Полная версия
Вероятность Бога
Илья Рувински, Юля Рувински
Вероятность Бога
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
Крысолов
Храм Девяти Пустынных Ветров стоял на скале так, словно вырос из неё, — или, вернее, словно скала и была первым камнем этого храма, заложенным задолго до людей. Жрецы, разумеется, придерживались именно этой версии.
Хэйрам придерживался другой: храм построили люди, и люди же привели за собой крыс.
— Третий ярус, — говорил младший жрец, спускаясь впереди него по ступеням. — Там хуже всего. Они прогрызли мешки с ритуальным зерном.
Факел в руке жреца чадил и плевался. Масло было скверное, и Хэйрам отметил это по привычке: храм экономит на мелочах. Значит, крупное где-то припрятано.
— Ритуальное зерно, — повторил он.
— Для подношений. Освящённое.
— Крысам всё равно.
Жрец обернулся, и в его глазах мелькнула обида, не за себя, а за божество. Хэйрам видел такие глаза не раз. Жрецы верили искренне, пока были молоды, потом по привычке, а к старости не верили вовсе, зато изображали веру лучше всех. Этот был молодой.
— Им не всё равно, — сказал жрец. — Зерно для бога, а жиреют они.
Хэйрам промолчал. За сорок три года он усвоил, что спорить с верующим бесполезно, а с тем, кто платит, ещё и убыточно.
На третьем ярусе их встретил запах, знакомый Хэйраму, как собственное дыхание: прелое зерно, помёт, тухлая вода и что-то сладковатое, от чего мутит. Так пахнет крыса, которая сдохла в своей норе, не найдя выхода. Жрец прижал рукав к носу, а Хэйрам, наоборот, втянул воздух глубже и сразу понял, что крыс здесь много, живут они давно и ходят одними и теми же тропами.
— Здесь, — жрец показал на дальнюю стену, где темнели провалы в кладке, — и здесь, и…
— Я понял. Покажите остальное.
Они пошли по коридору, и Хэйрам считал двери. Семь были обычные, с засовами, за ними кладовые. Восьмая была железная, с печатью жёлтого воска размером с детский кулак.
— Это? — спросил он.
— Не твоё дело, — ответил жрец слишком быстро.
Хэйрам кивнул. Железная дверь с восковой печатью на третьем подземном ярусе храма — совершенно точно не его дело.
— Мне нужно осмотреть всё, — сказал он ровно. — Крысы не разбирают, какие двери ваши, а какие божьи.
Жрец заколебался всего на мгновение, но Хэйраму хватило и этого. За дверью лежало то, чего младшему жрецу не позволено было показывать и о чём не позволено было говорить. За такими дверями обычно хранят реликвии: вещи, которые тем святее, чем меньше людей их видели.
— Там чисто, — сказал наконец жрец. — Дальше всё.
Они повернули. Хэйрам успел заметить, что коридор уходит за железную дверь ещё шагов на двадцать и кончается лестницей. Выход? Или вход. Он запомнил.
К вечеру Хэйрам закончил осмотр и сговорился со старшим жрецом о цене: четыре серебряных ханаха за работу, два вперёд, сроку три ночи. Потом спустился по пыльной дороге в посёлок, к глинобитному дому на краю арыка, где его ждал Марава.
— Хороший заказ? — спросил Марава, не поднимая головы. Он чинил старую тонкую сеть, которой ловили песчаных ящериц.
— Обычный, — ответил Хэйрам.
— Храм Ветров — необычный.
— Крысы везде одинаковы.
Марава поднял глаза. Ему было двадцать четыре, и он был похож на мать, первую жену Хэйрама, которая умерла, когда сыну едва исполнилось семь. У него была та же вертикальная складка между бровей, появлявшаяся, когда он чуял ложь, и та же привычка молчать, пока собеседник не выговорится до дна.
— Ужин на очаге, — сказал Марава. — Арис варила.
Хэйрам кивнул и прошёл в дом.
Ел он молча и всё думал о железной двери, о восковой печати и о лестнице в конце тёмного коридора.
Четыре серебряных ханаха — это месяц скромной жизни. Два, если жить так, как они жили последние три года: после неурожая, после засухи, после того как торговый путь сместился на полдня южнее и посёлок начал понемногу умирать.
А за железной дверью лежало то, что стоило больше всех храмовых крыс, вместе взятых.
Хэйрам доел, вытер миску хлебом и решился.
Он вернулся в храм за полночь.
Луна стояла высоко, круглая и жёлтая. Здесь такую луну называли «монетой нищего»: светит ярко, а купить на неё нечего. Хэйрам пересёк двор в тени стены и спустился по знакомым ступеням. Факела он не взял. У него были огниво и три свечных огарка, которые он днём унёс из храмовой кладовой: мелкая кража перед крупной.
На втором ярусе он остановился и прислушался. Храм спал. Жрецы ночевали в верхних кельях, у алтаря несли службу двое дежурных, и Хэйрам, проходя мимо, видел их тени. Ниже не было никого.
На третьем ярусе в стенах возились крысы. Хэйрам усмехнулся: старые знакомые, помощники. Если его шаги кто и слышал, то только они.
Вот и железная дверь с восковой печатью.
Он достал нож, единственную ценность, оставшуюся от отца, — узкое лезвие тончайшей работы, каким снимают шкуру. Одним движением провёл им под печатью и отделил воск от металла так, что печать осталась целой. Если вернуть её на место, до утра никто не заметит, что дверь открывали, а к утру Хэйрам собирался быть далеко.
Петли оказались смазаны, и дверь поддалась неожиданно легко. Он зажёг первый огарок и вошёл.
Сначала ему показалось, что это кладовая. Но это было хранилище.
Помещение было невелико, десять шагов на восемь, с низким потолком. Стены покрывали письмена на языке, которого Хэйрам не знал, а вдоль них тянулись полки из чёрного камня.
Хэйрам медленно выдохнул.
На полках лежало богатство, и дело было не в золоте и серебре: здесь стояли вещи куда более редкие, за которые в тайных лавках Баграта отдали бы годовой заработок, не торгуясь.
Он подошёл ближе со свечой.
На первой полке стояла бронзовая фигурка человека с головой ибиса, в ладонь высотой, позеленевшая от времени. Рядом стоял кубок из диорита, тёмный, тяжёлый, отполированный до блеска. Дальше лежала связка из семи ключей. Ключи были медные, а кольцо, на котором они висели, — из чистого серебра.
На второй полке лежали свитки в запечатанных медных тубах, три ритуальные маски из тёмного дерева с прорезями для глаз и рта, слишком большие, чтобы унести их незаметно, и плоская резная шкатулка из кости какого-то крупного зверя. Хэйрам открыл её. Внутри было десять камней, каждый с фалангу пальца, все разного цвета и все гладко отполированные.
На третьей полке лежала связка глиняных табличек, слишком тяжёлая, и стояла статуэтка змеи, обвившей столб. Хэйрам взвесил её в руке: золото, не позолота. Только вещь приметная, такую не сбудешь.
А рядом висел небольшой кожаный футляр с ремнём, чтобы носить через плечо.
Хэйрам открыл его.
Внутри лежала коробочка, квадратная, идеально ровная, размером с кулак. Она была не кожаная, как футляр, а из чего-то гладкого, матово-чёрного и прохладного на ощупь, и Хэйрам не мог понять, металл это или камень. На одной грани был вырезан незнакомый знак. Из коробочки тянулись нити, свёрнутые в аккуратный клубок. Они были тонкие, как конский волос, но не поддались, когда он потянул.
Он открыл коробочку. Внутри была пустая полость сложной формы, с множеством изгибов и граней.
Странная, непонятная вещь, но маленькая, лёгкая, явно ценная и явно неполная. Такие вещи в Баграте любят: загадки продаются дорого.
Хэйрам закрыл коробочку и положил её обратно в футляр.
Времени оставалось мало.
Он работал быстро, как привык: без жадности и без лишней скромности. В мешок пошли бронзовый ибис и связка ключей на серебряном кольце. Костяную шкатулку он тоже взял, а камни в ней обернул тряпицей, чтобы не звенели. Кожаный футляр с чёрной коробочкой надел через плечо, под рубаху.
Уходя, он вернул восковую печать на место и прижал её лезвием ножа. Воск лёг как надо. Опытный глаз, конечно, заметит следы, но только утром, когда будет поздно.
Наверх Хэйрам пошёл не той лестницей, по которой спускался, а другой, в конце коридора. Она вывела его к задней стене храма, где выход прятали от чужих глаз кусты жёлтого тамариска.
Луна всё ещё светила.
Держась тени, Хэйрам спустился к посёлку.
Побег
Спать он не стал.
Он собрал то немногое, что стоило брать: инструменты, одежду, кожаный бурдюк для воды. Добычу спрятал в двойное дно дорожной сумки, которую сшил три года назад для другого дела. То дело так и не случилось.
Небо на востоке только начинало сереть, когда он толкнул дверь в комнату Маравы.
Сын спал рядом с женой. Арис лежала на боку, подогнув колени к животу, как спят те, кто привык к холоду. В углу на циновке спал Олу, брат Арис. Он пришёл к ним месяц назад, когда его выгнали с медных копей за драку с десятником.
Хэйрам тронул Мараву за плечо.
— Вставай.
Марава открыл глаза сразу, без следа сна, как человек, который и во сне ждал беды.
— Что?
— Собирайся. Быстро. Разбуди остальных.
— Что случилось?
Хэйрам помедлил. Он знал, что сейчас скажет, и знал, что после этих слов дороги назад не будет. Всю жизнь он выбирал за себя, а теперь выбирал за них.
— Мы уходим. Все. Если останетесь, за вами придут.
Марава сел на постели. Материнская складка между бровей прорезалась глубже.
— Отец. Что ты сделал?
Хэйрам не ответил. Он уже шёл к двери.
— Собирайтесь. У нас час до рассвета.
Они ушли, когда первый луч солнца коснулся верхушки храмовой башни, той самой, под которой Хэйрам накануне говорил с младшим жрецом о крысах и освящённом зерне.
Их было четверо. Хэйрам шёл впереди, за ним Марава, потом Арис, а Олу замыкал. Каждый нёс узел, и все молчали.
Молчали часа два, пока посёлок не скрылся за барханами, пока песчаная тропа не вывела их на старый караванный путь и солнце не поднялось так высоко, что тени стали короче человеческого роста.
Тогда Марава остановился.
— Теперь рассказывай.
И Хэйрам рассказал, коротко и без оправданий: про храм, про железную дверь и про всё, что за ней взял. Последней он назвал странную коробочку в кожаном футляре, пустую внутри, с какими-то нитями.
— В Баграте есть люди, — сказал он. — Торговцы. Они берут такое и не спрашивают откуда. Платят.
— Сколько? — спросил Олу.
— Достаточно, чтобы начать заново. Новое место, новое дело, новая жизнь.
— Или чтобы нас нашли и повесили. — Марава говорил ровно, но в глазах у него было упрямство. — Храмовые реликвии, отец. Это не курятник обокрасть. Жрецы пошлют стражу, стража пошлёт гонцов, и к вечеру наши приметы будут знать в каждом посёлке отсюда до границы.
— Поэтому мы идём в Баграт. Там граница, там другие законы.
— Там скупщики краденого, — сказала Арис. — В южных царствах за это вешают.
— Мы не в южных царствах.
— Пока нет.
Они стояли на караванной тропе, четыре человека посреди песка, под солнцем, которое уже начинало жечь. Вокруг не было ничего живого, кроме ящериц да верблюжьей колючки, цеплявшейся за песок.
— Поздно спорить, — сказал Олу. Он смотрел назад, на горизонт. — Обратно нельзя.
— Почему? — спросила Арис.
Олу показал рукой. Далеко, там, где песок сливался с небом, поднималось облако пыли. Маленькое, но оно двигалось.
— Всадники. Шесть или семь. Идут быстро.
Хэйрам не обернулся.
— Идём. До Баграта два дня. Если срезать через ущелье, полтора.
Марава не двинулся с места.
— Если нас поймают, мы умрём из-за твоей жадности.
— Если не поймают, будем жить из-за неё же.
— Это не жадность. — Марава наконец шагнул, но не к отцу, а мимо него, вперёд по тропе. — Это безумие.
Он пошёл, Арис за ним. Олу в последний раз оглянулся на облако пыли и двинулся следом.
Хэйрам постоял ещё мгновение. Кожаный футляр под рубахой прижимался к рёбрам, лёгкий, почти невесомый.
Что я украл?
Он пошёл за своей семьёй.
Баграт
Они добрались до города на третий день: через ущелье идти не рискнули, там слишком легко устроить засаду.
Баграт встретил их шумом, запахами и тем чувством, которое знакомо всякому, кто бывал в торговых городах на границе: здесь можно всё купить, всё продать, и никто не задаст лишних вопросов.
Город лежал в седловине между двумя песчаными грядами и был последним городом царства перед южной пустыней. Великий торговый путь проходил через него, как нитка через бусину: на восток, к морю и портовым городам, и на юг, через пески, к далёким царствам, о которых рассказывали небылицы. Здесь останавливались караваны и меняли верблюдов, и здесь оседала пыль с половины мира. Пыль эта стоила денег.
Главный базар занимал площадь, на которой уместился бы весь их посёлок. Ряды тянулись лабиринтом: ткани, пряности, медь, кожа, рабы, скот, оружие. А где-то в глубине, за неприметными дверями, начинался другой рынок, о котором вслух не говорили.
Хэйрам нашёл его на второй день.
Человека, к которому его направили, звали Фаммуз. Он был невысокий, лысый, и глаза у него улыбались отдельно от лица. Добычу он осматривал молча: брал каждую вещь, взвешивал на ладони, подносил к свету. За ибиса назвал цену, за ключи тоже. Над костяной шкатулкой задумался, перебрал камни пальцами и назвал цену выше, чем за всё остальное вместе.
Потом Хэйрам достал футляр с коробочкой.
Фаммуз открыл её, посмотрел, закрыл и открыл снова. Глаза у него перестали улыбаться.
— Где ты это взял?
— Неважно.
— Важно. — Фаммуз положил коробочку на стол осторожно, как кладут змею. — Ты знаешь, что это?
— Реликвия. Храмовая.
— Не просто реликвия. — Он провёл пальцем по краю коробочки, по странному знаку на грани. — Таких всего несколько. Очень мало людей знают, что они существуют. Ещё меньше знают для чего.
— Для чего?
Торговец посмотрел на него долгим взглядом.
— Не знаю. Никто не знает. Но есть люди, которые заплатят за это много. Очень много. — Он помедлил. — Только есть одна загвоздка.
— Какая?
Фаммуз открыл коробочку и показал пустую полость внутри.
— Здесь чего-то не хватает. Видишь? Сюда что-то вставляется. Без этого… — он пожал плечами, — просто коробочка. Красивая, странная, редкая. Но мёртвая.
— Мёртвая?
— Неработающая. — Он закрыл коробочку. — Говорят, когда недостающая часть на месте, она работает. А когда работает… — Он не договорил.
— Сколько? — спросил Хэйрам.
Цену торговец назвал хорошую: на неё можно было снять дом, начать дело и год жить без забот.
— А если найти недостающее?
— Тогда в десять раз больше. В двадцать. А может, и в сто. Но недостающее найти трудно. Я слышал о таких вещах, но никогда их не видел. Может быть, их и нет на свете.
Хэйрам забрал коробочку.
— Я подожду.
Фаммуз кивнул. Удивлённым он не выглядел.
Пять лет
Они остались в Баграте.
Погоня, которую они видели на горизонте, их так и не догнала. Может быть, храмовая стража потеряла след в песках или не захотела связываться с Багратом, где были свои законы. А может быть, жрецы и сами не хотели, чтобы кто-нибудь узнал, что хранилось в их подвалах.
На деньги от проданных реликвий Хэйрам снял небольшой глинобитный дом с плоской крышей и двором, где хватало места для пары коз. Олу нашёл работу: сперва грузчиком на рынке, потом помощником караванщика. Марава долго не знал, за что взяться. Пробовал торговать, прогорал, начинал снова и в конце концов научился. Арис вела хозяйство и молилась о ребёнке, но год проходил за годом, а детей всё не было.
Коробочка лежала в сундуке, завёрнутая в тряпицу. Иногда ночью, когда не спалось, Хэйрам доставал её, открывал и смотрел на пустую полость.
Он расспрашивал осторожно, чтобы не привлекать внимания: торговцев редкостями, скупщиков древностей, стариков, которые помнили рассказы своих отцов. Слышали все, но смутно, обрывками: что такие вещи существуют, что в них вставляется какая-то часть и тогда они «работают». Но что именно вставляется и как они работают, не знал никто.
На третий год жизни в Баграте Хэйрам начал кашлять.
На четвёртый кашель стал кровавым.
На пятый он умер.
Это случилось тихо, ночью, во сне. Утром Марава нашёл его: отец лежал на спине, с закрытыми глазами и спокойным лицом. В руке он сжимал коробочку, всё ещё пустую.
Марава похоронил отца за городской стеной, там, где хоронили чужих, не принадлежавших ни к одной из здешних общин. Над могилой он произнёс слова, которые помнил с детства. Молитвой это не было, скорее прощанием.
Коробочку он положил обратно в сундук.
Находка
Прошло ещё семь лет.
Марава торговал теперь на обычном рынке тканями из восточных портов и пряностями с юга. Дело шло ровно: он не богател, но и не беднел. Олу стал караванщиком и ходил через пустыню. Возвращался он раз в два-три месяца, загорелый до черноты, с мешком денег и историями, половина которых была враньём. Арис вела дом и счета: оказалось, что считает она лучше, чем Марава когда-нибудь научится.
В тот день Марава ходил по рядам и искал новую бечеву для тюков: старая перетёрлась.
Бечеву он нашёл и уже собирался уходить, когда взгляд зацепился за лоток в углу площади.
За лотком сидел седой сморщенный старик. Перед ним на тряпице лежала мелочь: потемневшие монеты, осколки, бусы из мутного стекла, всякий хлам, оставшийся от чьей-то жизни или из разрытых могил.
И среди этого хлама лежал кристалл.
Марава остановился.
Кристалл был размером с два пальца, полупрозрачный, чуть дымчатый, странной угловатой формы, словно кто-то вырезал его по невидимому лекалу. Внутри него что-то едва заметно мерцало, как угасающая искра.
Сердце ударило один раз, сильно.
Он знал эту форму.
Семь лет он не открывал отцовский сундук. Семь лет не доставал коробочку и не смотрел на пустую полость внутри.
«Не может быть, — подумал Марава. — Здесь, на этом рынке, у этого старика?»
— Сколько? — спросил он, и голос показался ему чужим.
Старик поднял мутные глаза и посмотрел на Мараву, потом на кристалл, потом снова на Мараву. Взгляд его изменился: в нём проснулось то острое, торговое, что не умирает даже в самых дряхлых рыночных душах.
— Серебряный, — сказал старик.
Марава не стал торговаться. Он бросил на тряпицу монету и схватил кристалл. Старик что-то говорил ему вслед, то ли благодарил, то ли предлагал ещё товар, но Марава не слышал.
Всю дорогу до дома он шёл быстро, почти бегом, и твердил себе: совпадение. Просто похожая форма. Мало ли на свете странных камней?
Но руки, сжимавшие кристалл, знали лучше.
Голос
Он вбежал в дом, не сняв сандалий.
— Марава? — окликнула Арис из внутренней комнаты. — Что случилось?
— Ничего. Погоди.
Он открыл сундук, достал тряпицу и развернул её. Коробочка была такой же, как семь лет назад: чёрная, матовая, прохладная на ощупь.
Марава открыл её. Полость внутри обнажила острые грани.
Он посмотрел на кристалл у себя в руке. Мерцание в нём стало чуть ярче.
Медленно, осторожно он поднёс кристалл к коробочке и примерил.
Форма совпала до последнего изгиба.
Он вставил кристалл.
Раздался щелчок, тихий, почти неслышный, но Марава почувствовал его всем телом.
Мгновение ничего не происходило.
А потом кристалл вспыхнул.
Мерцание внутри разгорелось в тёплый золотистый свет, и свет этот будто дышал.
Тонкие нити, смотанные в основании коробочки, зашевелились сами собой. Плавно, как змеи из гнезда, они выскальзывали из пазов, разматывались и тянулись к его руке, словно знали дорогу.
Марава хотел отбросить коробочку, но тело не слушалось.
Нити коснулись кожи, тёплые и живые. Виток за витком они обвивали предплечье и находили на нём какие-то точки, о которых Марава и не подозревал. Там, где нить ложилась, загоралось мягкое золотое свечение.
На седьмом витке нити остановились.
Свет бился в ритме, который не совпадал с ударами его сердца. Другой ритм. Чужой.
И тогда он услышал голос.
Спокойный и глубокий, он звучал не в ушах, а внутри: в голове, в груди, везде и нигде сразу.
Голос произнёс одно слово:
Смаух.
Глава вторая
Субстрат
Любая достаточно развитая цивилизация рано или поздно задаётся вопросом: почему реальность именно такова? Как она устроена, выясняется сравнительно быстро, за какие-нибудь несколько тысячелетий экспериментов. Труднее ответить на вопрос «почему». Почему константы имеют такие значения? Почему законы физики работают так, а не иначе? Почему вообще есть нечто, а не ничто?
Большинство цивилизаций, дойдя до этого вопроса, изобретают бога. Некоторые — нескольких. Это элегантное решение: оно закрывает вопрос, не отвечая на него, и позволяет заняться более насущными делами.
Но иногда цивилизация оказывается достаточно упрямой, чтобы копать дальше.
Тогда она обнаруживает Субстрат.
Физики, открыв квантовую механику, столкнулись с парадоксом: частица, не наблюдаемая никем, существует во всех возможных состояниях одновременно. Стоит на неё посмотреть, и она «выбирает» одно состояние, словно стыдясь собственной неопределённости. Этот процесс назвали декогеренцией и на этом успокоились, решив, что вопрос закрыт.
Вопрос не был закрыт. Он даже не был правильно задан.
Декогеренция — не выбор одного состояния из многих. Это разделение. Каждый раз, когда частица «выбирает», реальность ветвится. Все варианты реализуются, просто в разных ветвях. Мы, наблюдатели, оказываемся в одной из ветвей и видим только её, принимая часть за целое.
Но ветви реальности не висят в пустоте. Они растут из общего корня.
Этот корень — Субстрат.
Объяснить, что такое Субстрат, примерно так же просто, как объяснить слепому от рождения, что такое красный цвет. Можно говорить о длине волны, о возбуждении колбочек сетчатки, о нейронных паттернах в зрительной коре — и всё это будет правдой, и всё это не будет иметь ни малейшего отношения к тому, как выглядит закат над морем.
Субстрат — это то, из чего растёт реальность. Не материя, не энергия, не пространство и не время. Информационная структура, предшествующая всему перечисленному. На уровне Субстрата нет разделения на параллельные миры. Там нет пространства в привычном смысле — и времени тоже нет, потому что время возникает позже, вместе с разделением.
Метафора, которой пользуются Наблюдатели, — дерево. Субстрат — корни и ствол. Ветви реальности растут из него вверх, расходясь всё дальше друг от друга. Мы живём на кончиках веток, среди листьев, и принимаем свою ветку за весь мир.
Но ветви помнят, что когда-то были одним стволом.
Декогеренция создаёт барьеры между ветвями. На поверхности, где мы живём, они абсолютны: вы никогда не встретите себя из параллельного мира, никогда не узнаете, как сложилась бы ваша жизнь, если бы в тот вторник вы повернули налево, а не направо. Ветви разошлись слишком далеко.
Никогда — если вы не умеете спускаться к корням.
Чем глубже к Субстрату, тем ближе ветви друг к другу. Там, внизу, барьеры истончаются. А в самом Субстрате их нет вовсе, потому что там ещё нет разделения. Там всё едино, как в первые мгновения после Большого взрыва, когда четыре фундаментальные силы были одной.
Это знание изменило историю нескольких цивилизаций. Одни использовали его во благо. Другие — нет.
Агрессоры
В одной из ветвей реальности развилась цивилизация, которую Наблюдатели обозначили в своих реестрах как «Ветвь-9-Эпсилон-Доминант».
Сами они называли себя иначе. Имена менялись вместе с политическими режимами, но интонация оставалась прежней: мы лучше знаем.
Высокомерием они это не считали. Для них это было очевидностью. Они действительно были развиты. Голод, болезни и нищета остались у них в прошлом, и каждый гражданин имел доступ к образованию, медицине и культуре.
К тому времени, когда они открыли Субстрат, они уже контролировали обширные территории в своей ветви реальности. Слово «контролировали» здесь ещё вежливое. Сами они предпочитали говорить, что несут просвещение.
Разве не логично, что менее развитые должны учиться у более развитых? Разве не гуманно помочь отстающим пройти путь, который ты уже прошёл?
Никто не спрашивал, хотят ли те, чтобы им помогали. И никто не замечал, что для принятия чужого порядка нужно сперва уничтожить свой. Насилие было не искажением этого просвещения, а самой его сутью. Коренные культуры это понимали. Но их мнения не попадали в официальные отчёты.
Потом они заглянули в Субстрат и увидели другие ветви.
Бесконечное множество реальностей, цивилизаций, миров, которые ещё не знали преимуществ их порядка.