Родные и близкие

То, что Рома пошел в милицию, вряд ли удивительно: он умел, но сильно не любил учиться и, родительским настойчивым по поводу института намекам и пожеланиям вопреки, пошел сначала в армию, а потом и в органы. Ему нравилось. Теперь по утрам он открыто пел, поскольку, хоть и сгинули учебники, привычка заполнять утреннее пространство звуком осталась.

Только не нужно думать, что Рома был прямо совсем одуванчиком – он бывал резок и жёсток вплоть до жестокости, но проблема в том, что таким его помнить нам едва ли хочется. Мы помним и понимаем его исключительно утренним, пусть даже и сквозь наши гудящие от недосыпа головы.

Мертвого Рому память минует ради простейшего самосохранения, рассеивая укрытую белым горизонталь нашего брата в лохмотья плохо запомненного сна, такой Роман – без лица, с одними только пожелтевшими руками поверх остановленной груди – из области разве что дурных видений, невсамделишный, плохо придуманный и чужой.

Сейчас уже не важно, что застрелил его спятивший от иррациональной зависти сослуживец, – мы-то знаем, что смерти никакой нет, есть только особый двойной щелчок выключателя, после которого из отдельно взятой жизни теплым соком выходит ее свет – и больше его никогда не бывает, как ни щелкай. Утро беспощадно чернеет, а комната брата сжимается до размеров обувной коробки. Игрушечные стол, стул, шкаф – и кровать, много лет ночующая сама по себе – в переполненной смутными веточками невозможного теперь будущего пустоте.

Петь по утрам мы так и не отважились.

Я видел собаку

Собака не был сейчас настроен возвращаться к себе, но здесь жевательного табака, к сожалению, не продают, здесь не очень уважают даже курительный, а сил терпеть уже не было, слюна выделялась впустую, и Собака посекундно сглатывал, не решаясь плюнуть – мало ли как у них тут с этим.

С местными органами Собаке пока что не довелось столкнуться, чему он был, конечно, рад, но всякой радости бывает предел, особенно когда так остро не хватает терпкого комочка за щекой – порой Собака просто не выдерживал и рассыпался сложносочиненными проклятиями в собственный адрес, горячо ненавидя себя за дурацкую привычку, но всегда вовремя спохватывался – на фоне этой вроде бы справедливой ненависти черной свечкой возникал Славный Парень, и Собака, всякий раз вздрогнув, тут же выпадал в жирный поток благодарностей в адрес Конструктора – хотя Конструктор даже если и помог, то, конечно, косвенно.

Собака славился поразительным умением заранее чуять любую беду – на то он и Собака, чтобы знать наизусть ее дымный запах. Кстати, именно поэтому Собака и не курил – берег нос, за который любой из попрыгунчиков легко расставался с приличными деньгами – никому не хотелось, однажды случайно попалившись на какой-нибудь ерунде, застрять «не дома» на долгие годы.

Собаку брали с собой в рейды – внимательно нюхать каждую ситуацию и сигналить, если вдруг что. Работа хорошая, но нервная, поэтому Собака подсел на табак, о чем после серьезно пожалел – даже в виде жвачки табачок дурно влиял на обоняние. Собака прекрасно понимал, что чует не тем носом, который у него на лице, но перестать бояться потерять нюх никак не мог, не умея не связывать в уме нос физический с носом, скажем так, астральным.

Впрочем, проколов пока не случалось, с репутацией все было в порядке, и Собака мог в который раз с удовольствием облегченно вздохнуть – нос не подвел его и тогда, Славный Парень умер один, сам, не потянув за собой Собаку и всех остальных.

От Славного Парня всегда попахивало дымком, а в тот раз натурально завоняло паленой резиной: «Ребята, все чистое, проверенное, от моего знакомого – бояться нечего, не слушайте вы Собаку!»

Ребята бьющегося в истерике Собаку все же послушали, за что потом не один раз искренне благодарили – его и Конструктора за уникальный Собакин дар, а Собака после смерти Славного Парня употреблял только табак. Которого здесь – какая досада – не продают и, кажется, вообще не знают, зачем он такой нужен.

До ближайшей дырки даже на транспорте час, не меньше, встреча с Креветкой через три часа на Треугольной площади, которая отсюда в пяти минутах – тратить два с половиной часа на добычу какого-то сраного табака ой как не хотелось. И так весь день на ногах – сначала медкомиссия дома, с ней Собака дотянул до последнего, а под вечер вдруг подвернулась работка – на этот раз просто курьером. Работка пахла вполне ничего, а деньги давали на удивление внушительные, так что отказываться Собака не стал, хоть и был выжат и туп от бесконечных блужданий по этажам поликлиники.

Креветку можно было бы ждать в ближайшем кафе с видом на площадь, попивая местный кофе и приводя в порядок организм и мысли, – если бы не табачная жажда. Собаку ощутимо трясло, он не мог сосредоточиться, изо рта пошел едкий запах, на лбу ртутными шариками крупно выступил пот. Сидеть Собака в таком состоянии не мог – он барабанил пальцами по столу, нетерпеливо перебирал ногами, постоянно оглядывался. В общем, конкретно привлекал внимание.

Поэтому Собака заплатил за недопитый кофе и отправился гулять, хотя на прогулку это походило мало – он скорее бежал, чем шел, глубоко засадив руки в карманы штанов и нелепо подскакивая на поворотах. Продавцы в табачных киосках странно на него смотрели и кивали отрицательно, Собака нервничал пока еще внутренне, сдерживаясь из последних сил и не позволяя себе на кого-нибудь сорваться, но никаким дымом не пахло, и, если бы мог, Собака расслабился бы, но не хватало главного в его жизни расслаблятора – жевательного, мать его, табачка.

Время шло, а Собака никак не мог решить, что ему делать.

«Вот же дебил, – думал он, – ну почему нельзя было взять с собой сюда? На что рассчитывал?» Самый близкий, вроде бы соседний по ветке мир очень часто оказывался вдруг невероятно далеким в простейших, казалось бы, мелочах. В одном, как помнил Собака, не знали безопасных бритв, в другом никогда не пользовались рожками для обуви, а в третьем не понимали, что такое лошадь, накрепко привыкнув, что всадник – это тот, который на страусе.

В этой же реальности не было жевательного табака. «Как нарочно, – думал Собака, – как специально. Ну спасибо тебе, дорогой Конструктор, за твой специфический юмор – в этот раз как никогда смешно».

Терпеть уже не получалось – Собака был готов жевать обыкновенный табак, лишь бы не мучиться.

В конце концов Собака не выдержал и запрыгнул в проходящий мимо трамвай. В трамвае на Собаку стали откровенно пялиться – особенно широкий рыжий мужик в рыбацких сапогах. На плечо мужик взгромоздил гигантский грязный коловорот, а между ступней зажал небольшой футляр от неизвестного Собаке музыкального инструмента – футляр, по всей видимости, должен был изображать ящик с рыбой, но получалось у него плохо.

Мужик не унимался и упорно сверлил Собаку глазами, хотя все остальные порастеряли к нему прежний интерес и лениво поутыкались в газеты. Собака начал опасаться, что мужик на сверлении глазами не остановится, а снимет с плеча коловорот и начнет дырявить им Собаку уже взаправду.

– Чего надо? – выдавил Собака, стараясь не отводить взгляд – от мужика душно воняло колбасой с чесноком, но никаких дымных примесей, поэтому Собака позволил себе немного повыпендриваться, чему, конечно, способствовала еще и общая раздраженность, замешанная на абстиненции с легкой примесью усталости.

Мужик вдруг широко заулыбался щербатым ртом, рыжая борода его при этом расползлась в стороны.

– А я смотрю – ты или нет? – Мужик спустил коловорот с плеча на пол и прижал к ноге. – Думаю, или ты, но сильно похудел, или не ты, но тогда так похож на нашего Скрипача, что…

– На кого? – перебил мужика Собака. – На какого скрипача? Я никогда ни на чем не играл, тем более на скрипке, – вы меня явно с кем-то путаете.

– Узнаю брата Скрипача, – засмеялся мужик и полез обниматься.

Тут Собака, едва не раздавленный могучими обнимашками, понял, в чем дело, и в животе у него заворочался холодок. Рыжий мужик случайно напоролся на дубля.

«Случайно», – мысленно покатал на языке неприятное слово Собака.

В этом мире жил некто Скрипач, версией которого в своем мире был Собака. Ну или наоборот. Собака технику безопасности попрыгунчиков всерьез уважал и старался в любом случае аккуратно ей следовать, поэтому сейчас буквально заставил себя так же широко улыбнуться рыжему мужику в ответ и слегка похлопал его необъятную спину ладошками.

– А-а, родной!.. Как там тебя?..

– Неандерталец, – подсказал мужик без всякого недоверия.

– Точно, Неандерталец! Привет, привет, дорогой, а я-то тебя вообще не узнал, так ты поменялся.

– Это я поменялся? – захохотал мужик. – Ты на себя посмотри, засранец!..

В обнимку они вышли из трамвая прямо в какой-то незнакомый Собаке бар. Неандерталец кивнул официантке, и та убрала с одного из столиков табличку «Зарезервировано». На столик тут же отправился пошарпанный футляр, а коловорот внезапный новый знакомец Собаки осторожно прислонил к стене за своим стулом.

– Что-то я не узнаю этот бар, – довольно-таки фальшиво удивился Собака и коротко глянул на часы. «До встречи с Креветкой еще почти два часа, как-нибудь успею, если вовремя отделаюсь…» И Собака недоверчиво посмотрел на Неандертальца. Тот сосредоточенно копался в карманах замызганной куртки. Потом как будто бы очнулся, замедленно уставился на Собаку и просиял.

– Да ты чего, это же «Эшафот», Скрипач, что с тобой? Да ты же первый здесь клиент – я тебя не узнаю прямо. Эй, малышка, карамельного Скрипачу, за мой счет! – крикнул мужик официантке, та вся зарделась, но Собаке улыбнулась, кивнув, и мигом упорхнула в низкий проем справа от стойки. – Мы с тобой, Скрипач, тут столько чудесных часов провели, а ты говоришь… Ты заболел, да?

Собака вспомнил про сегодняшнюю поликлинику и на автомате отвесил уверенный кивок.

– Что-то серьезное, брат? – нахмурился мужик.

Собака так же уверенно отрицательно помотал головой, и Неандерталец снова расцвел улыбкой.

«А ведь он и правда – Неандерталец, – подумал Собака, вспоминая картинку из учебника истории. – Низкий, но крепкий и широкий – это называется „коренастый“, а еще рыжий. Ну просто вылитый тупиковый гоминид с картинки», – улыбнулся Собака.

Неандерталец эту улыбку истолковал по-своему.

– Ну вот, наконец-то отпустило тебя! Узнал же? – Собака, с силой удерживая улыбку, отвесил очередной глубокий кивок. – Сейчас, дорогой, мы с тобой грохнем по кружечке карамельного, – но сначала ты, мне пока нельзя, а потом поедем ко мне.

– Я… – начал было Собака, но Неандерталец неистово закрутил исполинской головой, здорово напоминая Собаке старого рыжего пса из детства, которого сожрали бомжи-корейцы. Сначала, правда, долго мучили, накачивая связанное по ногам животное велосипедным насосом, запихнув насос глубоко в…

Собака вздрогнул и отмахнулся от жуткого воспоминания рукой, и собственная его маленькая фигурка, подглядывающая за трагедией сквозь дырку в заборе, начала потихоньку стаивать.

– Ты мне тут не махай, – рыкнул рыжий мужик, опять на свой лад толкуя судорожное движение Собаки. – Я сказал – поедем, значит – поедем. Мы с тобой сколько лет не виделись?

– Э… Пять? – предположил осторожно Собака, принимая из рук официантки увесистую кружку с темным пивом.

Официантка, разворачиваясь, намеренно пихнула Собаку грудями в лицо, на что тот среагировал рефлекторно, но точно – мазнул ее ладонью по заднице. Неандерталец вдруг залился краской, и улыбка его из перманентно приветливой плавно перетекла в смущенную. Собака не стал оборачиваться, чтобы проследить реакцию официантки, – он принюхивался.

– Да зачем пять? Пять – это много. Три всего, – успокоился вдруг Неандерталец, потух и оплыл.

«Наверное, – подумал Собака, – к таким перепадам его настроения нужно просто привыкнуть, – но тут же одернул себя и обругал: – Ты не Скрипач, не забывайся, это тебе карамельное бьет в голову, сейчас ты придумаешь причину и свалишь, потому что время идет, и пусть за табаком ты уже не успеешь, но встречу с Креветкой пропустить нельзя».

– Ты пей, пей, – устало выдохнул Неандерталец, и Собака вдруг все понял. Рыжий мужик отыгрывал для чьих-то глаз какого-то персонажа, по всей видимости – шумного полупьяного рыбака, а теперь эти глаза остались где-то за стенами «Эшафота», и Неандерталец позволил себе расслабиться. Собака улыбнулся: как до него сразу не дошло – кто ж это ездит на рыбалку с коловоротом в июле?

Он хорошенько приложился к кружке и осмотрелся. Слева от стойки была низенькая сцена, отдаленно смахивающая на эшафот. «А, так вот почему», – кивнул сам себе Собака. На эшафоте громоздился громадный облезлый пень, из которого криво торчал грубо оклеенный серебряной фольгой ненатурально большой топор. Вокруг пня ползали полуголые дамочки, оттирая черными тряпками какие-то сомнительные пятна.

– Сначала дело, – подал голос окончательно раскисший Неандерталец.

– Дело? – Собака отвернулся от сцены и посмотрел поверх футляра на Неандертальца. Тот почти спал – или же так казалось. Голова его тяжко свесилась на плечо, изо рта выскользнула на куртку слюдяная струйка слюны.

Собака начал было привставать, ловя как будто бы очень удачный момент, чтобы смыться, но мужик разлепил веки и взглядом усадил Собаку на место.

– Куда?

– В туалет, – выкрутился Собака и встал в полный рост. – Я сейчас.

– Постой. Я же тебе главного не показал. Одну минуту.

– Так я же сейчас…

– Одну минуту. Всего одну.

– Ладно, – сдался Собака и снова сел.

– Ты знаешь, я так устал от этой работы. Каждый раз новая дурь. Сегодня они меня вообще полным идиотом вырядили. Ну ты сам подумай, какой придурок попрется на подледный лов летом? – Неандерталец потихоньку возвращался в себя. – Ну, да ты понимаешь. А помнишь, как они меня в оперного певца превратили? – Собака непонятно мотнул головой – то ли да, то ли нет, но мужик не обратил на это никакого внимания. – Ходи, говорят, и пой время от времени, как будто тренируешься. Кретины, честное слово.

Собака виновато улыбнулся, как бы намекая, что ему очень-очень надо, и тут Неандерталец встрепенулся и ожил весь.

– Да, прости. Сейчас. – Он подвинул к себе футляр, громко бряцнул замками и медленно поднял крышку, с недоверчивым прищуром заглядывая под нее. – Нормально. Смотри, – и он, хлопнув крышкой, толкнул футляр к Собаке.

Собака развернул футляр к себе и, ухватив крышку двумя пальцами, как можно осторожнее потянул ее вверх. Под крышкой оказалось пухлое гнездо из ваты и сена, в котором уютно спал крохотный чепрачный тапир, жуя во сне мясистые розовые стебли неизвестного Собаке растения.

– Это кто? – изумился Собака.

– Тапир, – ответил Неандерталец и, не сдержавшись, прыснул в кулак.

– Он какой-то маленький. – Собака отхлебнул еще пива и снова посмотрел на тапира.

– Да, уменьшенная копия. Его потом увеличат.

– Зачем?

– Хотел бы я знать. Но мне, конечно, никто никогда не скажет – зачем все это и почему. Взял, передал, получил деньги. Вот и вся моя работа. Ну, и еще пару часов попозорился, да.

– Это очень странно. – Собака рассматривал тапира, забыв про все на свете. «Уменьшили? Но как? И кто? На кого работает этот подозрительный рыжий? Куда я вляпался? И почему я до сих пор ничего не унюхал?»

Собака пошевелил ноздрями, но от тапира пахло неожиданно клубникой. Паника колючими бабочками ползла из желудка Собаки к его горлу.

– А я почти привык, – вздохнул Неандерталец и посмотрел на сцену. Собака с трудом оторвал глаза от тапира и тоже посмотрел на сцену. – Может, они в нем что-то плохое перевозят, мне-то что?

– Что-то плохое? Что именно? – Собака заметно опьянел и с трудом удерживал во внимании нить происходящего.

– Да ничего, это я так.

– Неудачный пример, – сокрушенно покачал головой Собака.

– Неудачный, – согласился рыжий.

На сцене те же самые полуголые девицы ловко монтировали ударную установку. Пня с топором уже не было, на его месте смутно знакомый парень возился с микрофонной стойкой. Собака присмотрелся и обомлел – это был… Славный Парень, без вариантов. Только живой. В его гладко прилизанных гелем волосах застряла какая-то сверкающая штуковина.

– Это кто? – выплюнул Собака, едва-едва ворочая отяжелевшим языком.

– Эти, что ли? – Неандерталец скривился. – Группа «Диадема», хрен бы их взял, педиков несчастных. Они тут уже второй месяц почти каждый вечер выступают.

– А почему педиков? – Собака с нарастающим ужасом смотрел на воскресшего Славного Парня и никак не мог поверить, что это всего лишь дубль. Слишком похож, так не бывает. Одно лицо. И хоть опыт работы с попрыгунчиками подсказывал ему, что бывает еще и не так, Собака чуть не завыл.

– Ну ты посмотри на них. Посмотри на этих, которые барабаны собирают, не замечаешь, что ли? Это же мужики! – Неандерталец несколько раз возмущенно сплюнул на пол, не замечая, как чернявый бармен, перегнувшись через стойку, грозит ему узловатым кулачком.

Собака присмотрелся еще пуще и вдруг словно прозрел: над аппаратурой колдовали широкоплечие, голенастые молодые парни с узкими задницами, по какой-то досадной ошибке облаченные в яркие женские тряпки. Туфли на шпильках сорок пятого размера! Мама!

Собака схватил кружку, опрокинул остатки пива в рот и закашлялся, поперхнувшись. Славный Парень повернулся на кашель и заметил Собаку. Тот попытался привстать и плюхнулся обратно на стул.

Неандерталец крепко спал, гневно похрапывая. Тапир проснулся и обнюхивал малюсеньким хоботком пальцы Собаки, которые тот неосторожно запустил прямо в футляр.

Время понеслось скачками, схлопывая по пути крупные куски самого себя.

Вот только что же ребята в женских шмотках монтировали аппаратуру – и вот они уже стоят на сцене с инструментами и фигачат что-то невыносимо тяжелое, а Славный Парень, в обыкновенных джинсах и клетчатой рубашке, разве что с диадемой в волосах, извивается вокруг стойки и неразборчиво визжит в микрофон.

«Он не изменился», – думает Собака странную мысль и поражается убойной крепости местного пива. Неандерталец, который и не пил вовсе, спит лицом в стол, как мертвецки пьяный, чему Собака почему-то уже не удивляется.

Собака смотрит на Славного Парня и видит тощего черного кадавра со скачущей челюстью, который длинным обугленным пальцем кажет прямо Собаке в лицо.

– Наша следующая песня для тебя, Скрипач! – верещит кадавр и машет Собаке обеими руками. Собака вяло отвечает правой – левая расслабленно ласкает тапира.

Один из парней на шпильках вынимает из-за спины протяжную стрелу смычка и начинает пронзительно возить ею по струнам электрогитары. Славный Парень беснуется с невозможно серьезным лицом, коротко повякивая в микрофон. Время от времени больно взрываются барабаны – Собака чувствует, как вылетают из зубов пломбы, и пытается сплюнуть их на пол, но никаких пломб, конечно, нет.

– Ты можешь не курить? Я очень прошу, – поворачивается Собака к Неандертальцу, но тот не курит, а крепко спит. – Кто тут курит? – мямлит Собака. – Не курите, пожалуйста, я не выношу табачный…

Собака не договаривает, поскольку в этот самый момент уставший от прикосновений тапир больно кусает его за руку.

– Твою мать! – хрипит Собака, падая на пол. Из крошечной ранки на запястье быстрыми толчками выпрыгивает неожиданно ловкая темная кровь.

«Это ловушка! Это была ловушка! – бьется в угасающем мозгу Собаки клейкая жилка. – Ловушка! Ловушка. Ловушка…»

Последним в этой жизни Собака видит лицо Славного Парня, вытянутой луной выплывающее из-за периферии стремительно сужающегося сознания. Удивленно распахнутый рот кадавра сменяется теплой улыбкой, и финальные слабые огоньки в голове Собаки регистрируют вместо угольного лица Славного Парня бесконечно светлый и такой родной лик долгожданного Конструктора.

– Мне… не понравилась… твоя… шутка… – хрипит Собака стремительно твердеющим горлом, а из носа его густо валит плотный седой дым.

Потолок

Позвонил домашний медиум и сказал, что следует опасаться обрушения потолка. но не уточнил, какого именно.

может быть, подумал Собака, он имел в виду, что я достиг определенного потолка в своем развитии и мне следует приостановиться? иначе все мои знания и умения задавят меня или просто напробивают во мне ощутимых и несовместимых с жизнью дыр?

Собака сел в кресло и стал внимательно разглядывать потолок. здесь подвесной. тонкая мембрана какого-нибудь винила, или из чего там делают подвесные потолки. если этот обрушится, если он вообще может именно обрушиться, то разве что укутает, обовьет, изобразит саван, а на этот случай у нас в кармане острый нож. кесарево сечение изнутри внезапной утробы. а! а! и а! и вышел наружу.

нет, речь была об обрушении. значит, может тот, который там, за пленкой. тот, который страшный, щербатый, со ступенькой – строители не отважились за него взяться и выровнять. легче закрыть пленочкой. сделать вид.

пленка неприятно напоминает чей-то бледный живот, такой же податливый, но натянутый. как будто живешь под брюхом невидимой лысой собаки, а лампочки эти круглые, крохотные светильнички, вмонтированные в белесую плоть, – соски.

и вот когда-нибудь псина, под которой проходит вся моя маленькая жизнь, думал Собака, забеременеет. и потолок провиснет под весом маленьких новых собак, а после они посреди ночи, например, с грохотом выкатятся из стены и примутся зябко скулить, а ты, думал Собака, перепуганный, будешь сидеть в одеяле, как в домике, высунув нос и глаза в окошко, и не знать, что делать, как топить этих гигантских щенков, пока они сами не утопили тебя в слюне и прочих скользких отходах жизнедеятельности.

Собака еще раз глянул на потолок и представил себе уродливо отвисшие соски-светильники, в которые неприятно врезаешься головой, а они обливают тебя терпким, молочным светом.

тьфу, плюнул Собака не совсем фигурально и попал себе на штаны. расстроился. подумал о салфетках и о том, что никаких салфеток дома нет. есть туалетная бумага. но за ней нужно идти в туалет, а это долго и вставать из кресла утомительно и как-то даже дождливо – так ты выходишь из дома в октябре, поленившись взять зонт, стоишь на остановке, с которой для ремонта сняли крышу, в тебя со всех сторон, думал Собака, бодается дождище, а куртка у тебя совсем говно, ветровка, промокла сразу же, а в ней телефон, который приходится прикрывать рукой – и хочется проверить, а нельзя, потому что…

тут Собака случайно вытер плевок ладонью и потому выпал из развернутой метафоры, неловко споткнувшись умом и чувствуя, как обидно клацнула этого самого ума челюсть.

черт с ним, с подвесным. никакое не брюхо.

по потолку, как будто бы назло, с медицинским хрустом прокатилось нехорошо похожее на гигантскую блоху насекомое. Собака представил, как сейчас из стены высунется белая голая лапа и почешет потолок.

нет, нет, помотал головой Собака, я рассредоточился, это не дело. ситуация серьезная – потенциальное обрушение. тоже своего рода беременность и потом роды. родится беда. возможно. а возможно, и нет.

кто он такой вообще, этот медиум? – подумал Собака, но тут же убоялся собственного сомнения.

всякая плоть – трава, не совсем ясно напомнил он себе о чем-то из прошлого, очертания чего уже почти стерлись, и вывалился из кресла на ковер. кресло было живое, напоминало чрезмерную желтую грушу и любило отнюдь не всех в этом доме. Собаку так точно нет.

на ковре, под которым струился на месте косыми плитками ламината пол, было хорошо и уютно. ковер тоже был чьим-то брюхом, какой-то другой собаки, навсегда в жесте окончательного доверия оставшейся лежать на спине с открытым всем ветрам брюхом.

Собака, насколько мог, обнял пол и блаженно застыл.

но вдруг затылок Собаки в приступе кромешного ужаса пошел складками: а ведь пол – это же чей-то потолок!

внизу кто-то, закрепляя истинность догадки, приглушенно чихнул. потом еще раз, но уже в другом месте. и контрольный, где-то совсем далеко, может, на кухне, в реальность которой Собака не очень и верил.

ужас прокатился по телу Собаки от затылка до поясницы, после устал и перестал быть ужасом, трансформировавшись в привычную тревогу. так, привычно тревожась, Собака не заметил, как уснул.

во сне он был человеком из другой жизни, который ехал куда-то в хрупком вагоне метро, а вагон катился на цыпочках по высокому, очень высокому мосту из тонких металлических веточек, у вагона не было крыши, и в небе аскетичного осеннего цвета Собака наблюдал крохотный, сделанный из стекла и света самолетик.

за самолетиком делился надвое напухающий белым след.

неба становилось все меньше, белого следа – все больше, а на стекле в дверях вагона серые буквы складывались в устойчивое наставление: «не опасаться».

Собака подумал чуть-чуть и весело кивнул, согласившись.

О настоящем «Ч»