом до неё донеслось плескание.

Она села. В темноте каюта казалась меньше, чем днём. Дверь была рядом, но Антонина не сразу нащупала ключ: бечёвка зацепилась за подкладку кармана. Пока высвобождала её, успела вообразить поломку, мель, начало чего-то, что ей забыли сообщить.

На палубе горел огонь. Фёдор стоял у борта в накинутом пиджаке; под ногами у него лежало пустое ведро.

— Что случилось? — спросила она.

— Стоим.

— Почему?

— Капитан решил подождать до света. Там дальше тесно сейчас, встречные идут.

Она огляделась. В темноте виднелись чужие огни, отдельные от звёзд и слишком низкие. Вода была вокруг, а берег потерялся. Всё, что днём позволяло понимать расстояние, исчезло.

— Мне могли сказать.

Фёдор посмотрел на неё.

— Вы спали.

— Я наняла судно.

— Знаю.

Он не придал этому слову ни насмешки, ни согласия. Антонина почувствовала, что говорит не с тем человеком, и пошла искать Кустова.

Капитан отдыхал, не раздеваясь. Он выслушал её, сел, провёл ладонями по лицу.

— Поломки нет. Утром пойдём, как будет можно. Я не потерял вашу воду.

— Я прошу сообщать, когда мы останавливаемся.

— Сообщу. Только решать, идти мне в темноте или стоять, буду я.

— Я этого у вас не отнимала.

— Тогда всё хорошо.

Он ждал, пока она выйдет. Антонине хотелось продолжить разговор до победы, но нечего было добавить, кроме того, что она испугалась. На это капитан не обязан был отвечать виноватым видом.

Вернувшись к своей каюте, она увидела Савелия. Он сидел на перевёрнутом ящике и держал в руках тонкую верёвку, расправляя перекрутившиеся пряди. Возле него можно было стоять, не глядя в темноту через борт.

— Вы не спите? — спросила она.

— Спал. Проснулся.

Она прислонилась к перегородке.

— Я думала, что-то с машиной.

— Слышали бы.

— Я не знаю, что должна услышать.

Савелий отложил верёвку.

— Да. Не знаете. Извините.

Это простое исправление почему-то успокоило её больше капитанских объяснений. Она села на другой ящик, придерживая юбку.

Мимо тянулся невидимый береговой запах: тёплая земля, рыба, дым. Потом ветер изменился, и осталось только мокрое дерево судна. Антонина почувствовала усталость сразу во всём теле.

— Вы как после работы? — спросила она.

— Хорошо. Устал.

— Я тоже устала. Хотя ничего не сделала.

— Выехали. Это иногда труднее, чем приехать.

Он сказал без улыбки, и она не стала искать в словах особенный смысл. Просто сидела рядом. На другом конце судна негромко разговаривали; Кузьма смеялся так, будто ещё опасался разбудить кого-то более важного, чем капитан.

Антонина поднялась первой.

— Завтра мне скажут, когда пойдём, — сообщила она.

— Разбудят?

— Нет. Сама услышу.

Савелий кивнул. Она пошла в каюту, оставив дверь ненадолго открытой. Снаружи было легче дышать.

***

Море она узнала не по виду, а по движению.

Берега уже давно стали низкими и далёкими, вода расширилась так, что глаз перестал выбирать, куда смотреть. Но «Касатка» всё ещё двигалась знакомо, с речной уверенностью. Потом нос приподнялся, опустился, и палуба под ногами Антонины продолжила движение чуть позже, чем она ожидала.

Она ухватилась за борт.

Кустов проходил мимо и посмотрел на её руки.

— Теперь пригодится таз, — сказал он и пошёл дальше, не ожидая ответа.

Антонина хотела возмутиться. Через полчаса уже не хотела ничего.

Она лежала на новом матрасе, который казался самым бесполезным приобретением всей жизни. Койка двигалась вместе со стеной, стена вместе с потолком, и закрытые глаза не избавляли от этого. Стоило приподнять голову, как тошнота возвращалась. Из-за двери доносились шаги, человеческие голоса, даже смех. Невозможно было понять, как у людей сохранились силы для таких излишеств.

Кузьма постучал с едой. Она попросила унести. Позже Фёдор оставил воду и спросил, не позвать ли кого. Антонина покачала головой, не замечая, что он стоит за дверью и не может этого видеть.

— Не надо, — сказала наконец.

Время перестало делиться на часы. Оно делилось на минуты, когда можно было лежать, и минуты, когда приходилось тянуться к тазу. В один из таких промежутков Антонина подумала о сестре, которая могла бы сказать «я предупреждала», но вместо этого наверняка села бы рядом, убрала волосы со лба и велела поменять воду.

От этой мысли ей захотелось плакать.

К вечеру она заставила себя выйти. Савелий помог придержать дверь, потом отошёл, не предлагая руку раньше, чем она попросила. На палубе ветер ударил в лицо; оказалось холодно. Антонина села там, куда показал Фёдор, укрылась шалью и какое-то время смотрела в одну точку впереди.

Море было серовато-синим, с короткими ломкими гребнями. Никакой величественной картины, за которую стоило бы платить этим днём. Просто вода, слишком много воды, и небольшое судно, которое упрямо двигалось сквозь неё.

Борис принёс кружку, поставил возле её ноги.

— Пить будете — держите. Уйдёт.

Антонина взяла кружку обеими руками. Матрос ушёл, не оглянувшись. Сегодня ему не было дела до её прав на золото или до собственной доли: надо было, чтобы человек не оставил на палубе вещь, которая полетит под ноги.

Она просидела так до темноты. Постепенно смогла выпить немного, потом съесть кусок хлеба. Савелий оказался рядом, когда Кузьма принёс фонарь. Он сел на корточки, чтобы не говорить сверху.

— Получше?

— Не спрашивайте меня каждую минуту.

— Первый раз спросил.

Она посмотрела на него. Усталое лицо, ветер треплет ворот, на большом пальце свежая царапина. Он действительно спрашивал впервые.

— Простите.

— Ничего.

Он поднялся, но она удержала его за рукав.

— Побудьте. Только не спрашивайте.

Савелий устроился рядом, опираясь спиной на ту же переборку. Они сидели молча. Рука Антонины лежала на шали, совсем близко от его руки, и ей было приятно знать это, не двигаясь навстречу.

Через некоторое время он рассказал, что Митька тайком положил в его вещи большой гвоздь. Завернул в бумагу и написал: если там всё на золоте, менять на этот, он крепче.

Антонина засмеялась и тут же прижала ладонь ко рту.

— Не надо, — сказала она. — Мне ещё нельзя смеяться.

Савелий отвернулся, пряча улыбку.

За бортом вода коротко светилась в луче фонаря. До Петровска оставалась ночь и часть следующего дня. Антонина ещё не знала, сможет ли опять лечь в каюте, но впервые после выхода из Волги захотела увидеть, куда они придут.

Глава 6. Человек с другого борта

В Петровск вошли после полудня. Савелий стоял на палубе, пока море за кормой не стало отделяться от них молом. В гавани вода сразу изменилась: не перестала двигаться, но утратила настойчивость, с которой всё утро поднимала нос судна. Антонина вышла из каюты бледная, в застёгнутом до горла жакете, и долго смотрела на неподвижный берег.

Савелий не спросил, лучше ли ей. Она сама сказала:

— Я теперь понимаю тех, кто целует землю.

— Там грязно.

— Замечательно.

Порт пах угольной пылью, зерном, мокрыми канатами и чужой работой. Возле складов двигались люди с мешками, по рельсам медленно катили вагон. Над берегом виднелись крыши города и дальше — сухие склоны. Савелий смотрел на них с непривычным удовольствием. После плоской волжской земли даже невысокий подъём обещал, что можно куда-нибудь взойти и увидеть больше, чем с места.

Кустов занялся причалом и бумагами. Спускать сходню Антонина дождалась с терпением больного, которому уже показали лекарство, но ещё не дали взять. На берег пошла вместе с капитаном: нужно было предъявить документы, найти контору Ливенова знакомого и узнать, где живёт человек с «Завета».

Перед уходом обернулась к Савелию.

— Сначала только адрес. Завтра пойдём вместе.

Он кивнул. После её ухода команда как будто расправила плечи, хотя Антонина никому не мешала. Борис снял рубаху, Кузьма начал насвистывать, Пётр вытянул из-под брезента своё бельё. Обычное присутствие женщины заставляло их замечать за собой то, на что в мужской тесноте не обращали внимания.

Савелий хотел помочь Фёдору с просушкой вещей. Тот отмахнулся: сперва следовало убрать с пути ящики, принесённые в последнюю минуту перед уходом. Один из них стоял так, что возле помпы оставалось слишком мало места.

Они с Борисом перенесли ящик. Матрос отёр ладони и спросил:

— Ты её давно знаешь?

— С прошлой недели.

— Как и все, значит.

— А ты что думал?

Борис пожал плечами.

— Вчера вместе сидели.

Савелий посмотрел на него.

— Человеку плохо было.

— Я не говорю, что хорошо.

Матрос взял пустую корзину и ушёл на корму. Савелий остался возле ящика, злясь сильнее, чем стоило. Ничего между ним и Антониной не произошло. Однако произносить это перед Борисом не хотелось: прозвучало бы так, словно ему отказали в чём-то, на что он уже рассчитывал.

Он позвал Петра и принялся осматривать после перехода снаряжение.

Они работали больше часа. Исправленное соединение держалось, новое стекло было чистым. Фёдор сушил бельё в стороне, время от времени просил подать ему вещь и сердился, когда подавали другую. Судно постепенно превращалось из места перевозки в место предстоящей работы.

Голос с пристани Савелий узнал раньше, чем слова.

— Савва! А мне говорят — не он. Я говорю: Неверову можно лицо переменить, спину не переменишь.

Он обернулся.

Григорий Ланцов стоял у сходни с картузом в руке. Загорелый, крепкий, в светлой рубахе с хорошими пуговицами. Волосы на висках поредели, зато усы он отпустил шире, и лицо от этого казалось ещё увереннее. Рядом находился незнакомый человек с длинным парусиновым чехлом.

Ланцов улыбался так, как улыбаются тому, кого вправду рады увидеть.

Савелий пошёл к нему. До середины палубы ещё можно было выбрать, как встретить; ближе оставалось только протянуть руку.

Григорий пожал её и другой рукой взял Савелия за плечо.

— Живой. Похудел только.

— Ты потолстел.

— Значит, оба зря времени не теряли.

Он рассмеялся, отпустил плечо и поздоровался с Фёдором. Тот ответил без особой сердечности, но и без холода. Пётр выпрямился возле шлема, наблюдая за пришедшим.

— Не помешал? — спросил Григорий, уже глядя на помпу.

— Что тебе нужно?

— Тебя увидеть. Заодно с хозяйкой поговорить. Она здесь?

— На берегу.

— Подожду.

Ланцов поставил картуз на ящик. Человек с чехлом остался у сходни.

— Андрей, отнеси на «Кедр», — сказал ему Григорий. — Я после подойду.

Тот кивнул и ушёл. Ланцов проводил его взглядом, потом повернулся к Петру.

— Тоже наш человек?

Пётр назвался.

— Слышал. У свай осенью работал? Говорили, толковый.

Молодой водолаз не улыбнулся, но Савелий увидел, что похвала попала куда следует. Григорий всегда помнил о человеке одну полезную подробность. Иногда это было проявлением настоящего внимания; иногда — началом торга. Различить с первой минуты редко удавалось.

Ланцов присел на скамью.

— Вы к «Завету»?

— А ты?

— Туда же. Завадский нанял.

Григорий произнёс фамилию легко, словно сообщил, у кого остановился на ночь. Савелий посмотрел на Фёдора. Тот продолжал развешивать бельё.

— Давно здесь? — спросил Савелий.

— Второй день. Ждал человека, который обещал помнить место. Пока помнит в основном, сколько ему недоплатили после крушения.

— Полунин?

— Он самый. Вы тоже к нему собирались?

Савелий вспомнил фамилию из Антонининой папки и пожалел, что произнёс её первым. Впрочем, скрывать адрес единственного доступного свидетеля было поздно: Григорий уже побывал там.

— Собирались.

— Сходите. Может, вам расскажет что полезное. Мне за утро три раза переставил маяк.

Фёдор повесил последнюю вещь и подошёл.

— Если рассказываешь, рассказывай точно. Человек мог смотреть с разных сторон.

— Вот потому я и хочу ещё послушать. Ты тоже приходи, Федя. Вдруг тебе он доверится больше.

— Я на «Касатке» работаю.

— Вижу. У тебя бельё везде одинаково висит.

Ланцов улыбнулся, но Суханов уже отвернулся. Савелию захотелось поблагодарить его за отказ и тут же стало неприятно, что он ждёт от Фёдора верности в разговоре, где ему пока ничего не угрожает.

Григорий поднялся.

— Пойдём пройдёмся, пока хозяйка не вернулась. Покажу своё добро.

Савелий хотел отказаться. Вместо этого спросил:

— Далеко стоишь?

— Вон за теми.

Ланцов показал на два судна у соседней части пристани.

***

«Кедр» был шире «Касатки» и выглядел менее нарядно. Краска на борту облупилась, надстройка потемнела от дыма, зато рабочая палуба была свободной. Возле помпы стоял второй ящик. Под тентом виднелись телефонный прибор и аккуратно уложенный провод.

Савелий задержал на нём взгляд.

— Работает? — спросил он.

— А зачем бы я его возил? Вчера пробовали.

— Возят всякое.

Григорий не стал спорить. Позвал человека с перебитой бровью, попросил показать соединение. Тот принёс нужную часть, и они несколько минут говорили о вещи, которую оба понимали. Савелию стало легче: здесь можно было согласиться, не уступая ничего личного.

Человека звали Никитой Кречетовым. Он был моложе Савелия, но старше Петра, с тяжёлыми плечами и внимательными глазами. Руки держал так, будто даже без инструмента продолжал выбирать, за что удобнее взяться.

— Будем на одном месте работать, — сказал Ланцов. — Присмотритесь друг к другу заранее.

— Ещё найти надо, — ответил Никита.

— Найдём.

Кречетов убрал прибор. Григорий провёл Савелия к корме и показал грузовую снасть. Запасных концов хватало, деревянные прокладки для подъёма лежали связками. На «Касатке» всё нужное тоже имелось, но почти у каждой вещи было одно назначение и не было двойника.

— Богато, — сказал Савелий.

— Не бесплатно.

— Завадский расщедрился?

— Завадский умеет считать. Два ящика для него мало. Поднимем ваши — за работу заплатят. Так он рассудил.

Савелий повернулся к нему.

— У нас договор на свои.

— Разумеется. Я же не говорю, что завтра начну носить ваши деньги в его карман. Сначала поговорим. Море тесным от двух бумажек не станет.

Григорий принёс две кружки чая. Сели под тентом. На другом конце палубы Никита спорил с матросом о том, куда убрать цепь; звенья стукнули о доски, и оба одновременно понизили голос, увидев Ланцова.

— Ты когда последний раз ходил? — спросил Григорий.

Савелий поставил кружку.

— На этой неделе.

— Я не об Астрахани. В работу.

— Поднимали железо у пристани.

Ланцов посмотрел на него внимательно, без улыбки.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Что ты опять начал. Хорошо.

Савелий почувствовал, что его злость пока не находит достаточного повода. Григорий не издевался. В его голосе было облегчение человека, который когда-то видел товарища в плохом состоянии и не знал, как тот живёт дальше.

— Сразу бы ко мне пришёл, — добавил он. — Вместе легче.

— Я сам нашёл работу.

— Кто спорит. Только здесь не пристань.

— Знаю.

Григорий помолчал, отпил чай.

— Помнишь, как мы после того сидели? Ты всё воду просил. Я велел не давать много разом, а ты меня ругал, будто я у тебя воду продал.

Савелий смотрел на свою кружку.

— Не всё помню.

— Лучше и не надо. А я помню. Думал, не вытащим.

В этих словах не было весёлой истории об укусе. Савелий поднял глаза. Ланцов смотрел на него прямо, и на короткое время исчезли чужое судно, телефон, Завадский, будущие деньги. Остался человек, который тогда всё-таки вернулся к месту, где его можно было потерять.

— Спасибо, — сказал Савелий.

Григорий поморщился.

— Сколько можно. Ты бы тоже пошёл.

Они сидели молча. Савелий почувствовал, как тяжело держать благодарность отдельно от всего, что пришло вместе с ней сегодня.

Ланцов первым отставил кружку.

— Хозяйка знает?

— Знает.

— Всё?

— Сколько нужно для работы.

Григорий кивнул.

— Ладно. Значит, с ней будет проще разговаривать.

Савелий встал.

— О чём?

— О совместной работе. О чём ещё? Ты сразу злиться начинаешь. Сядь, чай допей.

Но Савелий уже взял картуз. Он понимал, что Григорий мог спросить о прошлом из участия, мог — для будущего разговора с Антониной. Скорее всего, обе причины были настоящими, и выбрать одну удобную не получалось.

***

Антонина вернулась на «Касатку» раньше них. Сидела у стола на палубе, просматривала полученные бумаги. Возле её ноги стоял небольшой мешок с покупками. Ибрагим в чистой рубахе собирался на берег; Кустов что-то напоминал ему про завтрашнее утро.

Увидев Ланцова, капитан замолчал.

— Григорий Степанович, — представился тот Антонине. — Мы с вашим мужем встречались. Хороший был человек.

— Вы работали у него?

— Один раз помог с людьми. Не вышло тогда большого дела, но дурного не осталось.

Антонина предложила сесть. Савелий остался рядом с Фёдором, который разбирал у борта мелкую снасть. Ему не хотелось стоять над разговором, однако уйти было ещё труднее.