Небесный Технарь 2

— Капитан ведь обещал прибавку. Ты правда думаешь, он отдаст ее, а не найдет новый вычет?

— Добавят. Потом начнет вычитать за каждый целый предмет и каждую нить, которая сама не порвалась.

Сеня быстро прикинул что-то по пальцам, как, наверное, считал и у закладчика.

— Что на шаланде уж точно не утащить и не записать нам в расходы?

— На этой шаланде? Чужая жадность и пара хороших заплат.

Сеня засмеялся тише, чем раньше. Потом наклонился ко мне.

— Ты ведь не только за серебром пошел.

Цилиндр под рубахой лежал холодной полоской у ребер. Вопрос попал точно туда же.

— За серебром тоже. С этой смены хотя бы есть что отложить, а до тысячи мне еще далеко.

— Что еще ты искал? Я весь рейс замечал, как ты поглядывал на корму.

Я замялся. Рядом, у мокрого кувшина, устроился писарь; за спиной переговаривались матросы. Любой мог услышать. По обрывкам памяти я знал, как Закир боялся потерять цилиндр. Прятал тщательно. Стоило поберечь его тайну.

Ладонью я показал вниз, к корме.

— У старых механизмов бывают места, куда на большом корабле тебя не подпустят. А на маленьком судне иногда достаточно дождаться, пока все устанут.

Сеня посмотрел в сторону кормы, побледнел и опустил руку к пустому месту на поясе, где должна была быть лампа.

— Ты собираешься спускаться к кормовому двигателю? Он ведь тянет все судно?

— Хочу только осмотреть кожух снаружи и понять, откуда идет неровный стук. Крышку с пломбой не трону.

Сеня оглянулся, будто старшой мог услышать это через палубу.

— Старшой поймает, весь трюм заставит отмыть. До самой обшивки.

— Сперва он спросит, зачем мы полезли к корме. Отмывать будем потом.

Сеня посмотрел на меня так, будто я предложил прыгнуть за борт добровольно.

— И от угрозы со щеткой я должен успокоиться?

— Нет, но хоть знаю, что нас ждет, если он поймает.

Сеня потер лицо ладонью. На мокрой коже остался след соли.

— Штука Закира?

Я молча прижал ладонь к рубахе. Он видел этот жест еще на «Пронзающем», когда принес мне вещи Закира. После разговора на лестнице у трактира ему уже было известно, кто смотрел тогда на сверток. Сеня замечал больше, чем показывал при старших; сейчас он спросил прямо о том, ради чего я собирался лезть вниз.

— Там хоть что-нибудь изменилось? Ты что-то почувствовал? — прошептал он.

— Никакой перемены. Цилиндр холодный, двигатель все так же пропускает каждый четвертый удар.

Сеня сглотнул, будто испугался собственной мысли.

— А если заработает... ты Закира вспомнишь? Как он раньше был?

Холод под рубахой стал вдруг тяжелее. Ветер дернул край куртки. За бортом туман на миг разошелся, показал далеко внизу темные уступы и снова сомкнулся.

Я прижал цилиндр под рубахой ладонью.

— Я помню только обрывки. Все, что мог, рассказал тебе у трактира. Что получится от этой вещи, не знаю. Но Закир ее прятал. Значит, считал важной.

Сеня кивнул, вынул порезанную рукавицу из-под мышки и долго разглаживал ее на колене.

— Если вспомнишь о Закире еще что-нибудь, расскажи мне первым. Не хочу узнать от кого-то другого.

— Обязательно. Ты первым узнаешь, если в голове появится хоть что-то.

— Я по привычке все жду, что он... — Сеня поднял глаза на мое лицо и умолк.

Я подвинулся, освобождая ему место у ящика. Он остался рядом. От этого было и легче, и стыднее за прежнее молчание. Теперь я знал, что он ждет ответа, и хотел суметь ответить честно.

Подходящий момент пришел поздно.

После выпивки люди расслабились, заговорили громче. Большинство еще уверенно держалось на ногах, но на снасти поглядывали реже. Я видел такую беспечность после тяжелой смены, когда самое трудное уже позади. Роган уснул у ящика с корзинами. Второй красноносый спорил с писарем о том, сколько угрей он лично удержал взглядом. Капитан ругался с рулевым, потому что встречный ветер задерживал возвращение с дорогим уловом. Старшой ушел к носу проверить уложенную сеть и прихватил с собой обоих барабанщиков.

Кормовой двигатель работал под палубой с перебоями.

Звук шел глухо, слабее, чем на выходе из порта. Теперь ход стал ровнее, и провал на каждом четвертом ударе слышался особенно чисто. Три толчка, короткая пустота, четвертый удар чуть ниже по звуку. Потом снова. Если прислушаться, можно было поймать еще один след. После провала где-то внутри кожуха вспухал слабый звон, будто тонкая пластина получала лишнюю дрожь и терялась в собственном креплении.

Плохой звук. Полезный звук.

Я поднялся, взял пустое ведро и моток грязной тряпки.

— Куда ты собрался с пустым ведром? Ты же не знаешь, где течет. Что собираешься искать? — Сеня сразу сел прямее.

— Проверить, откуда течет возле кормового ящика.

Сеня прищурился, не очень-то веря.

— Там течет везде, Кир. Если искать одну течь, придется начать с кормы и закончить у мачты.

— Вот поэтому иду с ведром. Если течет везде, хоть выясню, где вытирать.

Он поднялся следом.

— Раз там течет везде, тебе одному ведра не хватит. Я тоже пойду, а на месте разберемся.

Спуск под палубу нашелся за низким люком возле кормовой стойки. Днем я видел, как туда нырял рулевой мальчишка с масленкой. Люк держался на двух петлях и ржавом крючке. На богатом судне такой вход закрыли бы ключом, печатью и человеком с плохим настроением. На «Седой Сети» расчет был проще. В здравом уме к кормовому узлу лезли только по приказу.

Здравый ум остался наверху, рядом с мокрым кувшином.

Люк открылся со скрипом. Вниз пахнуло старым маслом, теплой солью, кислой плесенью и горелой химией. Я поставил ведро с тряпкой у люка и начал спускаться. Лестница оказалась такой узкой, что сумка с огнерезом зацепилась за край. Пришлось вернуться на верхнюю ступеньку, тихо выругаться, развязать ремень сумки на поясе и передать ее Сене.

— Держи. Если кто спросит, скажешь, что я полез за тряпкой.

— А огнерез зачем брать, если ищешь только тряпку? Сумка-то полная.

Сеня надел ремень сумки через плечо и прижал ее к животу, прикрывая локтем от чужих взглядов.

— Очень важная тряпка. Ей придется вытереть целый кормовой ящик.

— Кир, если тебя увидят с огнерезом, отговорка про тряпку сразу развалится.

Я уже спускался в люк и не обернулся.

— Знаю. Кашляй погромче, если услышишь шаги старшого.

Под палубой «Седая Сеть» казалась еще старше. Сверху ее спасали ветер, туман и расстояние. Внизу все лежало голым счетом. Ребра корпуса были с разными накладками. В одном месте железная полоса прижимала дерево через кожаную прокладку. В другом смола выступила черной каплей и застыла на старой заплате. Жилы к подъемным плитам шли вдоль борта в жесткой оплетке, местами перевязанной сухожильным шнуром. На полу стояла тонкая масляная вода. Каждый удар винта отдавал в доски короткой дрожью.

Масочный узел нашелся ближе к корме.

Небольшой короб, всего в половину моего роста, сидел в железной раме под защитным кожухом из темного металла. На кожухе тянулись мутные линии, стертые рабочие метки вместо красивых рунных рисунков с корабельных панелей. Сквозь узкую щель внутри дергался свет. Грязная желтовато-серая дрожь шла прожилками, вспыхивала на трех ударах винта и тухла на четвертом. Потом снова.

К коробу явно разрешали подходить только своим. Теплый кожух с потемневшими пальцевыми следами у края. Сколотый воск на старой метке. Шнур поперек стыка крышки, завязанный и опечатанный. От масла он потемнел, но закрытую крышку по-прежнему нельзя было снять незаметно.

— Только не вскрывай, — выдохнул Сеня сверху.

— Я и не собирался.

На самом деле хотелось открыть. Заглянуть внутрь, найти слабое место, понять, почему проваливается четвертый удар, и наладить ход хотя бы на одну смену. Я вспомнил Рагнину оправку, свой неверный зазор и молчаливый взгляд Мирона после признания. Затем посмотрел на пломбу. Руки оставил при себе. На заводе самовольный ремонт чужого станка тоже редко заканчивался благодарностью. Здесь станок еще и висел над пустотой.

Цилиндр Закира я достал медленно.

В ладони он выглядел совсем маленьким рядом с коробом. Гладкий металл, тонкая резьба, чужие знаки у края. На вид обычная тяжелая трубка. Света от нее не было, знаков я прочесть не мог. Закир сберег эту вещь в своей тесноте, а я теперь, рискуя наказанием, пытался понять, что он считал таким важным.

Сначала я поднес цилиндр к теплой стороне кожуха, туда, где свет изнутри бил чаще. Ничего.

Дыхание само остановилось. Пальцы прижали металл сильнее. Кожух под ладонью вибрировал. Внутри узла что-то сухо щелкнуло, потом винт снова провалился на четвертом ударе. Цилиндр остался холодным.

Ниже, у оплетенной жилы, по металлу шел слабый звон. Я поднес цилиндр и дождался очередных трех светлых толчков. Он остался холодным. У стыка рамы и короба попробовал с другой стороны: там виднелась тонкая кромка кожуха. Потом удержал цилиндр перед щелью, прямо в полосе серого света, чтобы между ним и источником хотя бы в одном месте не было сплошного металла. Чужие знаки остались темными.

Пять дыханий. Десять. Двадцать.

Шаланда качнулась. Сверху кто-то глухо выругался, потом засмеялся. За бортом закричал падальщик. Внизу старый узел продолжал работать с перебоями. Сквозь доски шла неровная дрожь винта. Я ждал хоть слабого тепла в ладони, но так и не дождался.

Вот и вся проверка.

Я убрал цилиндр от кожуха, но ладонь еще несколько секунд держала его перед собой. Хотелось злиться на вещь, на Закира, на старую шаланду, на весь этот мир, где даже уличный фонарь имеет хозяина, а нужный источник либо слишком слабый, либо слишком закрытый, либо стоит столько, что за него можно купить человека вместе с его будущими переломами.

Долго злиться сил не было. Я расправил больную спину, пошевелил пальцами в мокрых рукавицах и снова посмотрел на короб.

Этот узел и собственный винт крутил с перебоями. Может, для цилиндра просто не хватало силы — все равно что пытаться запустить большой пресс от ручного точила. Или мешал неровный ход: три светлых толчка, провал. Причины я не знал. Мог сказать только одно: здесь, при таком расстоянии, отклика не получилось.

— Получилось что-нибудь? Он опять остался холодным? — Сеня шептал едва слышно.

— Никакого отклика. Ни тепла, ни света.

Сеня подался ближе, стараясь разглядеть цилиндр в темноте.

— Даже возле светлой щели он не отозвался?

— Ни одного толчка. Остался таким же холодным, как до проверки.

Он спустился на две ступени ниже. В темноте его глаза блестели от света узла.

— Может, еще ближе? Вплотную к щели? Вдруг рядом с этой дрожью он хоть что-нибудь покажет?

— Дальше была бы крышка и пломба. Их не трогаем, пока старшой не разрешит.

Сеня сглотнул.

— Ладно. Хорошо, что старшой этого не увидел. Я еще не готов отмывать весь трюм.

В этом «хорошо» сидело больше облегчения, чем сочувствия. Я не обиделся. На его месте радовался бы так же. Человек с заложенной лампой и порезанной рукавицей имел полное право не хотеть, чтобы друг стал мокрым пятном внутри кормового двигателя.

Я вернул цилиндр под рубаху. Холодный край лег к ребрам, твердый и тяжелый. На эту проверку я надеялся, а получил тот же результат. Уличный фонарь. Закрытые корабельные кожухи. Старая шаланда. Нигде не удалось повторить первую проекцию.

Попробую найти источник сильнее, с более ровным ходом.

Выбравшись наверх, я взял оставленное у люка ведро с тряпкой. Для приличия действительно вытер потекшую смолу у кормового ящика. Она размягчилась возле теплой трубы; липкая нить свисала как раз над оплетенной жилой. Тряпка сразу почернела. Теперь я хотя бы мог показать, что сделал. Любой старший быстро замечает, когда работник долго пропадал, а предъявить ему нечего.

Старшой заметил нас сразу.

Он стоял у правой стрелы, держа в руке кусок сухожильного шнура. Глаз у него был прищурен. Плохой знак. Хороший старшой видит не только сеть. Он видит, кто слишком долго отсутствовал рядом с тем местом, где люди обычно не любят задерживаться.

Старшой кивнул на тряпку.

— Что нашел у кормового ящика? Смола дальше попала на жилу или только у самого стыка?

Я показал тряпку.

— Смолу продавило у ящика. Затер, чтобы не капало на жилу.

Старшой взял тряпку, понюхал, посмотрел на меня, потом на Сеню.

— Оплетка чистая? Смола на нее не попала?

— Оплетка сухая, смола жилу не задела.

Старшой перевел прищуренный глаз с меня на Сеню и обратно.

— К пломбе не прикасался? К самому кожуху подходил?

Сеня замер. У меня внутри тоже что-то встало на стопор.

Глава 4

— Проверил снаружи, — сказал я. — Шнур и крышка остались на месте.

Старшой долго смотрел на мои руки, потом перевел взгляд к люку. Я ждал следующего вопроса. Ему предстояло довести эту шаланду до порта; после такой проверки новичка стоило перепроверить еще и кожух.

— Худой, узел старый. От него и винт, и плиты. Пока сбоит, держимся, молимся, масло доливаем. Заглохнет — вниз пойдем. Мы знаем, куда лезть. Ты со своими умными глазами пока только спрашивай.

— Сперва спрошу. Без вас к кормовому узлу больше не подойду.

Старшой глянул на меня, явно не купившись ни на слово.

— Плохо понял, но жить можно. До порта один к корме не спускайся.

Он бросил мне сухожильный шнур.

— Раз уж ноги сами носят, проверь страховки у носового ящика. Там безопаснее для твоей головы.

Наказание вышло мягким. Или награда грубой. В любом случае спорить я не стал. Сеня выдохнул только у носа, где нас снова встретили мокрые поплавки, старые узлы и нормальная, честная работа, не связанная с тайной мертвого юнги.

Ночь на обратном курсе прошла длинно.

Спать не получалось. Палуба дрожала под боком, ветер заходил под ворот, руки горели от соли и веревок. Сеня уснул у ящика, прижимая к груди испорченную рукавицу Неры и сумку с моим огнерезом. Несколько раз он дергался во сне, будто снова бросал петлю на ската. Старшой сидел у правой стрелы почти до рассвета. Капитан дремал на мостике с открытыми глазами. Писарь то считал отметки, то прятал доску под куртку, то снова доставал.

К утру в тумане показались Семь Причалов. Я разбудил Сеню, взял у него сумку с огнерезом и закрепил ремень на поясе, пока палубу не заняли швартовами.

Сначала показались нижние балки. Черные, мокрые, с висящими на них фонарями и людьми, которые уже успели начать день с ругани. Потом проступили фермы, грузовые платформы, боковые лапы причалов, лес мачт и парусов. Порт шумел все громче по мере приближения, и я уже различал знакомые звуки. Скрип блоков, крики грузчиков, глухие удары бочек, колокольцы мелких судов, кашель двигателей, лай портовой мелочи, звон цепей. После сырой Низины этот шум почти грел. В нем имелись стены, лавки и люди, которым можно предъявить счет.

«Седая Сеть» подошла к нижнему шестому причалу боком, осторожно. Рулевой подправлял ход малыми поворотами: с тяжелым уловом шаланду заметно тянуло вперед. Запах стоял на весь борт. Рыбу и угрей засыпали солью, стараясь сохранить до выгрузки, но из щелей корзин уже сочилась мутная жижа. Падальщики кружили за кормой, пока один получил от Рогана мокрым грузком по крылу и с воплем ушел выше.

Швартовка заняла больше времени, чем хотелось капитану. Правый барабан с нашим полиспастом мешал убрать часть снасти. Старшой не дал его снять до полной остановки. Капитан ругался. Старшой молчал. В итоге победило молчание человека, который знает, где еще может дернуть.

Когда трап лег на причал, на палубу поднялся портовый приемщик с весовой доской. За ним пришли двое артельщиков с крюками и мальчишка с ведром для слизи. Артельщики сразу взялись разгружать улов. Корзины пошли на весовую. Скаты легли на носилки. Кувшины со светящейся слизью приняли отдельно и сразу закрыли мокрой тканью. Писарь шаланды стоял рядом с приемщиком и сторожил каждую отметку так, будто защищал не улов, а собственную кожу.

Временные руки держали у борта до расчета.

Это правило мне не понравилось, но я оценил его честность. Пока деньги не выданы, ты еще часть судна. После выдачи становишься человеком, которому можно велеть уйти и забыть дорогу назад, если капитан решит, что ты слишком дорого обошелся.

Сеня переминался с ноги на ногу.

— Сейчас будет считать, сколько можно снять с нашей доли.

— Уже считает. До расчета он молчал, а теперь раскладывает монеты, будто заранее знает каждый вычет.

Капитан действительно считал медленно. Перед ним лежали три кучки монет и одна отдельная, слишком маленькая для моей надежды. Писарь держал доску. Старшой стоял рядом, скрестив руки на груди. Роган и второй красноносый делали вид, что не слушают.

— Полный выход, — начал капитан. — Двенадцать серебра каждому временному. Еда на борту. Сон где нашли. Сеть цела.

Писарь кивнул.

Старшой поднял подбородок в мою сторону.

— Цела потому, что худой освободил блок и придумал, как поднять мешок через грузовую снасть.

— Доски выдержали, стрела не вырвалась. Без моей шаланды вы бы ничего не подняли.

Старшой качнул перекошенным плечом в сторону блока на правой стреле.

— Твою шаланду уже клонило набок. Без худого ты бы сейчас считал не улов, а доски.

Капитан поморщился.

— За самовольный рез ограничителя можно удержать.

Старшой поднял с палубы тот самый срезанный кусок железа. Ржавый, перекошенный, с черной кромкой от огнереза.

— Удержи. Я повешу его тебе на шапку, чтобы порт видел, какая деталь держала твой улов.

Писарь очень внимательно посмотрел в доску. Роган отвернулся к борту. Сеня перестал дышать.

Капитан взял железку, повертел в пальцах, бросил обратно.

— Добавка за сеть. Восемь серебра худому. Четыре Лампочке.

— Скат тоже целым дошел до мешка благодаря их петле. За эту работу добавь к плате, — старшой не двинулся с места.

Капитан прищурился, будто ему предъявили лишний счет.

— Улов уже лежит на моей решетке. Отдельно за ската я не заплачу.

— Худой подал петлю, Сеня ее бросил и не отступил, Роган держал ячею. Ты сам видел.

Старшой сплюнул за борт. Капитан придвинул к себе кучку монет.

— Сеть, палуба и расчет мои. На моем судне я решаю, кому сколько платить.

— А память о том, кто удержал ската, останется у меня. В следующий выход временных сам уговаривай, — сказал старшой.

Капитан посмотрел на старшого так, будто хотел продать его первым же скупщикам. Старшой смотрел обратно спокойно. На малом судне власть капитана держалась штурвалом, платой и правом не взять тебя в следующий рейс. Старшого слушали потому, что он знал снасть и успевал отвести людей от рывка. Сегодня капитану пришлось вспомнить второе.

— Еще четыре худому. Еще четыре Лампочке. И хватит.

Старшой кивнул. Писарь поставил отметку.

В ладонь мне легли двадцать четыре серебряные монеты. Настоящие, холодные, с разным звоном. До свободы еще далеко. Зато после мокрой ночи, порезанного железа и неудачной пробы цилиндра было приятно услышать, как звякает заработанное серебро. Хотелось просто стоять и слушать.

Сеня получил двадцать. Он смотрел на них так, будто в каждой монете уже видел свою лампу.

Капитан ткнул пальцем в мою сторону.

— Малый огонь в следующий раз с собой берешь только если скажу.

— Вы уже зовете меня в следующий выход? Мне сперва огнерез Ургу вернуть.

Капитан оглядел меня, как оценивают дорогой, но неудобный улов.

— Лицо придержи. Такие руки надо беречь, но цену за них пока не вздумай задирать.

— Я спрошу у мастера Урга, сколько стоит не падать.

Старшой снова кашлянул в кулак. Я убрал монеты, поднял с палубы брошенный обрезок ограничителя и сунул его в карман: Ургу покажу, куда потратил огонь. Капитан махнул рукой, прогоняя нас с палубы.

— Сошли. Пока я не пересчитал благодарность.

На причале я слишком сильно уперся в твердую доску и едва не споткнулся. После двух дней качки колени все еще пружинили, пол под сапогами будто уходил в сторону вместе с шумом. Сеня сделал три шага и схватился за стойку фонаря.

— На земле тоже качает.

— Это причал. До земли мы пока не добрались.

Мы оба засмеялись, и смех вдруг сорвался в усталое молчание. На руках липла соль. В волосах сидел туман. Куртка пахла скатом, дымом и чужим пойлом, хотя я его не пил. В животе пусто тянуло. Еда на борту считалась едой только по договору. Тело требовало горячего, сухого и такого, что не пыталось утром выбраться из сети.

Но сначала деньги.

У доковой лестницы Данил снова сидел за узким столом. Рядом стоял человек Марты с ключами. Очередь нижних и поденных тянулась короткая, но нервная. Одни платили корабельную долю молча, другие спорили, третьи пытались объяснить, что капитан им недодал. Данил слушал всех с лицом, которое могло высушить мокрую сеть одним взглядом.

Когда подошла наша очередь, мы положили перед Данилом бирки с разрешением на выход. Он сверил их с книгой, отметил возвращение, вернул нам бирки и поднял глаза.

— Кир. Подработка на промысловой шаланде.

— Полный выход. Двадцать четыре серебра. Двенадцать кораблю.

Монеты было жалко так, что пальцы сами попытались держать их крепче. Пришлось разжать ладонь. Двенадцать серебра легли на стол. Данил пересчитал, сделал отметку, выдал маленькую дощечку с сухим знаком. В прошлый раз такая дощечка казалась насмешкой. Теперь она стала частью дороги. Не радостной, но честной. Если хочу выйти из векселя законно, нельзя начинать с кражи у собственных записей.

Сеня стоял рядом и мял деньги в кулаке.

Данил протянул ладонь, даже не поднимая брови.

— Твоя доля?

Сеня выдохнул.

— Десять с двадцати.

Данил принял монеты.

— На заработанные деньги лампу себе выкупишь?

Сеня дернулся.

— Кто вам про лампу рассказал? Я же не ходил по причалу всем об этом объявлять.

— Пока ты был в рейсе, тут об этом наговорили. А тебя без лампы сразу видно.

Человек Марты с ключами усмехнулся. Сеня покраснел до ушей, но дощечку взял бережно. Нижняя власть часто била. Иногда она просто видела, и от этого становилось не легче.

После расчета мы пошли на Ржавый Базар. По дороге Сеня свернул к закладчику у сушильных арок. Я остался снаружи, потому что такие вещи человек должен забирать сам. Внутри долго спорили. Сначала тихо, потом громче. Потом Сеня вышел с лампой на поясе, без добавки за сеть и с лицом победителя, которого немного обобрали на входе.

— Восемь взял, — буркнул Сеня. — Я на пять думал.

Лампа выглядела хуже, чем раньше. На стекле появилась новая царапина, кожаная дужка была перетянута чужим шнуром.

Сеня погладил ее большим пальцем.

— Теперь снова на поясе. Я весь рейс искал дужку рукой и каждый раз натыкался на пустое место.

— Что с лампой успели сделать, пока она была у закладчика?

Сеня повертел лампу в руках, провел пальцем по свежей царапине.

— Стекло задели. Больше к нему не понесу.

— Правильно. Теперь пусть лампа висит у тебя на поясе, а не у закладчика.

Он улыбнулся уже по-настоящему, расправил плечи. На поясе снова горел маленький огонь. Сеня придерживал знакомую дужку, обходя встречных грузчиков, и поглядывал под навесы, будто выбирал, кому там еще не хватает света. Дальше он шагал увереннее.

У первой горячей лавки мы купили две лепешки, миску густой крупы и кружку воды без масляной пленки. После шаланды еда показалась почти храмовой. Я ел медленно, хотя тело требовало глотать. Горячее пошло в живот, руки перестали дрожать так заметно. Сеня обжег язык, выругался, потом съел все до последней крошки и только после этого вспомнил, что хотел выглядеть достойно.

Я проверил шнур на мешочке, прежде чем убрать его под куртку. Сеня проследил за моими руками.