Каспийское золото

Оставшись одна, она сняла перчатки. Шов на правой разошёлся сильнее. Из ящика вынула нитки, но зашивать не стала: следовало успеть к поверенному.

Дверная ручка лежала на краю стола. Антонина вставила её обратно, придержала с другой стороны и попробовала открыть дверь. Ручка снова осталась в ладони.

На этот раз она рассмеялась.

***

У поверенного было прохладно. Его помощник поливал из жестяной кружки большой фикус и всякий раз осторожно отодвигал листья, чтобы убедиться, что вода попадает в землю.

Антонина ждала, держа папку на коленях. На стене висели часы с тяжёлым маятником. Она была здесь так часто, что научилась различать несколько голосов за дверью и по ним угадывала, насколько задержится приём. Сейчас разговаривал купец с поставленным, громким басом; он никак не мог понять, почему признание долга в дружеском письме не заменяет всех прочих бумаг.

Наконец его выпустили.

Леонид Михайлович Ливен встретил её стоя, взял папку и сразу спросил:

— Вы не передумали?

— Со вчерашнего дня?

— Иногда для этого хватает ночи.

Он был худ, тщательно причёсан и не любил произносить лишнего при помощнике. Закрыв дверь, снял очки и потёр переносицу. На столе лежали две пачки бумаг, перевязанные тесьмой. Антонина знала обе. Одна касалась займа под её дом, другая — полномочий на поднятие груза.

— Кустов согласен? — спросил Ливен.

— Согласен. Прибавил за работы, которых ещё не сделал.

— Это его постоянное свойство. А водолаз?

— Завтра будет смотреть.

Поверенный кивнул и разложил перед ней бумаги о грузе. Антонина терпеливо выслушала ещё раз то, о чём они говорили на прошлой неделе. Ей принадлежали два ящика. Четыре — братьям Зайцевым, которые предпочли поручить поиски ей, сохранив большую часть возможной выгоды за собой. Последние два принадлежали Тихону Завадскому; с ним договориться не удалось.

Зайцевы уступали треть стоимости поднятого для них золота за организацию и расходы. Если не поднимут ничего, Антонина не получает ничего и оплачивает поездку сама. Если поднимут лишь один их ящик, получает треть одного. Деньги, лежавшие в двух собственных ящиках, оставались её, но тоже должны были выйти из воды прежде, чем стать средством расчёта.

— Завадский передал ответ? — спросила она.

— Передал. Он своих условий не меняет.

— Половину расходов пусть внесёт, тогда поговорим об общей выгоде.

— Вы это уже сказали. Я повторил.

— И?

— И он тоже повторил.

Ливен подвинул ей письмо. Антонина прочла первые строки и отложила. Завадский предлагал принять её права целиком, заплатив немного сейчас и обещая остальное после удачи. При этом решать, что считать удачей и какие расходы вычитать, собирался сам.

— Пусть ищет свои два ящика, — сказала она.

— Он может искать и всё судно. Море вы не нанимаете.

— Знаю.

— Тогда помните: если найдёте его имущество, не превращайте его в своё только потому, что вам больше досталось работы. Вести счёт и сохранять находки придётся с самого начала.

— Я не собираюсь красть.

— Сейчас — безусловно.

Антонина посмотрела на него.

— Вы всем своим доверителям это говорите?

— Только тем, кто собирается привезти деньги со дна моря. У меня вы первая.

Он снова надел очки, и она не поняла, шутит ли он. Ливен умел произносить смешное таким голосом, словно просил приложить ещё одну справку.

Из ящика стола он достал лист с её расчётами. Накануне они вместе отделили плату за наём от вознаграждения в случае успеха. Люди получали оговорённые деньги за работу и содержание; дополнительно десятая часть стоимости груза, поднятого по её полномочиям, предназначалась команде. Ещё предстояло окончательно разделить её между людьми. Неверову Антонина предложила четверть этой общей награды. На остальных должны были остаться три четверти.

— Он согласился? — спросил Ливен, коснувшись этой строки.

— Назвал долю маленькой.

— Люди, которым обещают две тысячи двести пятьдесят рублей при полной удаче, редко начинают с благодарности.

— Я ему этого не обещала. Он сам посчитал.

— Вы позволили считать с девяноста тысяч. Всё верно.

Антонина опустила глаза на лист. Девяносто тысяч, которыми она имела право заниматься. Тридцать тысяч Завадского оставались отдельной заботой. Восемь ящиков были одинаковы по размеру и сумме, но теперь каждый принадлежал к своей будущей ссоре.

— Надо дописать, что оплата работы не пропадает при неудаче, — сказала она. — Кустов это понял. Остальные должны услышать то же самое.

Ливен показал уже внесённую строку.

— Поэтому я и прошу не сокращать запас до последнего рубля. Если вернётесь без золота, с вами вернутся люди, которым вы должны.

Она достала маленькую книжку и проверила оставшуюся сумму. Заём давал три тысячи триста рублей. Часть была уже обещана Кустову, часть уходила на снаряжение, топливо, продовольствие и плату людям. Продажа вещей добавляла немного, зато эти деньги не имели срока возврата. Никакой красивой свободы в цифрах не было: несколько лишних недель могли съесть всё, что она сейчас берегла.

— Восемь недель, — сказала она. — Дольше не останемся.

— Если понадобится вернуться раньше, возвращайтесь.

Ливен сказал это без выразительного взгляда. Просто передал ей бумаги о займе.

Она прочла. Дом, срок, проценты. В сентябре надо будет платить. Антонина подумала о ручке, которую оставила на столе: маленькая неисправность останется в доме, куда бы она ни уехала. Она могла сейчас отказаться, принять предложение Терентьева и через месяц сердиться на себя уже по другой причине.

Ливен ждал.

— К нотариусу успеем? — спросила она.

— Нас ждут. Пока закончим с грузом.

Они перешли к полномочиям. Шесть ящиков с отметками владельцев. Всё, что удастся спасти, предстояло предъявить и пересчитать. Антонина получила свои экземпляры, копии грузовых сведений и адрес человека в Петровске. Подлинные старые документы оставались у Ливена.

— Храните отдельно от денег, — сказал он, передавая пакет.

— Вы думаете, я сложу всё в одну сумку и уроню за борт?

— Думаю, люди иногда роняют сумки.

Она кивнула. Он был прав, и этого на сегодня было достаточно.

У двери Ливен задержал её.

— Антонина Павловна, я не считал вашего мужа хорошим деловым человеком.

Она удивлённо обернулась.

— Вы мне уже дали понять.

— Я не об этом. Вы не обязаны закончить всё, что он не сумел. Даже если теперь можете.

— Я и не собираюсь всё заканчивать. Только это.

Она подняла папку, и поверенный отступил, открывая дверь.

***

У нотариуса она подписывала медленно. Слова о доме пришлось выслушать ещё раз; чернила на последней букве легли жирнее, чем она хотела. После оставалось ждать утверждения закладной старшим нотариусом. Ливен взял дальнейшие хлопоты на себя, но предупредил, что денег пока нет.

До места, где стояла «Касатка», Антонина могла доехать, но снова пошла пешком. День клонился к вечеру; тени легли поперёк улицы, и в них было прохладнее. Она купила у торговки яблоко, поморщилась от кислоты, однако доела. После котлет ничего не хотелось, но нужно было чем-то занять руки: они всё ещё помнили перо.

У судна Кустов спорил с человеком, державшим под мышкой свёрток. Антонина дождалась, пока тот уйдёт, и поднялась по сходне.

Капитан увидел папку и перестал ворчать.

— Подписали?

— Подписала.

— Вот и ладно. Я вам что говорил: судно готово.

Она посмотрела за его плечо. Рабочая палуба была заставлена, на корме лежало несколько досок, из люка торчала голова машиниста. Тот выслушал капитанское заявление и скрылся вниз.

— Завтра Неверов придёт осматривать снаряжение, — сказала Антонина.

— Приходил бы нынче. Чего ему тянуть?

— Работает.

— Все работают. Ибрагим!

Из люка снова показалась голова.

— Ты покажи ей, что у нас машина не разобрана. А то смотрит как на больного.

— Машина собрана, — сказал Ибрагим. — Подшипник ещё греется.

— Он всегда грелся.

— Потому я и занимаюсь им сейчас.

Кустов махнул рукой, но Антонина увидела, что спор этот привычный и капитан не собирается отбирать у машиниста инструмент.

Она прошла на корму. «Касатка» была меньше утраченного парохода её мужа и старше, чем Антонине хотелось бы. Краску положили недавно; там, где у борта потёрлась снасть, уже проступило предыдущее название судна. Новая жизнь начиналась поверх старой, не закрывая её как следует.

— Каюта ваша там, — сказал Кустов. — Слева. Я вещи велел вынести.

Антонина нагнулась в низкой двери. Внутри пахло деревом, сыростью и керосином. Узкая койка, маленький стол, крючки на перегородке. Окно было таким небольшим, что она сперва приняла его за тёмное зеркало.

На койке стоял пустой таз.

— Таз зачем?

— На всякий случай, — ответил капитан из-за двери.

— Благодарю за доверие.

— Это к морю доверие, Антонина Павловна. Оно своё возьмёт.

Она переставила таз под койку и села. Пружин не было; доски под тонким матрасом почувствовались сразу. Если вытянуть ноги, можно достать до противоположной стены. Антонина прикоснулась к столу: край был вытерт ладонями, в углу остался чернильный след.

Кустов подождал снаружи.

— Ну как?

— Ключ будет?

— Найдём.

— Мне нужен свой.

— Найдём свой.

Она вынула из папки копию описи груза и развернула на столе. Лист почти закрыл его. Здесь ей предстояло вести счёт, читать, писать сестре, возможно, есть, когда море не позволит подняться. Капитан помолчал за дверью и отошёл, оставив её одну.

Из машинного отделения донёсся голос Ибрагима, потом короткий стук. Судно покачнулось от волны прошедшего мимо парохода. Антонина придержала бумагу, хотя та никуда не собиралась падать.

Впервые за день ей захотелось улыбнуться без всякой причины.

Она убрала опись и вышла на палубу.

— Арсений Иванович, — позвала она. — И матрас другой.

Кустов обернулся с таким выражением, словно всё утонувшее золото уже было потрачено.

— Этот почти новый.

— Тогда оставьте себе.

Машинист рассмеялся внизу. Капитан постоял, глядя на Антонину, и наконец тоже усмехнулся.

— Завтра принесут. Неверову скажите, пусть не опаздывает.

Она спустилась на берег в сумерках. Дома ещё нужно было зашить перчатку, собрать тёплые вещи и придумать, кому оставить медную ручку, чтобы починили дверь до её возвращения.

Глава 3. Проверочный спуск

Савелий пришёл раньше назначенного часа. На берегу ещё лежала длинная тень «Касатки». На палубе человек подметал доски так сердито, словно собирался вымести вместе с сором ещё и вчерашний день. Увидев незнакомца на сходне, он придержал метлу.

— К капитану?

— К помпе.

— Ей повезло. К нему все со вчерашнего дня.

Человек отступил. Савелий поднялся и увидел на носу под брезентом то, ради чего торопился: деревянный ящик воздушной помпы, бухты шланга, две длинные скамьи. Рядом с ящиком сидел Фёдор Суханов и, запрокинув голову, осторожно нащупывал языком больной зуб.

Они не виделись года три. Фёдор почти не изменился, только волосы возле ушей стали совсем белыми. Савелий остановился, радуясь и досадуя разом.

— Ты здесь?

— Нет, — ответил Фёдор. — Прихожу зуб мучить. Дома жена ругается.

Он поднялся, пожал руку, не спрашивая, что случилось после их последней работы. Это было на него похоже: новости Фёдор любил получать со стороны, а знакомому человеку давал право самому выбрать, о чём молчать.

— Кустов нанял? — спросил Савелий.

— Дубровина. Кустов только назвал цену, за которую ему хотелось бы меня нанять. Сошлись посередине.

— Давно смотришь?

— Со вчерашнего утра. Полезешь — всё равно снова будешь смотреть. Вот и гляди.

Он откинул брезент.

Савелий провёл ладонью по ящику, нагнулся к открытой крышке. Хорошая вещь, потёртая, без свежей краски поверх масла. Следы недавней работы были там, где и следовало: соединения разобраны и проверены, рукояти смазаны, шланги разложены так, чтобы осмотреть всю длину. Суханов поставил рядом ведро и коротко объяснил, что уже сделано.

Савелий слушал, не перебивая. Потом попросил позвать людей.

Матрос с метлой вернулся вместе с широкоплечим парнем. Первого звали Борисом, второго — Кузьмой. Борис хотел сперва убрать сор, но Фёдор сказал, что сор никуда не денется, а подать воздух придётся уже утром.

— Так я его потому и мету, что никуда не девается, — ответил Борис.

Кузьма взялся за рукоять, примерился, засучил рукава. Помпа заработала. Савелий слушал её, следил за прибором, осматривал соединения. Борис скоро перестал разговаривать. С берега донёсся стук телеги; на соседнем судне бранились из-за мешка, упавшего в воду. Всё это было привычным, отдельным от его рук, и он почти успокоился.

Из каюты вышел Кустов с чашкой.

— Разбудили, — сказал он.

— Ты сам велел пораньше, — ответил Фёдор.

— Велел. Только можно же без такого усердия. Ну, Неверов? Не хуже твоей?

— У меня своей нет.

— Вот я и говорю.

Капитан сел на свёрнутый канат, удерживая чашку обеими ладонями. Савелий видел, как тот наблюдает за каждой проверкой. Ворчать Кустову было легче, чем ждать молча.

Помпа выдержала испытание. Из двух шлангов один требовал нового соединения на конце; Савелий показал Фёдору место, и тот кивнул, уже записывая. Они осмотрели одежду, грузы, обувь, шлемы. На стекле одного фонаря шла царапина. Она не мешала прочности, но лежала прямо перед глазами.

— Этот Петру, — сказал Савелий и тут же услышал за спиной:

— А почему мне?

Молодой человек стоял возле сходни. Светлые ресницы, коротко остриженные волосы, нос немного свёрнут в сторону. В руке он держал узел с бельём.

— Потому что ты позже пришёл, — ответил Кустов.

Пётр посмотрел на капитана, потом снова на Савелия.

— Я в таком уже работал. Достаньте другое стекло, пока на берегу.

Савелий повернул шлем. Фёдор сделал ещё одну запись.

— Достанем, — сказал он.

Молодой человек положил узел и подошёл. Они познакомились. Савелий знал работу, на которой Сизов провёл прошлую осень, хотя самого его тогда не встречал. Неглубоко, зато течение и тяжёлая возня возле свай. Называть его мальчиком не было причины.

— У тебя кто на лине стоял? — спросил он.

Пётр назвал человека. Фёдор хмыкнул.

— Ещё жив?

— А что ему сделается?

— С его характером всякое.

На этом разговор закончился. Они занялись последним шлемом; Пётр держал его, пока Савелий смотрел изнутри. Медный край коснулся запястья. Запах был слабый, обычный: металл, резина, чужое бельё. Савелий отвёл руку немного раньше, чем требовалось, и попросил ключ.

Он заметил, что Фёдор посмотрел на него. Ничего особенного во взгляде не было.

Антонина появилась, когда они уже собрали проверенное снаряжение. В руках несла маленький свёрток. За ней шёл мальчишка с новым матрасом на голове; он видел только край сходни и сердился, когда капитан велел идти осторожнее.

— Я уже иду осторожнее, — сообщил мальчишка. — Дальше будет стоя.

Кузьма помог ему подняться. Антонина поздоровалась, окинула взглядом палубу и спросила Савелия:

— Годится?

— После двух мелочей годится.

Кустов сделал вид, что мелочи его не касаются.

— Сегодня сможете попробовать? — спросила она.

Савелий посмотрел на воду между судном и пристанью. Коричневатая, с мелкой рябью. На поверхности плыла щепка. Он следил за ней несколько секунд, пока она не скрылась под тенью борта.

— Попробуем.

***

К полудню судно перешвартовали к свободному месту, где никто не должен был толкаться возле их спуска. Фёдор выбрал участок, который знал по прежним работам, проверил глубину и дно, договорился с береговыми людьми. Помпу поставили так, чтобы у неё оставалось место для смены. Шланг и сигнальный линь разложили отдельно; спусковой конец уходил в воду возле лестницы.

Савелий ходил по палубе и находил себе работу. Передвинул пустой ящик, проверил крепление, ещё раз заглянул в шлем. На всё это имелись причины. Каждая по отдельности была разумной; вместе они заняли столько времени, что Кустов перестал спрашивать, скоро ли.

Антонина сидела у двери каюты. Свой свёрток она уже развязала: в нём были хлеб и холодная говядина. Пригласила всех поесть до начала, но Савелий отказался. Сейчас ему казалось, что еда не пройдёт в горло.

Фёдор подошёл к нему, жуя корку.

— Давно не работал?

— Смотрел бумаги?

— Тебя смотрю.

Савелий погладил большим пальцем медную кромку. На ней оставалась маленькая вмятина, старая, не имевшая значения для спуска.

— Давно.

Фёдор доел хлеб, стряхнул крошки с ладони.

— Тогда сегодня без дела. Спустишься, побудешь, вернёшься. Если что не так, сразу дай знать. Мы тут ничего не должны успеть.

— Я знаю.

— Ну, хорошо.

Савелий снял пиджак. Под ним была та самая рубаха, которую он вчера долго рассматривал при лампе; у ворота заметно темнел пот. Он пошёл переодеваться, чувствуя на себе взгляды и не оборачиваясь, чтобы проверить, смотрят ли на самом деле.

Когда вернулся, Пётр уже ждал возле скамьи. Помогал молча, без услужливости. Савелий сам просунул руки в рукава, поправил бельё на плече. Фёдор проверял крепления; к нему тянулись знакомые тяжести, и тело вспоминало их прежде, чем голова успевала испугаться.

Вот это он умел. Сидеть ровно, не мешать человеку, который одевает. Поднять ногу. Повернуться. Сказать, где тянет. Не торопиться ради тех, кто стоит без дела.

Помпа заработала.

Савелий посмотрел на Бориса и Кузьму. Оба были возле рукоятей, Пётр — у прибора и соединений. Фёдор проверил линию и поднял голову.

— Сигналы помнишь. Давай ещё раз.

Они повторили принятую между ними связь. Фёдор не делал скидки на прежнее знакомство. Савелий отвечал и чувствовал неприятную благодарность: ему не позволяли делать вид, будто двух лет не было, но и не требовали рассказать при всех, куда они делись.

Шлем опустили на плечи.

Мир сразу стал теснее. Лица оказались за стеклом; звук помпы отделился от прочих звуков и приблизился. Савелий смотрел на лицо Фёдора, пока тот заканчивал проверку. Хотел попросить подождать, но задержка ничего бы не изменила. Надо было либо идти, либо снимать всё сейчас.

Он дал понять, что готов.

До лестницы помогли дойти. На первых ступенях тяжесть ещё давила в плечи; потом вода стала принимать её. Савелий опустился ниже и увидел, как мокрая доска борта поднимается перед стеклом. На мгновение сквозь рябь было видно небо. Потом небо исчезло.

Он не потерял ни направления, ни руки на спусковом конце. Вода была неглубокая. Наверху работали знакомые люди. Ничего не зацепилось. Воздух шёл.

Савелий остановился.

В зелёной мути возле стекла плавали крошечные соринки. Он следил за одной, пытаясь определить, движется ли она вверх или его самого слегка покачивает. Соринка ушла в сторону. Нога ещё находила последнюю ступень; он мог подняться, даже не начиная настоящей работы.

Это было хуже всего.

Он заставил себя сойти с лестницы, держась за конец. Несколько спокойных движений, знакомый переход веса, и тяжёлая подошва коснулась грунта. Над ним было всего несколько саженей воды. Он успел различить тёмный край старой доски и комок ила, поднятый собственным шагом.

Потом привычный шум воздуха словно отступил.

Савелий знал, что шум не изменился. Ему было известно, куда смотреть, что проверить, какое движение не следует делать в испуге. Он сделал нужное, но тело уже требовало другого: немедленно получить наружный воздух ртом, всем лицом, грудью. На поверхности дыхание не имело стен. Здесь каждый вдох кончался слишком близко.

Он поймал себя на том, что тянет шею внутри шлема, будто может приблизиться к воздуху ещё на вершок.

Линь в руке оставался свободным.

Савелий дал сигнал подъёма.

Ответ пришёл сразу.

Он ждал, удерживаясь на спусковом конце. Хотел дёрнуть снова, сильнее, чтобы наверху поняли, но удержал руку. Фёдор понял. Нельзя было кричать ему верёвкой после ясного ответа.

Вода возле стекла взмутилась. Савелий начал возвращаться к лестнице, действуя медленнее, чем требовал страх. Нога не сразу нашла ступень, и в этот короткий миг он почти поверил, что всё повторяется. Потом тяжёлая подошва легла на дерево. Он поднялся ещё немного.

Свет возник сверху.

Когда стекло вышло из воды, за ним оказалось лицо Петра. Тот что-то говорил Фёдору, протягивая руку. Савелий не слышал слов. Он смотрел на открытый ворот молодой рубахи и ждал, когда сможет дышать так же.

На палубу его не вытаскивали без сознания. Он сам переставил ноги, сам дошёл до скамьи с помощью людей. Именно поэтому всё казалось таким постыдным: не произошло ничего, что можно было бы показать и назвать причиной.

Фёдор снял переднее стекло.

Савелий втянул воздух. Ещё раз. Грудь болела, как после долгого бега, хотя он едва успел дойти до дна.

— Не торопись, — сказал Фёдор. — Сидишь уже.

Он помог снять шлем. Савелий наклонил голову, мокрые волосы прилипли ко лбу. Борис и Кузьма остановили помпу по указанию Суханова и стояли рядом, не зная, куда деть освободившиеся руки.

— Что там? — спросил Кустов.

Фёдор посмотрел на капитана.

— Дай раздеться.

Пётр освобождал крепления. Его пальцы не суетились. Савелий ощутил, как сильно ему хочется придраться к чему-нибудь в этих уверенных движениях, и спрятал руки под край скамьи, чтобы не начать помогать без нужды.

Антонины он не видел. Может быть, ушла в каюту. Может быть, стояла позади. Обернуться было невозможно.

Когда снаряжение сняли, Фёдор принёс сухую одежду.

— Переоденься. Потом поговорим.

Савелий взял свёрток и пошёл к двери. Никто не спросил, нужна ли помощь.

***

Пётр спустился после обеда.

Савелий стоял в стороне и слушал помпу. Снаряжение проверили снова, не пропустив ничего из-за того, что оно уже было в воде. Молодой водолаз выбрал тот же шлем. Царапанное стекло оставалось на скамье, вынутое для замены.

До начала Фёдор спросил Савелия, что случилось. Они были вдвоём у борта. Савелий ответил коротко:

— Мне показалось, что не хватает.

— А подавалось?

— Подавалось.

Фёдор ждал.

— Ты же видел, — сказал Савелий.

— Я видел, что наверху. Потому и спрашиваю тебя.

Савелий провёл ладонью по лицу.

— Зацепился тогда. Внутри. После не ходил.

— Все два года?

Он кивнул.

Фёдор посмотрел на воду, потом позвал Петра и ещё раз обговорил с ним предстоящий спуск. Савелию казалось, что теперь каждое спокойное движение старшины обращено против него. Он понимал несправедливость этого чувства и ничего не мог с ним сделать.

Пётр оставался внизу дольше. Он осмотрел условленный участок, вернулся к спусковому концу и сообщил о готовности подняться. Когда сняли шлем, первым делом пожаловался, что возле лестницы лежит старая снасть, которую лучше убрать до следующей работы.

— Справа? — спросил Фёдор.

— Чуть дальше. Не там, где мерили. Короткая, в иле.

Савелий посмотрел на серую воду. Он этой снасти не увидел. Не дошёл до места, где мог бы увидеть.

Кустов отпустил матросов на обед, которого они ещё не успели поесть, и подошёл к нему.

— Ну?

Савелий пожал плечом.

— Не нукай.

— Я тебя не сгоняю. Я спрашиваю, что мне делать. Судно мне на двое суток задержать можно. Дальше надо знать, за что стоим.