Молчание творит чудеса

Мира Ранская

Молчание творит чудеса

От автора

Тайна бывает укрытием, товаром, оружием и правом человека не отвечать. Со стороны эти вещи легко перепутать: особенно если тот, кто требует правду, уверен в своей доброй цели.

Этот роман — о городе, где молчание в буквальном смысле поддерживает чудеса. Но прежде всего он о цене, которую нельзя считать добровольной только потому, что человек однажды согласился её платить. Здесь нет простого выбора между честностью и обманом. Иногда произнесённая правда спасает, иногда ломает необходимую опору, а иногда служит удобным оправданием для чужого допроса.

Мне хотелось рассказать о проверке, которая не превращается в охоту на человека, и о доверии, которое допускает вопрос, но не присваивает ответ. Поэтому самые важные чудеса этой книги будут держаться не на красивых формулах, а на границах между знанием, согласием и властью.

Глава 1. Чудо с двойным дном

Чудо продавали по два гроша за взгляд и по серебряному — за право поднести к нему ладонь.

К полудню перед полосатым шатром собралась такая очередь, что она перегородила весь Прощальный рынок. Возчики ругались, лошади шарахались от медных тарелок, которыми зазывала била над входом, а над головами покупателей висела стеклянная груша с белым огнём. Пламя не коптило, не дрожало на ветру и будто бы не нуждалось ни в масле, ни в фитиле.

Надпись на полотнище обещала больше: «Северный свет. Горит в воде. Лечит ночной страх. Одобрен цехом городских огней».

Последние четыре слова Терен Верес прочёл дважды.

— Значка нет, — сказала Рада Шелест у него за плечом.

— Потому и написали словами.

— А если значок внутри?

— Тогда хозяин покажет книгу заказов, пошлину и имя мастера.

Рада поправила на плече ящик с гирями. Она была весовщицей, но на городских проверках носила не только разновесы. В ящике лежали стеклянные трубки, медные щипцы, складная линейка, промасленные лоскуты и два одинаковых кувшина. Терен не раз говорил, что половину ярмарочных чудес можно закрыть одним её ящиком, а вторую — вопросом, кому выгодно, чтобы зритель смотрел вверх, пока у него режут кошель.

Сегодня кошельки не резали. Их принимали открыто.

У входа мальчишка в красном жилете собирал монеты в жестяную миску. Каждому, кто платил серебряный, он выдавал синюю ленту и предупреждал не касаться стекла. Люди входили группами по десять человек, а выходили возбуждённые, с мокрыми ладонями и рассказами о холодном пламени.

— Оно меня узнало, — сообщила старуха соседке. — Я руку справа поднесла, а оно туда потянулось.

— И не обожгло?

— Ладонь ледяная стала. Значит, правда северное.

Терен встал так, чтобы выходящие видели его медный служебный знак. Обычно одного этого хватало: восторг делался тише, свидетели вспоминали подробности, а хозяин чуда внезапно обнаруживал срочные дела за городской стеной. Но зазывала продолжала колотить в тарелки. Мальчишка только пересчитал монеты и крикнул очереди:

— Проверяющий тоже пришёл! Сейчас сам удостоверит!

По толпе прошёл одобрительный шум. Терен не любил, когда мошенник радовался проверке.

— Нас ждали, — сказала Рада.

— Или уверены, что мы увидим то же, что все.

— Это обычно и значит, что нас ждали.

Она поставила ящик на землю и, не спрашивая, пересчитала людей, работавших у шатра. Мальчишка, зазывала, двое плечистых служителей у оттянутых верёвок. Ещё один мужчина продавал у задней стенки маленькие запаянные склянки с надписью «капля северного света». Слишком много работников для одного фонаря, если только деньги не текли быстрее, чем казалось.

Терен обошёл очередь. Шатёр стоял на досках, хотя земля рынка после ночного дождя была твёрдой. Под задним краем полотнища виднелись свежие следы полозьев. Значит, сооружение привезли целиком, а не ставили на месте. От печной трубы отказались, зато по нижнему шву шёл незаметный зазор шириной в палец.

Хозяин встретил их внутри.

Гран Ловчий выглядел не как чудотворец, а как человек, который нанимает чудотворцев за дневную плату. Невысокий, гладко выбритый, в сером кафтане без единой блестящей пуговицы. Только руки выдавали ярмарку: на каждом пальце по тонкому кольцу, а ногти покрыты прозрачным лаком, чтобы публика замечала жесты.

— Терен Верес, — произнёс он с таким удовольствием, словно объявлял главный номер. — Наконец-то город прислал человека, который умеет отличать ремесло от наговора.

— Город прислал меня отличить товар от обмана.

— Ещё лучше. Гран Ловчий, владелец артели «Белая искра». Все бумаги готовы.

Он протянул папку. В ней лежали разрешение на торговое место, свидетельство об уплате пошлины и заключение лекаря, что краткое охлаждение ладони не причиняет вреда здоровому человеку. Разрешения от цеха городских огней не было.

— На вывеске написано, что цех одобрил свет, — сказал Терен.

— Не фонарь. Свет. Разве наши улицы освещают не цеховые огни? Горожане их одобряют, совет одобряет, следовательно, цех тоже не может возражать против самого света.

— Может. И будет.

— Тогда закрасим четыре слова. Вы ведь пришли не за словами?

Терен посмотрел на стеклянную грушу.

Внутри горел белый язычок, короткий и плотный. Он не касался дна. Под ним виднелась пустота, а выше — тонкий венец синевы. Фонарь висел на трёх цепочках под самым куполом шатра. Вокруг него был устроен круглый помост, на который по очереди поднимались зрители. Девушка в белых перчатках брала их за запястье и медленно подводила ладонь к стеклу. Пламя тянулось следом за рукой.

Терен дождался конца показа.

— Снимите фонарь.

Гран улыбнулся:

— Чудо портится от грубого обращения.

— Тогда оно портится сейчас или изымается целиком вместе с шатром.

Улыбка осталась, но два служителя у верёвок перестали изображать равнодушие. Гран поднял ладонь, удерживая их на месте.

— Снимайте, — велел он. — Только свидетелей оставим. Мне потом не говорили, будто проверяющий разбил стекло и нашёл в осколках собственное неверие.

Очередь охотно стала свидетелями. В шатёр набилось человек сорок. Рада открыла боковые пологи, чтобы люди не задохнулись, и попросила двух торговок встать у помоста. Терен выбрал их потому, что одна только что заплатила за показ, а вторая громко называла Грана жуликом. Свидетели, согласные друг с другом заранее, годились хуже весов с подпиленной чашей.

Фонарь опустили на цепи. Терен не прикоснулся к нему сразу. Сначала обошёл вокруг. На медном ободе не было цехового клейма. Стекло отливало зеленоватым, старым и неровным, с пузырьками воздуха. Дно казалось прозрачным, однако стояло в медном кольце толщиной в два пальца.

— Воду, — сказал он.

Девушка в перчатках принесла широкий таз. Гран сам налил воду из кувшина, опустил фонарь и показал раскрытые ладони. Белое пламя продолжало гореть под водой.

Толпа ахнула, хотя уже видела это за деньги.

Терен наклонился. От медного кольца поднялись три мелких пузырька. Не от пламени — от края. Он подождал. Пузырьки больше не появлялись.

— Другой кувшин, — попросила Рада.

Гран впервые взглянул на неё внимательно.

— Вода одна и та же.

— Потому другой кувшин и нужен.

Она достала из ящика свой, дала торговкам понюхать и попробовать воду, затем наполнила чистый таз. Фонарь перенесли туда. Пламя не погасло.

— Убедились? — спросил Гран.

— В том, что горючее внутри, — ответил Терен. — Вы и не обещали, что оно снаружи.

Он велел вынуть фонарь и вытереть дно. Затем поднёс к медному кольцу тонкую полоску бумаги. Она прилипла у одного из завитков.

— Смола? — спросила Рада.

— Магнит.

Терен провёл полоской по кругу, отмечая место. Потом взял щипцы, зажал завиток и повернул. С первого раза тот не поддался. Гран сложил руки на груди. На втором повороте послышался сухой щелчок, и нижний обод отделился от стекла.

Из двойного дна выпала плоская железная коробочка. В ней лежала белая крупка, проложенная мокрым войлоком, а к центру тянулась тончайшая трубка. Воздух поступал через отверстия в узоре медного кольца. То, что зрители принимали за пламя, было холодным свечением смеси.

— И как оно тянется за рукой? — спросила торговка, прежде называвшая Грана жуликом.

— Девушка держит вас за запястье, — сказал Терен. — На её кольце магнит. Под фонарём железная пластинка с трубкой. Куда она ведёт рукой, туда сдвигается подача воздуха. Свет ярче с нужной стороны.

Девушка быстро сняла перчатки. На среднем пальце блеснуло широкое кольцо.

Вторая торговка, та, что платила за показ, нахмурилась:

— А холод? Я сама чувствовала.

Рада вытащила из рукава девушки маленькую грушу из рыбьего пузыря.

— Через иглу в перчатке на ладонь попадает спирт. Он быстро сохнет и забирает тепло. Руку правда холодит, только чудо здесь ни при чём.

Мальчишка у входа перестал собирать деньги. Очередь рассыпалась. Кто-то потребовал вернуть два гроша, кто-то серебряный, а один возчик заявил, что ночного страха у него не было до тех пор, пока он не увидел цены на склянки.

Гран не спорил. Он даже помог поставить фонарь на помост.

— Прекрасно, — сказал он. — Чисто, понятно, без истерики. За это вас и любят.

— Меня не любят.

— Тогда уважают. Это дороже.

Терен записал устройство подделки на восковой дощечке. Рада тем временем вскрыла одну из склянок с «каплей северного света». Внутри оказалась вода с мелкой слюдой. Вреда не было, если не пить. На этикетке мелкими буквами значилось: «для созерцания». Гран предусмотрел почти всё.

— Деньги за показ вернуть, — сказал Терен. — Склянки снять с продажи. Вывеску отдать городскому писцу как доказательство ложного одобрения. До решения суда шатёр закрыт.

— Почему закрыт, если устройство безопасно и вы его уже объяснили?

— Потому что вы брали деньги не за устройство.

— Люди платили за удивление. Они его получили.

— Они платили за чудо.

— А есть разница, если страх прошёл?

Терен поднял голову. Гран говорил достаточно громко, чтобы его слышали оставшиеся покупатели. Это тоже было частью номера: поставить проверяющего перед вопросом, на который любой короткий ответ покажется мелочным.

— Есть, — сказал Терен. — Когда человек знает, что купил представление, он решает, стоят ли два гроша его удовольствия. Когда ему обещают силу, которой нет, за него решают обманом. Закрывайте.

Гран поклонился публике.

— Вы слышали господина Вереса. Сегодня удивление бесплатно.

Служители принялись сворачивать передний полог. Люди ещё шумели, требуя монеты, но злость уже смешалась со смехом. Разоблачённое чудо стало второй забавой, и Гран каким-то образом оставался хозяином обеих.

Терен вышел через задний проём. Ему не нравились мошенники, которые проигрывали с удовольствием. Обычный торговец спорил из-за каждой монеты, винил помощника, грозил знакомством с советником. Гран потерял дневную выручку и шатёр, однако выглядел человеком, получившим именно тот ответ, который хотел.

За шатром тянулся ряд телег. На одной лежали доски помоста, на другой — запасные стеклянные груши. Третья была почти пуста. В дальнем углу, накрытый грубой рогожей, стоял небольшой фонарь.

Терен увидел свет сквозь дырку в ткани.

Не белый, как в шатре. Янтарный, слабый, похожий на огонь в доме, где все уже легли, но кто-то ждёт опоздавшего.

— Этот тоже изымается, — сказал он.

Гран, шедший следом, остановился.

Всего на один шаг. Но впервые за весь день остановился не для публики.

— Он не мой.

— На вашей телеге.

— Телега наёмная. Фонарь оставил возчик.

Рада подошла сбоку. Она не смотрела на Грана, только на рогожу.

— Как зовут возчика?

— Не спросил.

— У вас записаны имена всех, кто таскает верёвки, — сказала она. — Иначе артель не выплатит им долю. А человека с телегой вы не спросили?

Гран снял одно из колец и покрутил между пальцами.

— Назвался Дымом.

— Имя, — потребовал Терен.

— Это всё, что он сказал.

За стеной шатра люди скандировали: «Деньги! Деньги!» Служители открыли кассу. Звон мелочи заглушил скрип колёс на соседней улице.

Терен откинул рогожу.

Фонарь оказался старше ярмарочной поделки. Шесть граней мутного стекла, медная крыша, ручка, обёрнутая потемневшей кожей. Внутри горел обычный на вид фитиль. Только масла не было. Терен поднял фонарь до уровня глаз и медленно наклонил. Пламя осталось вертикальным. В пустом резервуаре ничего не плеснуло.

— Двойное дно, — сказал Гран слишком быстро.

— Конечно.

Терен поставил фонарь на край телеги. Нашёл защёлку, отделил нижнюю чашу. Под ней не было ни коробочки, ни крупки, ни скрытой трубки. Он простучал обод рукоятью щипцов. Звук везде был одинаковым.

Рада закрыла ладонями две стороны фонаря. Пламя не изменилось. Закрыла ещё две. Потом все щели у крыши. Огонь продолжал гореть ровно.

— Может, воздуха внутри хватает, — сказала она.

— На минуту хватит.

Терен засёк время по рынковым часам. Они ждали. Гран стоял рядом молча. Через три минуты пламя не уменьшилось. Через пять стекло оставалось холодным. Через десять Рада убрала руки и понюхала пальцы.

— Ни масла, ни спирта, ни фосфорной смеси.

Терен вытащил из ящика тонкую спицу и осторожно ввёл её через отверстие для фитиля. Спица прошла до дна. Он вынул её чистой. Фитиль был сухим и холодным в том месте, где должен был обуглиться.

— В воду? — спросила Рада.

Гран резко надел кольцо.

— Не надо.

Терен посмотрел на него.

— Почему?

— Старый металл. Потечёт.

— Минуту назад вы считали его вещью неизвестного возчика.

— А теперь вижу, что вещь хорошая.

Это была первая настоящая ошибка Грана. Не доказательство, но трещина. Терен взял свой кувшин, налил воду в чистый таз и опустил фонарь до крыши.

Янтарное пламя не погасло.

Оно не стало ярче для зрителей, не потянулось к руке, не окрасило воду. Просто продолжало гореть там, где огню гореть было нечем.

Терен почувствовал знакомое упрямство. Оно приходило всякий раз, когда устройство ещё не открылось. Мир не обязан был быть простым, но обязан был оставлять следы. Если есть свет, что-то меняется: тратится вещество, нагревается стекло, тускнеет отражатель, устаёт человек, вращающий скрытое колесо. Чудом мошенники называли место, на которое просили не смотреть. Работа Терена состояла в том, чтобы посмотреть именно туда.

Он вытащил фонарь из воды и насухо вытер. Проверил заклёпки. Снял крышу. Вынул фитиль целиком: короткий шнур лежал в гнезде и светился на конце, хотя не горел. Терен прижал светящийся конец мокрой тряпкой. Янтарная точка проступила с другой стороны ткани. Он накрыл её медным колпачком. Свет остался внутри, видимый по тонкой щели.

— Кто сделал фонарь? — спросил он.

Гран смотрел не на него, а на пламя.

— Не знаю.

— Кто принёс?

— Дым.

— Где он?

— Ушёл.

— Зачем оставил вещь?

Гран открыл рот, но не ответил.

Терен повторил вопрос. Мошенник мог лгать легко, даже изящно. Мог придумать возчика, долг, залог, случайную находку. Вместо этого он молчал. Не как обвиняемый, решивший воспользоваться правом не говорить. Его молчание было работой. На виске выступила жилка, пальцы сжали кольцо, плечи напряглись, будто он удерживал тяжёлую дверь.

Янтарный свет сделался ровнее.

Рада тоже это заметила. Она перестала складывать инструменты.

— Гран, — сказала она негромко. — Этот фонарь опасен?

Он перевёл взгляд на неё.

— Нет.

Ответ дался ему легко. Свет не изменился.

— Он принадлежит цеху?

— Я не видел клейма.

Уклонение. Тоже лёгкое.

— Что заставляет его гореть? — спросил Терен.

Гран побледнел.

Пламя вытянулось на толщину ногтя.

Вокруг телеги не было публики, но шум рынка словно отступил. Терен слышал капли, падавшие с мокрого фонаря на доски, дыхание Рады и скрип кожи на пальцах Грана. Ответ находился здесь — не в двойном дне, а в человеке. Терен ещё не понимал устройства, но видел след: вопрос изменил не рассказ, а сам свет.

— Что заставляет его гореть? — повторил он.

— Вы умеете останавливаться? — спросил Гран.

— Когда проверка закончена.

— Нет. Когда вещь работает и никому не вредит.

— Вы сказали, что она не ваша. Почему вы её защищаете?

Гран провёл языком по губам. Пламя ещё немного поднялось. Теперь оно касалось верхней перекладины, но медь не нагревалась.

— Потому что вы сломаете её объяснением.

Терен ждал продолжения.

Гран зажмурился, будто уже сказал лишнее. Огонь дёрнулся и на миг стал тонким, почти невидимым. Затем снова налился янтарём.

— Объяснение не ломает вещь, — сказал Терен. — Вещь либо устроена так, как устроена, либо нет.

— Ваш фонарь в шатре был устроен именно так, как вы показали. И теперь он никому не нужен.

— Он нужен суду.

— Железо осталось тем же. Чудо исчезло.

— Там не было чуда.

— Для вас.

Терен сдержал раздражение. Гран пытался увести разговор в знакомую сторону: что важнее, устройство или впечатление; кто имеет право отнимать у людей красивый обман. Только сейчас привычная ловкость звучала натянуто. Он выигрывал время.

Рада взяла пустой резервуар, взвесила на ладони и сказала:

— Мы заберём фонарь в проверочную палату. Без повреждений. Получите расписку.

— Нет.

— Тогда назовите владельца.

— Не могу.

— Не хотите, — поправил Терен.

Гран посмотрел ему прямо в глаза.

— Именно.

На этот раз свет вспыхнул так ярко, что все трое отшатнулись. Не жаром — его не было, — а внезапностью. На мокрой меди проступили девять крошечных рисок. Раньше Терен принял их за царапины. Теперь каждая светилась изнутри.

Он протянул руку к фонарю.

Из-под телеги выкатился деревянный клин.

Тяжёлая повозка качнулась. Рада успела отступить, а Терен ударился плечом о борт. Фонарь скользнул по доске. Гран бросился вперёд и поймал его за ручку. В тот же миг с передней стороны шатра прорвался мальчишка в красном жилете.

— Господин Ловчий! Там драка из-за серебра!

За ним уже бежали двое покупателей. Один размахивал пустой миской, другой тащил служителя за рукав. Гран прижал фонарь к груди.

— Ваши люди, — сказал Терен. — Пусть остановят.

— Они возвращают деньги.

— Тогда вы останетесь здесь.

Но толпа обогнула шатёр сразу с двух сторон. Кто-то увидел Грана и закричал. Мальчишка нырнул под телегу, служитель заслонил хозяина, Рада схватила ящик. На несколько ударов сердца между Тереном и янтарным светом оказалось пять чужих спин.

Терен пробился к телеге. Грана рядом не было.

Он увидел серый кафтан у соседнего ряда, затем кольца блеснули над бочками. Гран бежал не к воротам рынка, где его остановила бы стража, а к складам разобранных домов. Фонарь качался в его руке, и пламя не дрожало.

— Стой! — крикнул Терен.

Гран оглянулся.

В этот миг между ними проехала длинная платформа с колёсной осью. Десяток рабочих катил её к северной сборочной площади, налегая на рычаги. Ковчеги готовились к осеннему ходу: город снимал ставни, нумеровал балки, проверял колёса и каждый день становился чуть менее похож на место, которое намерено остаться.

Когда платформа прошла, серого кафтана уже не было.

Терен добежал до складов. Три прохода, шесть открытых дверей, лестница на крышу. Он выбрал средний проход по мокрым следам, но следы принадлежали грузчику в деревянных башмаках. У задней стены нашёлся выход на Канатную улицу. Дальше шли сотни людей, повозок и разобранных фасадов.

Рада догнала его, тяжело дыша.

— Стражу послала к воротам. Хотя он, скорее всего, не выйдет.

— Не выйдет.

— Ты ранен?

Терен ощупал плечо. Кафтан порвался, кожа саднила, кость была цела.

— Нет.

— Тогда признай, что мы только что видели.

— Фонарь с неустановленным источником света.

— Он стал ярче, когда Гран отказался отвечать.

— Он мог нажать пружину.

— Чем? Обе руки были видны.

— Кольцом. Ногой. Голосом. Мог быть второй человек под телегой — клин сам не выкатывается.

— И второй человек устроил так, чтобы сухой фитиль светился под водой?

Терен посмотрел назад. Над шатром колыхалась вывеска с обещанием северного света. Под ней люди получали свои монеты, пересчитывали их и расходились. Поддельное чудо было разобрано до последней трубки. Настоящее — если он соглашался назвать его настоящим — ушло в руке мошенника, который боялся не изъятия, а объяснения.

— Мы не знаем, что видели, — сказал он.

— Поэтому и проверяем.

— Проверяем предмет. Предмета нет.

— Есть человек.

— Который лжёт.

— О поддельном фонаре он лгал без запинки. О владельце этого предпочёл молчать.

Терен достал восковую дощечку. На ней были записаны состав белой крупки, устройство двойного дна, имя Грана и решение о закрытии. Ни одной строки о янтарном огне.

Он перевернул дощечку и написал на обороте: «Старый шестигранный фонарь. Девять рисок. Горит без видимого топлива, под водой, без нагрева. Свет усилился после сознательного отказа владельца сведений отвечать на вопрос об устройстве».

Последние слова он стёр большим пальцем. Написал снова: «после вопроса».

Рада прочла через плечо.

— Боишься записать связь?

— Связь надо повторить.

— Для этого нужен фонарь.

— Для этого нужен Гран.

С рынка донёсся звон часового колокола. Через шесть недель этот колокол должны были снять с башни, уложить в войлок и перевезти вместе с северным кварталом. До первого заморозка город обязан был уйти с нынешнего места. У проверочной палаты имелся длинный список: фальшивые облегчители колёс, верёвки якобы небывалой прочности, мази от страха перед провалами. Терен рассчитывал закончить с «Белой искрой» до обеда и перейти к складу осей.

Вместо этого у него был сбежавший мошенник и свет, который словно питался отказом назвать правду.

— В цех? — спросила Рада.

Терен взглянул на девять рисок, нарисованных им рядом с записью. Девять кварталов. Это могло быть совпадением, украшением, меткой литейщика. В Ковчегах девятку ставили на всём: на городских печатях, на мерах зерна, на свадебных лентах. Но Гран испугался не служебного знака и не суда. Он испугался вопроса.

— Сначала закончим здесь, — сказал Терен. — Опишем изъятое. Возьмём имена всех работников. Узнаем, кто нанял телегу.

— А потом?

— Потом спросим цех, почему на чужом фонаре девять огней.

Они вернулись к шатру. Белая крупка в разобранном двойном дне уже тускнела, потому что Рада перекрыла воздух. Люди видели её, понимали устройство и всё равно задерживались перед уходом, словно надеялись, что объяснённый свет в последний миг совершит хоть что-нибудь невозможное.

Терен закрыл железную коробочку крышкой.

Белое сияние исчезло сразу.

На обороте восковой дощечки девять нацарапанных рисок ещё долго казались ему светлыми.

Глава 2. Город на девяти колёсах

Утром северный квартал подняли на домкратах, и весь дом Терена накренился к востоку.

Чашка медленно поехала по столу. Терен поймал её у края, допил холодный чай и поставил в мойку, где вода уже стояла косым блестящим треугольником. За стеной соседка бранила подъёмщиков. С улицы ей отвечали, что дом не накренился, а всего лишь вспоминает дорогу.

Ковчеги вспоминали дорогу каждую осень. Сначала снимали тяжёлые ворота и ставни, потом связывали печные трубы железными поясами, опускали мостки между домами. Под улицами открывали люки, куда весной никто не заглядывал, и смазывали оси так щедро, что весь город пах салом, дёгтем и мокрым железом. Через шесть недель девять кварталов должны были сойти со своих каменных пятаков и двинуться к новой зимней стоянке.

Терен вышел на крыльцо в тот момент, когда бригадир велел опустить левый домкрат на два зубца.

Дом вздохнул брёвнами и вернулся почти на место.

— Почти считается? — спросил Терен.

Бригадир Орса сняла рукавицу зубами. На её лбу была проведена синяя черта — знак людей, работавших под поднятыми зданиями.

— До полудня считается. После полудня выставим по уровню.

— А ночью?

— Ночью ты спишь, а не катаешь по столу чашки.

— Сегодня не спал.

— Это не дом виноват.

Орса снова натянула рукавицу и крикнула рабочим, чтобы ставили страховочные клетки. Под домом виднелись три огромных колеса: два с внешней стороны и одно ближе к середине квартальной платформы. Самих платформ было девять, по одной на квартал, но дети называли Ковчеги городом на девяти колёсах. Взрослые не исправляли. Настоящее число колёс менялось после каждого перехода, а девять оставалось числом понятным и удобным.