Родные и близкие

«Безумная радость овладела Алексеем. Весь свой скорбный путь мечтал он убить зверя или птицу. Сколько раз вынимал он пистолет и прицеливался то в сороку, то в сойку, то в зайца и всякий раз с трудом превозмогал желание выстрелить».

Собака скитался по остановке, раз за разом прокручивая внутри себя эти три предложения.

Никто бы не сказал, что было холодно, но Собака зяб, ввинчивая руки в карманы куртки и наклонившись слишком низко. Пофигу, все равно никого нет.

Транспорта тоже нет.

Собака машинально выдернул из кармана левую руку и посмотрел на голое волосатое запястье, на котором не было никаких часов. Значит, часы он тоже утратил. Через дорогу по тротуару прошел какой-то темный мужчина, ровно, но медленно, и Собака, распахнувший было рот в намерении спросить о времени, клацнул зубами и отвернулся.

Пусть будет троллейбус, пусть будет троллейбус. Пусть будет обыкновенный синий минский троллейбус с грохающими дверями и замызганными сиденьями.

Давно хотелось сесть, но скамейку на остановке Собака игнорировал. На скамейках сидят и даже спят бомжи, и пусть сейчас Собака сам от бомжа отличался мало, но эта грязь случайная, вынужденная и своя.

Собака в очередной раз попытался отряхнуть куртку, но пятна крови не отряхиваются, нет. Собака не видел себя в зеркало, но надеялся, что под носом у него таких пятен нет. Он потрогал верхнюю губу – губа и губа, целая, под ноздрями вроде как корка засохшей крови.

«Безумная радость овладела Алексеем». «Безумная радость овладеет мной, – думал Собака, – когда я окажусь у себя дома и наконец-то залезу греться в горячий душ».

«А где я живу?» – спросил себя Собака, осторожно ощупывая голову. Вот тут шишка. И вот тут. Вот тут запеклась кровь, но не больно. Может, не своя?

«Так, давай не отвлекайся.

Где мы с тобой живем, Собака?» Проспект Рокоссовского, невнятная труба со стенами многоэтажек, пересекаемая трамвайными путями. Кинотеатр «Салют», в котором был когда-то давно, еще до ремонта, и мирно спал, мягко соскользнув с сиденья вниз, чуть касаясь пыльными кроссовками чьей-то чужой обуви.

Там теперь, кажется, расстояние между рядами приличное, никому мешать не будешь, если вдруг отключишься и съедешь по сиденью на пол. Такое с Собакой случалось часто, когда он оставался один на один с собой. Такое случилось с ним и сегодня, только в чужом троллейбусе и в чужом районе, в ранее никогда не посещаемой Малиновке.

Собака попытался вспомнить номер троллейбуса, но не смог, поскольку садился на рогатого зверя не сам, сажали друзья, недавно переехавшие в Малиновку жить. Нет, никто не был пьян, разве что самую малость. Просто не обратил внимания. Сел себе и сел, сказали же, что до вокзала.

Силясь вспомнить лица и имена, Собака танцевал по остановке, каждые три секунды вскидывая голову и всматриваясь в темноту слева. Ему чудился вкрадчивый троллейбус.

Сейчас каких-нибудь без пятнадцати пять утра, потому что редкие фонари начали потихонечку таять, а деревья проявились на фоне неба, будто бы вырезанные из него ножницами.

Можно было бы позвонить кому-нибудь, останься у него мобильник. Собака на всякий случай еще раз потрогал карман джинсов. Непривычно пустой, слипшийся. Другой тоже, хотя в другой бы никогда не положил.

Радует, что не отобрали куртку, в ней, в потайном карманчике на едва заметной молнии, лежат хорошо прощупываемые ключи от квартиры.

«В тот день ему опять повезло. В пахучем кусте можжевельника, с которого он обрывал губами сизые, матовые ягоды, увидел он какой-то странный комок палого листа».

Из каких глубин перевернутой памяти лез этот текст и почему, Собака догадаться не мог. Да, это из Бориса Полевого. Собака наклонился и посмотрел на свои ноги. Для полной уверенности слегка потопал изгвазданными кроссовками. Походил. На обезножевшего летчика он никак не тянул.

И кругом все-таки город, а не лес. Темный, стылый, неуютный в любое время суток, но город.

Собака поежился, представив, что было бы и как бы он себя чувствовал, очнись он не на травке под окнами незнакомой пятиэтажки, а в лесу.

В полупустом троллейбусе, не умея держать внимание на нечастых огоньках, плавающих в сырой асфальтовой темноте, Собака вырубился и проснулся летящим в эту самую темноту из плавно удаляющихся дверей троллейбуса – по прямой от него и чуть вверх, когда он мешком с костями брякнулся на асфальт, ударившись задом и потом головой.