Молчание творит чудеса

Холодная кладовая была сложена из толстого камня и наполовину уходила в землю. На двери висели два замка, железная пломба совета и круглая глиняная бирка с отпечатком ладони над пламенем.

Терен указал на бирку.

— Цеховой холод?

— Уже пятый год, — сказала Ивра. — Малый. Только для одной комнаты.

— Кто хранитель?

Ключи на её поясе умолкли.

— А это вам зачем?

— Пока незачем. Кто открывал с утра?

— Я, подмастерье Ловен и рыбник с восточного ряда. Вошли, увидели капли, вышли. Ничего не трогали.

— Имена в книге есть?

Ивра обиделась.

— У меня мышь без записи в щель не пролезет.

Она сняла пломбу, открыла оба замка и потянула дверь. Изнутри дохнуло прохладой, слабой и влажной. В каменном коридоре висели шерстяные куртки. Ивра раздала их, хотя Терену холод показался не сильнее раннего осеннего утра.

За второй дверью стояли стеллажи с рыбой. Серебристые туши лежали рядами на деревянных решётках, переложенные сухим мхом. На потолке действительно собрались капли. Несколько уже упали, оставив тёмные круги.

Рада повесила на крюк две мерные трубки. В одной была подкрашенная вода, в другой — масло. Их столбики меняли высоту от холода, но не одинаково; по разнице можно было заметить ошибку одного прибора.

— Восемь делений и восемь с половиной, — сказала она. — А должно быть пять.

Ивра звякнула ключами.

— Я же говорю: тепло.

Терен потрогал стену тыльной стороной пальцев. Камень был холоднее воздуха. В швах блестела влага.

— Когда пополняли лёд?

— Здесь нет льда.

— Совсем?

— За тем и платим цеху.

Он осмотрел пол, стены, стеллажи. Под нижним рядом не было ни корыта, ни скрытого желоба. Вентиляционное отверстие выходило во двор и было затянуто сеткой. За сеткой свободно проходил воздух. В центре потолка висела медная чашка размером с напёрсток. В ней не было пламени, только белый налёт по краю.

— Не трогайте, — быстро сказала Ивра.

— Почему?

— Так велено.

— Кем?

— Огневиками.

— Это тоже огонь?

— Они все свои вещи называют огнями. Даже если не светится.

Терен встал на пустой ящик и поднёс к чашке тонкую полоску бумаги. Бумага не шелохнулась. Он коснулся меди восковой палочкой. Воск затвердел раньше, чем прилип.

— Сама чаша холоднее воздуха, — сказал он.

Рада записала наблюдение.

— Внешний воздух сегодня тёплый. Через сетку кладовая нагревается.

— Раньше не нагревалась, — возразила Ивра.

— Раньше город не поднимали. В канале была вода, нижний камень отдавал тепло земле.

Терен спустился с ящика. Вчера он объяснил бы всё именно так: изменилось окружение, а цеховая безделушка получила славу работающего чуда. Но медь оставалась слишком холодной. На ней не было инея, зато палочка застыла так быстро, словно её сунули в зимний снег.

— Где запись об установке? — спросил он.

Ивра отвела их в тесную контору рядом с входом. Книги там стояли по годам и видам припасов. Она достала пятый том, открыла заложенную страницу и прижала углы связкой ключей.

Запись была подробнее осевой: дата, размеры комнаты, допустимое количество входов в день, запрет держать дверь открытой дольше ста ударов сердца. Установщик — мастер Товей Лиск. Хранитель — Ловен Лиск. Назначение — сохранять холод в камне от первого осеннего сбора до выхода на зимнюю стоянку. Цена была обозначена одним словом: «сухость».

— Вот, — сказала Ивра. — Всё по правилам.

Терен перечитал последнее слово.

— Что означает сухость?

— Что в кладовой нельзя проливать воду.

— Это условие работы или цена хранения?

— Какая разница?

— Большая.

Ивра пожала плечами.

— Ловен знает. Его дядя ставил чашу, а он с тех пор следит.

— Где он?

— Пересчитывает соль.

Подмастерье нашли в дальнем сарае. Ловен Лиск оказался широкоплечим парнем лет двадцати пяти с белыми от соли ресницами. Он стоял на лестнице и выкрикивал Ивре число мешков, пока второй работник ставил метки углём.

При виде медного знака Теренa Ловен сбился со счёта.

— Семьдесят два, — подсказал второй работник.

— Семьдесят три было.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Ивра велела обоим слезть. Ловен вытер ладони о передник, оставив белые полосы.

— Господин проверяющий.

— Холодная кладовая твоя?

Парень посмотрел на смотрительницу.

— Совета.

— Ты её хранитель?

— Я слежу за дверью и чашей.

— Это не ответ.

Рада кашлянула. Терен услышал предупреждение и заставил себя не повторять вопрос тем же тоном, каким говорил с Наей.

— В книге записано твоё имя, — сказал он спокойнее. — Я проверяю не тайну, а последствия. Холод ослаб. Ты заметил что-нибудь необычное?

Ловен потёр большим пальцем соль на указательном.

— Потолок заплакал.

— До или после твоего вчерашнего входа?

— До. Наверное.

— Кто ещё знает назначение чаши?

— Все знают. Она холод держит.

— Кто знает, как именно и какой ценой?

Ловен снова посмотрел на Ивру. Та перестала звенеть ключами.

— Дядя знал, — сказал парень. — Он умер зимой. Теперь я.

— Ты принял хранение после него?

— В последний вечер.

— Добровольно?

— Меня спросили. Я согласился.

— На какой срок?

— Пока чашу не снимут перед дорогой.

— Она поедет с городом?

— Нет. В дороге рыбу переложат в ледовые короба.

Терен отметил: срок короткий, назначение малое, имя хранителя открыто. Не всякая цеховая тайна была устроена как фонарь Наи. Это могло стать удобным образцом для проверки.

— «Сухость» — что это значит? — спросил он.

Ловен сжал губы.

В глубине сарая тихо хрустнуло. На полу возле одного из мешков выступила белая полоса: соль потянула влагу из воздуха и сбилась комками.

— Не отвечай, — сказал Терен.

Ловен судорожно вдохнул.

— Я и не собирался.

— Мне достаточно установить, влияет ли цена на тебя вне кладовой. Ответь только да или нет. Ты можешь пить воду?

— Да.

— Умываться?

— Да.

— Попадать под дождь?

— Да.

— Работать у канала?

— Да.

— Значит, речь не о твоём теле.

Ловен промолчал. На этот раз ничего не изменилось: соль лежала спокойно, воздух не похолодел, скрытого света не появилось.

Терен записал вопросы и ответы.

— Кто заходил сюда вчера до обнаружения воды?

— Рыбник, — сказала Ивра. — Я уже называла.

— В кладовую. А к хранителю?

Ивра нахмурилась.

— Его мать приходила.

Ловен побледнел под соляной пылью.

— Это не относится к складу.

— Тогда не будем спрашивать о содержании разговора, — сказала Рада прежде, чем Терен успел открыть рот. — Нам нужны время и место.

— После вечернего колокола. Здесь, у соли.

— Кто слышал?

Второй работник поднял руку, словно ученик.

— Я был за перегородкой. Но я не слушал.

— Не слушали или не слышали? — спросил Терен.

— Сначала не слушал. Потом они закричали, и стало слышно.

Ловен шагнул к нему.

— Мерек.

— Я не рассказываю, — быстро сказал работник. — Только говорю, что слышал.

Терен почувствовал, как все нити проверки потянулись к одному узлу. Мать хранителя пришла накануне ослабления холода. Был спор. Свидетель слышал слова. Если Ловен назвал назначение и цену полностью, чаша уже должна была погаснуть. Но она не погасла, только ослабла — если ослабление вообще было связано с речью.

— Мне не нужен пересказ ссоры, — сказал Терен. — Скажите каждый отдельно: произносилось ли вслух назначение чаши?

— Да, — ответил Ловен.

— Нет, — одновременно сказал Мерек.

Ивра раздражённо звякнула ключами.

— Очень помогли.

— Я сказал, что она держит холод, — объяснил Ловен. — Это все знают.

— А я подумал, вы спрашиваете настоящее назначение, — сказал Мерек.

Терен поднял руку.

— Не произносите его.

Мерек закрыл рот.

Поздно он или вовремя остановил человека, Терен не знал. Фраза «настоящее назначение» могла означать лишь догадку работника. Ловен мог соврать. Ивра могла неверно прочесть запись. Цех мог оставить в книге безопасную половину смысла.

— Вчера кто-нибудь произносил цену? — спросила Рада.

Ловен покачал головой.

— Нет.

— Уверен?

— Мать не знает.

— А ты?

— Я не сказал.

В его голосе было не упрямство Наи и не тяжёлый страх Грана. Там слышался стыд человека, который вчера хотел сказать и теперь не был уверен, удержался ли.

Терен закрыл журнал.

— Осмотрим кладовую ещё раз. Ловен идёт с нами. Мерек остаётся здесь.

— Почему? — спросил Мерек.

— Потому что ты различаешь известное назначение и настоящее, но не являешься записанным хранителем. Пока я не понимаю, что именно тебе известно, безопаснее не вести тебя к чаше.

Это было предположение, не правило. Терен так и отметил на полях.

В кладовой стало теплее ещё на одно деление. Капли на потолке набухли. Ловен стоял у двери и смотрел на медную чашу.

— Она раньше белела сильнее, — сказал он.

— Когда именно?

— Утром. До первого открытия.

— Ты был один?

— Да.

— Что делал?

— Проверил пломбу. Положил руку на дверь. Сказал…

Он замолчал.

Чашка на потолке тихо звякнула, хотя никто её не касался. По краю пробежал белый ободок.

Ивра ахнула.

— Ничего не говори, — приказал Терен.

Ободок стал толще. Воздух возле пола остался прежним, зато дыхание Ловена побелело на одно короткое мгновение.

Рада приблизила трубки к чаше, не поднимаясь на ящик.

— Шесть с половиной, — сказала она. — Холод возвращается.

Терен посмотрел на Ловена.

— Ты сейчас сознательно остановился перед ответом?

— Да.

— Ты мог договорить?

— Да.

— Тебе кто-нибудь физически мешал?

— Вы велели.

— Но выбор оставался у тебя?

Ловен кивнул.

Белый ободок на чаше не изменился. Не всякий вопрос усиливал действие. Возможно, нужна была близость к полной правде. Возможно, чаше требовалось время. Возможно, холод возвращался потому, что дверь наконец закрыли.

Терен велел всем выйти. Они заперли кладовую и оставили трубки внутри, наблюдая через маленькое оконце в двери. За четверть часа вода опустилась ещё на половину деления.

— Закрытая дверь, — сказала Ивра с торжеством.

— Или отказ хранителя, — ответила Рада.

— Или оба, — сказал Терен. — Пока ничего не доказано.

Он составил порядок безопасной проверки. Кладовую не открывать. Ловену не задавать вопросов о цене. Записать температуру через каждые сто ударов маятника. Сравнить с соседним каменным подвалом без чаши. Осмотреть дверь и вентиляцию. Найти мастера, способного оценить чашу, не знающего её полной тайны.

— Мой дядя один её ставил, — сказал Ловен.

— У него были бумаги?

— Мать хранит ящик с инструментами.

— Принеси ящик. Не открывай записи, если не читал их раньше.

— Почему?

— Потому что незнающий свидетель сейчас полезнее знающего.

Ловен впервые посмотрел на него не со страхом, а с удивлением.

— Проверяющий не хочет знать?

Терен вспомнил Наю на лестнице.

— Проверяющий хочет знать достаточно, чтобы никого не заставить сломать вещь ради ответа.

Через час у двери стояли два ряда чисел. Соседний подвал нагревался быстрее холодной кладовой, хотя был глубже. Чаша действовала. Закрытая дверь объясняла часть возвращённого холода, но не всю. Отказ Ловена совпал с белым ободком, однако совпадение не доказывало причины.

Мать Ловена пришла сама, не дожидаясь сына. Её звали Арла Лиск. Она несла плоский деревянный ящик, перевязанный ремнями, и сердилась так открыто, что даже Ивра отступила от двери.

— Вы опять мучаете его вопросами? — спросила Арла.

— Я запретил задавать вопросы о цене.

— Запретили после того, как спросили?

Терен принял удар без возражения.

— После первого безопасного вопроса.

— Безопасного для кого?

Ловен подошёл к матери.

— Мам, хватит.

— Вчера ты тоже так сказал. А потом сидел до ночи и не мог объяснить, почему собственная мать должна просить тебя не делать глупость.

— Не здесь.

— Где тогда? Дома ты молчишь. На складе молчишь. Перед этим человеком молчишь. Твой дядя молчал пять лет и умер, так и не сказав, зачем ему понадобилось спать на голых досках каждую осень.

Ловен метнулся к ней, но Рада уже подняла обе руки.

— Остановитесь. Не называйте действие чаши и цену вместе.

Арла перевела взгляд на неё.

— А я цену не знаю.

— Тогда не пытайтесь угадать вслух.

— Думаете, я за пять лет не поняла? Товей всё объяснил перед смертью.

В коридоре стало очень тихо.

Терен увидел, как Ловен побелел. Ивра прижала связку ключей к юбке, чтобы они не звякнули.

— Вы знаете точное действие чаши? — осторожно спросил Терен.

— Знаю.

— И точную цену?

— Теперь знаю.

— Вы принимали хранение?

— Никакого хранения я не принимала.

— Но можете рассказать?

— Могу. И расскажу, если это освободит сына.

Белый ободок исчез с медной чаши за закрытой дверью. Они увидели это через оконце: белизна втянулась в край, словно соль в воду. Одна мерная трубка дрогнула.

Терен встал между Арлой и дверью.

— Не говорите.

— Вы только что сказали, что никого не заставляете молчать.

— Я прошу дать нам время вынести рыбу.

— Значит, правда всё-таки опасна.

— Опасно произносить её рядом с кладовой, полной еды. Это не одно и то же.

Арла поставила ящик на пол.

— У вас десять минут.

Ивра возмущённо пискнула, но Терен уже распахнул наружную дверь.

— Зовите носильщиков. Рыбу — в ледовые короба. Рада, запиши текущее показание. Ловен, ты остаёшься здесь.

— Я помогу.

— Ты хранитель и участник спора. Сейчас от тебя полезнее ничего не делать.

— Удобно придумано.

— Очень. Поэтому я тоже останусь.

Рада побежала во двор. Ивра закричала носильщикам, чтобы катили короба. Через минуту склад наполнился топотом, руганью и скрежетом полозьев. Рыбу переносили решётками, не разбирая ряды. Холод выходил вместе с людьми. Капли с потолка падали всё чаще.

Арла стояла возле ящика и считала вслух минуты.

На восьмой вынесли последнюю решётку.

— Теперь можно? — спросила она.

— Снаружи, — сказал Терен. — Не здесь.

— Вы боитесь слов даже через стену?

— Я не знаю расстояния действия.

— Честный ответ.

Они отошли на середину двора. Терен велел людям не приближаться. Ивра осталась у оконца и должна была поднять красную тряпку при любом изменении чаши. Рада стояла рядом с ней и следила за приборами.

Арла и Ловен встали друг против друга. Между ними лежал ящик умершего мастера.

— Ты не обязан слушать, — сказала Арла сыну.

— Я уже знаю.

— Тогда не обязан молчать.

— Если ты скажешь, холод пропадёт.

— Рыба вынесена.

— Дело не в рыбе.

— А в чём?

Ловен посмотрел на Теренa, словно тот мог подсказать ответ. Терен молчал. Сейчас решалось не только действие чаши. Парень защищал выбор, который мать считала навязанным. Арла защищала сына, который видел в её защите ещё один способ выбрать за него.

— Я согласился, — сказал Ловен.

— Не зная, что «сухость» означает для тебя.

— Зная.

— Тогда почему не сказал мне?

— Потому что чаша держится, пока я не говорю.

Ивра не подняла тряпку. Назначение прозвучало, но не полностью. Цена не была названа.

Арла развязала ремни ящика. Внутри лежали щипцы, медные пластины, свёрток тонкой проволоки и тетрадь в промасленной коже.

— Твой дядя написал здесь всё, — сказала она. — Я прочла вчера. Чаша не просто держит холод. Она вытягивает сырость из воздуха и складывает её в тело хранителя. Пока Ловен молчит об этом, он не может спать на постели: любая набивка под ним отсыревает за ночь, как трава под дождём. Вот ваша «сухость». Склад остаётся сухим, а человек пять недель спит на голых досках и просыпается в мокрой одежде.

На слове «одежда» красная тряпка взлетела.

Из кладовой донёсся чистый медный звон.

Не громче удара ложки о чашку. И всё же каждый во дворе замер.

Терен побежал к двери. Ивра открыла замки. Внутри пахнуло не холодом, а тёплым камнем и рыбой, которую только что унесли. Медная чашка висела на месте, но белого налёта на ней не осталось. С потолка сразу упала целая россыпь капель.

Рада показала на трубки.

— Обе пошли вверх одновременно.

Терен встал на ящик и коснулся чаши восковой палочкой. Воск размяк и прилип к меди.

— Время? — спросил он.

— Между последним словом и звоном меньше одного удара сердца.

— Дверь была закрыта?

— Заперта. Никто не входил.

— Вентиляция?

— Без изменений.

Ивра потрогала стену и выругалась.

Ловен вошёл последним. Он смотрел не на чашу, а на собственные рукава. Потом провёл ладонью по груди, будто ожидал найти ткань мокрой.

— Сухо, — сказал он.

Арла стояла в дверях.

— Значит, всё.

— Всё, — ответил Ловен.

В его голосе не было облегчения.

Терен осмотрел чашу, крепление, камень вокруг. Никакой проволоки, заслонки или скрытой трубки. Он попросил Раду принести вторую восковую палочку и повторил касание при Ивре. Потом снял сетку вентиляции, проверил ход воздуха, простучал потолок. Чаша оставалась тёплой. Холод не возвращался.

— Вы видели, — сказала Арла. — Теперь напишите в своей книге, что людей заставляют платить телом за склад совета.

— Напишу то, что установил.

— Опять прячетесь за словами?

Терен повернулся к ней.

— Установлено: после полного произнесения действия и цены чаша перестала охлаждать кладовую, а известное неудобство хранителя прекратилось. Установлено: Ловен согласился принять хранение. Не установлено: сообщили ли ему все последствия до согласия. Если я напишу больше, чем могу доказать, цех отбросит весь акт из-за одной лишней строки.

Арла хотела возразить, но Ловен сказал:

— Мне сообщили.

— Кто? — спросил Терен.

— Дядя. Сказал, что пять недель постель будет мокрой. Я согласился.

— Почему?

— В прошлом году рыба испортилась. Совет раздал её бедным, потому что выбросить было жалко. Половина нижнего квартала потом лежала с животом. Я решил, что доски переживу.

Арла закрыла глаза.

— Ты мог сказать мне.

— Тогда бы чаша погасла.

— До вчера я не знала всей правды.

— Но стала бы спрашивать. Как сейчас.

Терен отвернулся к стене. Разговор слишком точно повторял его спор с Наей, только Арла получила ответ и погасила чудо. Она освободила сына от цены. Она же уничтожила вещь, которую он согласился хранить ради других. Кто из них имел больше права — хранитель, плативший своим телом, или мать, увидевшая вред? Медный знак не давал ответа.

Рада присела возле ящика мастера.

— Тетрадь останется у вас, — сказала она Арле. — Но нам нужна копия страницы для акта.

— Чтобы собрать новую чашу?

— Чтобы подтвердить, какие сведения были произнесены.

— Я подтверждаю.

— Вы заинтересованная сторона.

— А вы нет?

— Я заинтересована не ошибиться.

Арла нехотя раскрыла тетрадь. На нужной странице был рисунок чаши и четыре короткие строки. Терен не читал их вслух. Он сверил текст с услышанным и понял: Арла назвала всё. Ни одного существенного пропуска. Действие, место накопления цены, срок и условие прекращения.

— Почему вы вчера не сказали? — спросил он.

— Ловен вырвал у меня тетрадь. Потом вернул, когда решил, что я успокоилась.

— А сегодня?

— Сегодня я увидела ваш знак у ворот и поняла, что он опять выбрал склад вместо себя.

— Это был мой выбор, — сказал Ловен.

— Хороший выбор не приходится скрывать от матери.

— Иногда приходится, если мать не признаёт его хорошим.

Ивра вернулась с дворовым журналом.

— Семейный совет потом. Что мне делать с кладовой? До ледовых коробов всего восемь дней, а лёд в них уложат только послезавтра.

— Оставить рыбу в переносных коробах и добавить лёд с пивоваренного двора, — сказал Терен.

— Совет за него платить не станет.

— Приложите мой акт. Чудо прекратилось во время официальной проверки.

— Так это вы его сломали?

Терен посмотрел на чашу.

— Нет. Но я собрал здесь людей и вопросы, после которых оно было сломано. Это тоже войдёт в акт.

Рада подняла голову. Он понял, что она запомнит эту фразу и не позволит вычеркнуть её позже.

Они опечатали чашу на месте. Терен запретил разбирать её до осмотра цехом: если внутреннее устройство изменилось после произнесённой правды, следовало это зафиксировать. Ивра отправила телегу за льдом. Ловен вызвался сопровождать рыбу, но смотрительница велела ему идти домой и впервые за пять недель поспать в постели.

— Я не просил выходной.

— А я не спрашивала. Пока ты записан моим подмастерьем, хоть одна власть у меня есть.

Ловен усмехнулся, но остался возле матери.

Терен и Рада заняли контору. Акт получился длиннее обычного: время каждого входа, показания двух трубок, положение двери, слова свидетелей, состояние воска на чаше. Терен трижды переписал фразу о причине. Сначала написал: «Чаша погасла от раскрытия тайны». Зачеркнул. Потом: «Произнесение сведений разрушило действие». Снова зачеркнул.

В конце оставил: «Непосредственно после того, как Арла Лиск вслух и без пропусков назвала действие чаши и личную цену хранителя, чаша издала звон, утратила холод, а обозначенное последствие для Ловена Лиска прекратилось. Иных изменений в помещении в этот промежуток свидетели не наблюдали».

— Осторожно, — сказала Рада.

— Точно.

— Ты всё ещё не пишешь, что слова были причиной.

— Один случай не даёт права писать «причина».

— А два фонаря и лестница?

— Там отказ усиливал свет. Здесь рассказ прекратил холод. Предметы разные, хранители разные, измерения у нас только по чаше.

— И что тебе нужно? Ещё одна полная правда и ещё один испорченный склад?

— Нет.

Он сказал это слишком быстро.

Рада отложила перо.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Ты понял раньше меня.

Терен перечитал акт. Всю жизнь повторяемость была его лучшим орудием. Фальшивый порошок следовало нагреть дважды. Магнитное кольцо — поменять местами. Вес — проверить второй гирей. Но повторить разрушение настоящего чуда означало намеренно причинить ещё один ущерб. Метод, который защищал людей от обмана, мог сам стать опаснее обмана.

— Нужен другой повтор, — сказал он. — Не гасить вторую вещь. Сравнить известные случаи. Установить общие условия. Найти чудо, которое уже прекратилось без нашей помощи.

— И спросить цех?

— Спросить так, чтобы ответом можно было подтвердить правило, не назвать содержание.

— Например?

Терен взял чистый лист.

— Верно ли, что для прекращения действия должны прозвучать одновременно назначение и цена? Верно ли, что частичного ответа недостаточно? Верно ли, что говорить обязан не хранитель, а любой человек, знающий всё?

— Последнее уже показала Арла.

— Показала один раз.

— Ты неисправим.

— За это мне платят.

— Нет. Тебе платят за то, чтобы дома не падали и рыба не травила людей. Не путай средство с работой.

Он хотел возразить, но не нашёл чем. Рада снова оказалась права в самой неприятной форме: его любовь к доказательству могла стать такой же слепой, как чужая любовь к тайне.

Терен приложил к акту копию страницы из тетради, запечатал её отдельным конвертом и написал сверху: «Не оглашать рядом с действующими изделиями цеха». Потом составил второй лист для Севрана Доля. В нём не было содержания складской тайны — только наблюдения и вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет».

Когда они вышли, день уже клонился к вечеру. По двору катили ледовые короба. Рыба лежала внутри, укрытая мокрым полотном. Ивра шла рядом и считала расходы вслух, чтобы весь совет заранее услышал размер будущего счёта.

Арла сидела на ступеньке. Ловен стоял перед ней. Они не спорили, но и не мирились. Между ними лежал ящик Товея.

— Господин Верес, — позвал Ловен.

Терен подошёл.

— Чашу можно сделать снова?

— Не знаю.

— Если можно, я бы принял её ещё на восемь дней.

Арла резко повернулась к нему.

— После всего?

— После всего я знаю, что цена кончается вместе с чашей. И теперь ты тоже знаешь.

— Если я буду знать, новое хранение не начнётся.

— Тогда не ты.

Арла встала.

— Слышите? Они заставят нас разойтись по разным комнатам, чтобы один не знал, чем платит другой.

— Я слышу, — сказал Терен.

— И что сделаете?

— Завтра задам этот вопрос старшему мастеру.

— Вопрос не действие.

— Нет. Но действие без ответа иногда ломает то, что человек хотел спасти.