Тени мертвецов: Рассвет надежды

Кудер

Тени мертвецов: Рассвет надежды

Начало

Меня зовут Артём Семёнов. Я помню, как всё началось. Это случилось в 2023 году — с неизвестной болезни.

Сначала были лишь новости о вспышке неведомого вируса в Петербурге. В то время я находился в Москве и наблюдал за происходящим лишь через экран телевизора. Картины были тревожные: пустые улицы, закрытые аптеки, суетящиеся медики в защитных костюмах. Но тогда это казалось далёкой угрозой — чем то, что происходит «не со мной».

Через три дня после вспышки пришло шокирующее сообщение: погибшие от вируса возвращались. Но уже не как люди — а как твари. Кровожадные, голодные, озлобленные. Ими двигали лишь два инстинкта: убивать и пожирать. Укушенные ими вскоре умирали и восставали такими же — бездушными монстрами, лишёнными всего человеческого.

Вирус не щадил никого. Он коснулся и животных: собаки, кошки, и даже птицы — все превращались в агрессивных тварей. Петербург, мой родной город, стал эпицентром этой катастрофы.

Я пытался вернуться туда — к семье. На машине, на поезде, даже пешком. Но каждый раз на пути вставали непреодолимые барьеры. Военные закрыли город: никого не пускали внутрь и не выпускали наружу. Я стоял на окраине, смотрел на знакомые силуэты домов и понимал: я больше никогда не войду туда.

Через месяц город был уничтожен. Бомбы стёрли с лица земли то, что когда то было величественным Петербургом. Я смотрел по телевизору на обломки, на руины, на клубы дыма, поднимающиеся над местом, где ещё недавно жили люди. В тот момент мне казалось, что это конец.

Но потом стало ясно: это никого не спасло. Вирус уже распространился. Через два месяца он охватил всю страну, а через полгода — весь мир.

К 2025 году не осталось стран. Остались лишь зоны — островки хаоса, где выжившие отчаянно боролись за жизнь. Там грохотали танки, переворачиваясь, словно игрушечные, под натиском орд заражённых. Там военные стреляли до последнего патрона, а люди прятались в подвалах, боясь даже дышать слишком громко.

Заражённые менялись. Они становились сильнее, быстрее, умнее. Их тела трансформировались, адаптируясь к новым условиям, а инстинкты обострялись до предела. Они эволюционировали — а мы нет.

Мир погрузился во тьму. Тьму страха, отчаяния и безысходности. Но я выжил. Потому что не сдался. Потому что знаю: это ещё не конец.

Глава первая. Тени прошлого

Пять лет минуло с тех пор, как мир изменился. С 2023 года — с той зловещей вспышки в Петербурге, с первых заражённых, с первых криков, заглушённых экстренными выпусками новостей. К 2028 году не осталось стран. Остались лишь зоны — лоскуты хаоса, где царили банды, орды заражённых и люди, цеплявшиеся за любой шанс выжить.

14 июня. Сибирский федеральный округ. Вечер.

Микроавтобус, покрытый царапинами и грязными разводами, стоял под проливным дождём у небольшого дома. Вокруг — только лес, тёмный и молчаливый, словно наблюдатель, который видел уже очень много.

Внутри дома теплилась жизнь: в печке горел огонь, отбрасывая дрожащие тени на стены. На расстеленном пледе спали шестеро.

Катя с двумя детьми: Женя, девочка двенадцати лет, свернувшаяся клубочком, будто пытаясь укрыться от кошмаров; Паша, десятилетий мальчик, во сне сжимавший игрушечный самолётик — последнее, что осталось от его прежней жизни.

Саша, девятнадцатилетний парень. Лицо измождённое, взгляд — старше своих лет. В глазах — отпечаток дорог, потерь и ночей без сна.

Таня, двадцатидевятилетняя девушка. Худая, в подтрёпанной футболке и рваных кроссовках. Хрупкой её не назовёшь: в каждом движении — выносливость, в каждом взгляде — настороженность.

Кирилл, сорока восьми летний мужчина с седыми волосами и отросшей бородой. Руки — твёрдые, привыкшие к оружию. Теперь он их лидер.

Артём, двадцатишестилетний парень, стоял у окна. Пока остальные спали, убаюканные теплом печки, он всматривался в пелену дождя, которая застилала мир, словно тяжёлые шторы.

Тишину нарушил тихий звук — у Саши заурчал живот. Последний месяц они провели в дороге, питаясь тем, что удавалось добыть: белками, кроликами, ягодами. Иногда — печеньем, если везло найти заброшенный магазин. Но сытости не знали давно.

С тех пор как их убежище пало несколько месяцев назад, они непрерывно искали новое место — безопасное, тёплое, где можно было бы остановиться хотя бы на день. В пути они видели орды заражённых, руины городов, бандитов, людей, готовых на всё ради куска хлеба. Иногда — на всё.

Артём закрыл глаза. Перед ним вспыхнули образы прошлого: мама, пританцовывая, жарит блины, а из телефона льётся весёлая мелодия; отец, сидя за столом, читает газету; младшая сестра подбегает к нему, гордо показывая грамоту из школы; отец улыбается, гладит её по голове и обнимает, шепчет: «Я горжусь тобой».

Воспоминания разорвал тихий жест: рука Кирилла легла на плечо Артёма.

— Иди поспи, — произнёс Кирилл негромко, но твёрдо. — Я посторожу.

Артём кивнул. Он опустился на плед рядом с печкой, закрыл глаза. Живот снова заурчал, напоминая о голоде. В полудрёме он думал о том, как раньше еда была просто едой — её не нужно было выслеживать, выпрашивать, вырывать у судьбы.

Сон пришёл незаметно — тяжёлый, как мокрый плащ, но всё же сон.

Рано утром Артёма разбудила Таня — тихо, но настойчиво тронула за плечо:

— Пора собираться. Нужно уезжать.

Он поднялся, потянулся, чувствуя, как ноют мышцы после сна на жёстком пледе. Выйдя на улицу, глубоко вдохнул: воздух был пронзительно свежим, с запахом мокрой травы и разогретого солнцем дерева. Над лесом медленно поднималось солнце, заливая мир бледно золотым светом.

У микроавтобуса стоял Кирилл. Молча, сосредоточенно лил бензин из последней канистры в бак. Металл глухо звенел, струя пахла резко, почти агрессивно — будто напоминала: это конец ресурса.

Через пять минут все уселись в машину. Дверь хлопнула, двигатель захрипел, и они тронулись, оставив дом позади — ещё одно временное убежище, ставшее просто точкой на карте их бесконечного пути.

День тянулся медленно. За окном проплывали безжизненные пейзажи: бескрайние поля, полу сгоревшие леса с обугленными скелетами деревьев, заброшенные поселения, где даже птицы не пели. Ни дыма, ни движения, ни признаков жизни. Только ветер шевелил обрывки ткани на разбитых окнах.

К вечеру солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в ржавые тона. На заднем сиденье Саша достал бутылку, перевернул её — на дне остался лишь последний глоток. Он выпил, провёл языком по сухим губам и молча поставил пустую тару на пол.

— Надо найти место для ночлега, — произнёс Кирилл, не отрывая взгляда от дороги. — Скоро стемнеет.

Он бросил короткий взгляд на датчик топлива. Стрелка дрожала у красной зоны.

— Бензина хватит ещё на полчаса.

Машина катилась вперёд. Минуты растягивались, как резина. На заднем сиденье дети дремали, прижавшись друг к другу, их дыхание было ровным, почти незаметным.

Через тридцать минут двигатель чихнул, вздрогнул — и заглох.

— Ещё немного, — прошептал Кирилл, сжимая руль.

Словно в ответ на его слова, мотор вдруг взвыл, завёлся будто из последних сил. Ещё пять минут — и впереди показались крыши. Маленькая деревня. Тихая. Ни дыма, ни света. Ни единого признака жизни.

Микроавтобус остановился у въезда — и больше не подавал признаков жизни. Двигатель молчал.

— Ждите здесь, — скомандовал Кирилл. — Мы с Артёмом проверим.

Он достал из под сиденья АК, плавно передёрнул затвор. Звук был чётким, металлическим — он разорвал тишину, как нож.

Артём вытащил из бардачка пистолет Макарова, вынул магазин. Шесть патронов. Мало. Но лучше, чем ничего.

Они вышли из машины. Ветер гнал по дороге пыль, поднимал обрывки бумаги, кружил вокруг заброшенных домов. В деревне было тихо — настолько тихо, что каждый шаг отдавался в ушах, будто слишком громкий.

— Ты проверь дома справа, я — слева, — сказал Кирилл, не поворачивая головы. — Стреляй только в крайнем случае.

Артём кивнул. Холодок пробежал по спине, но он сжал пистолет крепче и двинулся вперёд.

Дома стояли, словно пустые раковины. Окна — чёрные провалы. Двери приоткрыты, будто кто то только что вошёл… или вышел. Ветер шелестел обломками, скрипел несмазанными ставнями. Каждый звук заставлял вздрагивать. Он подошёл к первому дому. Деревянная дверь — покосившаяся, в глубоких трещинах, будто изрезанная временем. Артём прижал ухо к рассохшейся поверхности: тишина, лишь ветер шелестел вдали да где то в лесу монотонно куковала кукушка — нелепо размеренный звук в мире, где всё пошло прахом. Он потянул дверь. Та открылась с протяжным скрипом, словно жаловалась на долгие годы одиночества. Артём медленно переступил порог. Деревянный пол тут же отозвался тревожным стоном — каждый шаг заставлял замирать и прислушиваться.

Он принюхался. Запах — мокрый картон, пыль, плесень, сырое дерево. Но не было запаха трупов. «Это хорошо», — мысленно отметил Артём. И всё же двигался осторожно, держа пистолет наготове.

Комната за комнатой — везде одна и та же картина разрухи. Пыль, словно серый снег, покрывала всё: опрокинутые стулья, разбитые рамы, обрывки газет. Он вошёл в кухню. Двери шкафов распахнуты, ящики вывернуты наружу, холодильник стоял пустым, его дверца зияла, как беззубая пасть.

Один ящик оставался закрытым. Артём потянул его — с трудом, будто тот сопротивлялся. Внутри — лишь пустая пачка из под печенья. Он сжал её в пальцах, смял и бросил на пол. «Опять пусто. Ни крошки».

Выйдя на улицу, он замер. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставив лишь багровую полосу на краю неба. Холодный ветер нёс пыль, царапал лицо, забирался под одежду. Артём провёл рукой по щекам, словно стирая усталость, и двинулся дальше.

Дом за домом — везде одно и то же. Пусто. Ни следов жизни. Ни следов мёртвых. Только тишина, только ветер, только эхо его шагов.

Последний дом. Он обошёл комнаты, заглянул в каждый угол. Кухня — такая же, как все: шкафы пусты, ящики валяются на полу. Но один ящик — чуть приоткрыт. Артём опустился на колено, потянул его.

Внутри лежала пачка печенья. Маленькая, квадратная. «Юбилейное». Целая и запечатанная.

Он взял её в руки. Вес — ничтожный. Для одного — пара дней. Для семерых — один приём. Но это была еда.

Артём сел прямо на пол, сжимая пачку в ладонях. Перед глазами вспыхнули воспоминания: супермаркет, яркая полка, дети, выбирающие сладости, смех, обычный разговор о том, какое печенье вкуснее. Время, когда такая пачка значила лишь минутное удовольствие, а не вопрос жизни и смерти.

На мгновение он закрыл глаза. В груди разливалось тепло — не от печки, а от редкого, почти забытого чувства: облегчения.

«Дети, у нас что то есть. Не много, но есть», — мысленно произнёс он, и в этом простом предложении уместилась целая вселенная надежды.

Он встал, бережно убрал пачку в карман и вышел из дома. Ветер усилился, но теперь он казался не враждебным, а просто… ветром. Обычным ветром в необычном мире. Артём стоял у машины, прислонившись к дверце. Взгляд скользил по тёмной улице — между домами мельтешили тени, будто танцуя в неровном свете ущербной луны. Он напрягся, рука невольно легла на рукоять пистолета в кармане. «Это просто игра разума», — мысленно одёрнул себя Артём. — «Никаких теней. Только ветер и развалины».

За спиной, в микроавтобусе, раздался тихий чих. Катя осторожно вытерла нос Паше, шепча что то успокаивающее. В салоне царила усталая тишина — все ждали Кирилла.

Когда он наконец появился, Артём не поверил своим глазам. Обычно суровый, с вечно нахмуренными бровями, Кирилл… улыбался. Не натянуто, не сквозь силу — искренне.

— Ну что? — спросил Артём, стараясь скрыть удивление. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Нашёл что нибуть? Я только пачку печенья раздобыл.

— Выводи их, — ответил Кирилл, не переставая улыбаться. — Идёмте за мной.

Дверь микроавтобуса скрипнула. Один за другим пассажиры выбрались наружу — усталые, голодные, с плечами, согнутыми под грузом бесконечных дорог. Никто не задавал вопросов. Просто шли, доверяя этому редкому свету в глазах лидера.

Узкая улица петляла между обгоревших домов. Ветер поднимал пыль, но сейчас она казалась не враждебной, а будто… покорной. Кирилл остановился у крайнего дома слева. Деревянный, потемневший от дождей и времени, но цельный: окна не выбиты, крыша не провалилась, дверь плотно прикрыта. За порогом — тишина, густая, как пыль, осевшая на полу.

Кирилл запер дверь. Они прошли вглубь, в кухню. И замерли.

На столе — мешок с крупой. На полке — тушёнка, фасоль, и горох. В углу — три большие бутылки воды. В шкафах — кастрюли, сковородки, соль, сахар, чай. Всё это выглядело почти неправдоподобно: как подарок из другого мира, где ещё есть порядок, сытость, покой.

Все одновременно выдохнули — будто сбросили с плеч невидимый груз, который несли месяцы, годы. Даже дети перестали шмыгать носами, уставившись на припасы широко раскрытыми глазами.

Артём нашёл в кладовке масляные лампы. Когда он зажёг их, тёплый, дрожащий свет разлился по комнате, выхватывая из полумрака лица, углы, трещины на стенах. Окна завесили простынями — чтобы свет не пробивался наружу, и не привлекал внимания.

Саша и Артём притащили дрова, затопили печь. Треск поленьев наполнил дом — негромкий, но такой живой звук, словно музыка. Тепло медленно растекалось по комнатам, касалось кожи, проникало в кости. Таня и Катя взялись за готовку. В воздухе поплыл густой, почти осязаемый аромат: гречка с тушёнкой, душистый чай. Запах пробивался сквозь пыль и затхлость старого дома, заполняя пространство чем то живым, настоящим.

Дети устроились на продавленном диване, ели печенье — медленно. Каждый кусочек тянули, словно пытались продлить мгновение сытости. Женя осторожно отламывала крошки, Паша следил за её руками, боясь упустить хоть кроху.

А Кирилл… Он опустился в кресло у окна. На подоконник поставил кружку — чёрный кофе дымился, тонкие струйки пара поднимались к потолку, растворяясь в полумраке. Закинул ногу на ногу, расслабил плечи. Впервые за долгое время в его позе не было напряжения — только усталая, почти забытая расслабленность.

— Вот так, — прошептал он, глядя в окно. — Жить можно.

Через час стол был накрыт. Они сели — сначала торопливо, будто боясь, что еда исчезнет, растворится, как сон. Ложки стучали по тарелкам, руки дрожали. Но постепенно движения замедлялись. Появилась благодарность — в каждом глотке, в каждом жевании.

Артём наблюдал за ними. За грязными лицами, за руками, всё ещё дрожащими, но крепко сжимающими ложки. В глазах — смесь недоверия и робкого счастья.

Он достал бутылку шампанского — пыльную, с облупленной этикеткой. Кирилл нашёл её за плинтусом в кладовке, словно кто то оставил её здесь в надежде вернуться. Артём повертел бутылку в руках, ощущая прохладу стекла, потом резко открыл. Пробка вылетела с тихим хлопком, и шампанское зашипело, будто задышало после долгого молчания.

Он разлил по кружкам — самодельным, разнокалиберным, но чистым. Дойдя до Саши, запнулся, вопросительно глянул на Кирилла. Тот лишь улыбнулся и кивнул.

Кирилл поднялся. В руке — кружка с золотистой жидкостью, на поверхности которой играли отблески огня из печи.

— У нас были тяжёлые дни, — начал он, и голос его звучал ровно, без пафоса, но с той силой, что рождается из пережитого. — Мы голодали. Мы потеряли многих — друзей, близких. Шли по пеплу, не зная, что будет дальше. Но мы не сдались. Мы шли и боролись, потому что знали: обязательно придёт белая полоса.

Он обвёл взглядом собравшихся — усталых, грязных, но живых.

— И вот мы здесь. Мы живы. И, может быть, это начало новой полосы. Но мы также не должны забывать тех, кого с нами больше нет. Тех, кто не дошёл. Кто отдал жизнь, чтобы мы дошли. За них. За друзей.

Они соприкоснулись кружками — негромкий звон металла о стекло прозвучал как молитва. И в один миг опустошили сосуды до дна.

Шампанское было тёплым, газ почти выветрился, но вкус — неважно. Важен был жест, момент, когда они все вместе, живые, смогли поднять бокалы за тех, кто остался позади.

Час они сидели за столом. Ели, смеялись, и вспоминали.

— Помню, раньше я каждое утро ходила в одну кофейню, — заговорила Таня, и в её голосе звучала не горечь, а лёгкая, почти ностальгическая усмешка. — И злилась, если кофе делали долго.

— А я, — подхватил Артём, — ругался, что в пицце мало сыра.

Теперь всё изменилось. Любимая еда — праздник. Любая минута — подарок. Любая ночь, когда не нужно бежать, — чудо.

Шампанское закончилось быстро. Они не успели сильно напиться, но расслабились — впервые за долгое, невыносимо долгое время. Через два часа начали готовиться ко сну. Катя с детьми устроились на широком матрасе, который с трудом перетащили из соседней комнаты. Таня растянулась на диване, укутавшись в старый плед — тот самый, с выцветшими розами, будто сохранивший в ворсе запах давно ушедших времён. Артём расположился на полу; рядом, свернувшись калачиком, уснул Саша.

Артём лежал, уставившись в потолок. Сон не шёл — мысли крутились, цеплялись за обрывки воспоминаний. Он поднялся, тихо подошёл к Кириллу.

— Что то не спится, — прошептал он. — Давай я посижу, а ты иди поспи.

— Хорошо, — отозвался Кирилл, бросив на него усталый взгляд. — Если что — буди.

Артём опустился в кресло. В голове всплывали картины прошлого: аромат свежо сваренного кофе, ворчание официанта: «Сейчас принесу, не торопитесь!»; друзья за столиком, спорящие, стоит ли сюда возвращаться. Эти образы казались теперь далёкими, почти нереальными — как сон, который тает с рассветом.

Через два часа Кирилл вернулся.

— Я выспался, — сказал он, протирая глаза. — Иди попробуй поспать. А то смотреть на тебя больно.

Артём поднялся, на цыпочках прошёл мимо спящих, улёгся на простыню. Закрыл глаза — и почти мгновенно провалился в тяжёлую дрёму.

Но сон длился недолго.

Кирилл разбудил его — тихо, но настойчиво, дёргая за плечо.

— Артём, вставай, — прошептал он, едва размыкая губы. — На улице… твари. Я слышал несколько топотов. Разбуди остальных — только тихо.

Артём вскочил. Сердце колотилось где то в горле. Он начал обходить спящих, касаясь плеч, шепча: «Надо уходить. Тихо. Очень тихо». Люди просыпались, моргали, пытались осознать происходящее — но страх уже проник в комнаты, заполнил углы, притаился под мебелью.

Вместе с Кириллом они подпёрли дверь комнаты креслом — хлипкая преграда, но хоть какая то надежда.

И тут — звон стекла.

Окно на кухне разбилось с резким, режущим звуком. Потом — топот. Один. Два. Затем их стало больше. Когти скребли по деревянному полу, оставляя рваные борозды. Тяжёлое дыхание, шипение — будто сам дом начал стонать от ужаса.

Кирилл вскинул автомат, прижал к плечу. Все замерли. Казалось, даже дыхание остановилось. Глаза, расширенные от страха, были прикованы к двери. Каждый молча молился, чтобы то, что находилось снаружи, ушло. Чтобы не решило войти. Чтобы оставило их в этой хрупкой, иллюзорной безопасности. Внезапно Саша чихнул — резко, громко, будто выстрелил в напряжённую тишину. Все разом повернулись к нему. В глазах не было злости — только ледяной страх, умноженный осознанием: этот звук могли услышать.

С той стороны двери раздался низкий, утробный рык — будто из недр земли вырвалось нечто первобытное. Затем — удар. Мощный, сотрясающий. Кресло, подпёртое под ручку, дёрнулось, заскрипело, едва не рухнув.

— Разбей окно, — скомандовал Кирилл, не отрывая взгляда от двери, не опуская автомата. Его пальцы побелели на цевье. — Выбирайтесь.

Артём схватил стул, размахнулся — и вдребезги разбил стекло. Острые осколки с жалобным звоном посыпались наружу, сверкнув в тусклом свете. Саша первым пролез через раму, за ним — Катя, крепко сжимающая руки детей. Таня подхватила мальчика, тот споткнулся, упал — она рывком поставила его на ноги, не теряя ни секунды.

Артём уже шагнул к окну, но тут — автоматная очередь. Грохот разорвал воздух, в ушах зазвенело, будто кто то ударил в гигантский колокол. Кирилл стрелял сквозь дверь, короткими, чёткими очередями.

— Давай! — рявкнул он, перекрывая шум. — Бегите в лес. Быстро!

Артём вывалился наружу, обернулся.

— А как же ты? — выкрикнул он.

— Я догоню, — бросил Кирилл, не глядя. — Беги. Быстро.

Они рванули к лесу — без оглядки, без слов. Катя держала девочку за руку так крепко, что, казалось, вот вот сломает пальцы. Таня тащила мальчика, его ноги подгибались, но она не давала упасть. Саша и Артём неслись следом, дыхание рвалось из груди, как из простреленного меха.

Позади, в доме, продолжала греметь стрельба.

Лес встретил их тьмой и колючими ветвями. Они добежали до первых деревьев — и стрельба внезапно оборвалась. Артём остановился, обернулся.

Кирилл так и не вышел.

И тут — из окна дома выпрыгнуло существо. Спина выгнута дугой, длинные конечности, будто составленные из острых углов, когти царапали землю, оставляя глубокие борозды. За ним — второе. Третье. Они двигались бесшумно, словно скользили по воздуху.

— Бегите дальше! — крикнул Артём, голос сорвался на хрип. — Я задержу их!

Он вытащил пистолет, взял на прицел первую тварь. Но та исчезла среди деревьев — мелькнула тень, и нет её. Вторая обошла сбоку, прячась за стволами, будто знала каждый изгиб леса. Третья рванула прямо на Артёма.

Он вскинул оружие, выстрелил дважды. Первый выстрел — в плечо. Тварь дёрнулась, но не замедлилась. Второй — в голову. Существо кувырком полетело вперёд, замерло. Больше не шевелилось.

Другая уже неслась сбоку. Артём развернулся, выстрелил — пуля впилась в дерево. Ещё одна ушла мимо. Третья попала в плечо твари — та замедлилась, зашипела. Он нажал на спуск снова — но пистолет щёлкнул впустую.

Артём швырнул его, выхватил нож. Лезвие блеснуло в лунном свете. Он ударил — нож вонзился в голову твари. Но та, даже умирая, рванулась вперёд. Артём отлетел, ударился затылком о дерево.

В глазах — вспышка. В ушах — пронзительный звон, перекрывающий всё.

И вдруг — глухие хлопки выстрелов. Он не видел, кто стреляет, откуда. Только слышал. А затем — протяжный, леденящий вой.

Сознание начало ускользать. Артём цеплялся за реальность, пытался встать, но тьма уже накрывала его, как тяжёлое одеяло.

Глава вторая. Новый свет

Артём проснулся от того, что солнце било прямо в глаза — яркий луч пробивался сквозь решётку окна и ложился на лицо жгучей полосой. Он приподнялся, протёр глаза руками. Голова раскалывалась: виски стучали, будто кто то изнутри методично бил кулаками по черепу.

Он открыл глаза, поднял голову — и увидел решётку. Тонкие ржавые прутья за мутным стеклом, а за ними — кусок неба. Чистого, спокойного, словно и не было вчерашней ночи.

— Артём, ты проснулся, — раздался голос Тани.

Она подошла, протянула бутылку воды. Он сделал несколько глотков — вода была тёплой, но живительной.

— Где это мы? — спросил он, возвращая бутылку.

Таня присела на край кровати, посмотрела на него. В её глазах читалась усталость, за которой пряталась тревога.

— Ночью нас спасли какие то люди, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Прибежали на звук выстрелов, убили тех тварей. Потом привезли сюда. Сказали, что пока придётся побыть в карантине.

Артём огляделся. Комната выглядела… цивилизованной. Шесть двухъярусных кроватей с чистыми одеялами, стол посередине. На нём — скромные, но такие ценные сейчас припасы: сухарики, открытые консервы, тарелки с ложками, бутылки с водой. Всё аккуратно расставлено, будто в ожидании постояльцев.

— Кирилл? — Артём посмотрел на Таню. Та молча покачала головой, опустив взгляд в пол.

— Мы сказали им про него, — продолжила она. — Пошли вместе в тот дом. Кирилл держался сколько смог. В доме нашли ещё трёх мёртвых тварей… Но всех он убить не смог. Было уже поздно. Солдаты забрали его тело. Привезли сюда. Сказали, что устроят ему достойные проводы.