Полная версия
Громов: Хозяин теней – 9. Часть 1
– Это… – я коснулся горла.
– Да.
Чтоб…
– Татьяне не рассказывайте, ладно, – я потер шею. Как-то вот одно дело ощущать, что едва не умер, и совсем другое – услышать это от целителя.
Ощущения – дело субъективное.
Неприятное.
Но основное я понял. Снова Гильдия целителей. Ах да… чуть не забыл.
– Николай Степанович, – я потрогал шею. – Скажите, а Игнат Илларионович Бестюжин вам случайно не знаком?
Глава 4
ПЕРВЫЙ РАЗ В РОССИИ
ВСЮ ПРАВДУ СКАЖУ
Многолетняя практика. Строго-научное ГАДАНИЕ по древне-библейским книгам и планетам. Определяю все, что каждого интересует и что каждому дорого и мило в жизни. Указыв. счастлив. дни для каждого дела. Даю советы. Прием ежедн., кроме воскресений, от 12 ч. до 8 ч. веч. Вход 1 руб. Усачев пер., д.3, кв.4. (2-й дом от угла Садовой).
Московские вестиКазалось бы, вот оно.
Имя названо.
Злодей выявлен, пусть лично мы пока и не знакомы. Дело за малым – свершить правосудие. Ну или хотя бы арестовать.
Вот только…
Доверия к тому, кто назвал это имя, у меня нет. А потому с правосудием лично я бы погодил. С папенькой вполне может оказаться, что этот самый Бестюжин вообще не при делах, просто не повезло человеку рядом оказаться.
А если и при делах, то где доказательства? За что его арестовывать? И что предъявлять?
– Бестюжин… – протянул Николай Степанович и встал. – А ведь… всё-таки он, выходит, если и вы…
– И я? А кто ещё?
Обидно, честное слово.
Играешь. Выясняешь важную информацию, а оказывается, что она не так и важна. В смысле, что они это тоже знают.
– Час тому Алексей Михайлович о нём спрашивал. Не знаком ли. Что могу сказать о нём. Я, признаться, как-то и не поверил. И сейчас не верю.
Алексей Михайлович, значит?
– Лежать, – рявкнул Николай Степанович, и я послушно вытянулся в кровати. – Вы, Савелий, кажется, не поняли. Вы едва не погибли. К тому моменту, как я вас нашёл, вы не дышали. И я не знаю, как долго вы не дышали. И на мою силу отозвались не сразу. И потому я не могу обещать, что всё вот это…
Он взмахнул руками, что было бы смешно, если бы речь шла не обо мне.
– Пройдёт без последствий. А проявиться они могут далеко не сразу. Мне бы не хотелось оказаться в ситуации, когда ваше сердце вдруг остановится от небольшой, но в вашем положении избыточной, нагрузки. Или случится инсульт…
– Мне бы тоже не хотелось, – сердце я потёр и невольно прислушался.
Бьётся.
И вроде бы останавливаться не планирует. Но Николя прав.
Целитель кивнул и произнёс куда спокойней.
– Хорошо, что мы поняли друг друга. Савелий, это и вправду очень серьёзно. И вы будете лежать здесь, в этой палате. И ждать, когда Алексей Михайлович или Карп Евстратович, или Шувалов… или ещё кто-нибудь не появится…
– Вот Шувалова бы особенно хотелось, – я потёр грудь. – Можно не самого старшего, но того, кто в проклятьях разбирается. И… передайте Алексею Михайловичу, что не стоит верить тому, кто назвал это имя.
– Передам, но… – Николай Степанович, кажется, в моё благоразумие не поверил. Снова потянулся к рукам, сдавил, замолчал, прислушиваясь к пульсу. Теперь его сила вливалась тончайшими ручейками, растворяясь в теле.
– Но? – поинтересовался я, когда молчание стало напрягать. Вот когда врач молчит с таким выражением лица, как сейчас, поневоле в голову всякое лезет.
– Всё неплохо. В любом ином случае я бы сказал, что держать вас в больнице нет смысла, но…
– Да понял я! Лежу. Лечусь. Ни во что не лезу. Что не так с Бестюжиным.
– Только то, что если это и вправду он, то смысла в имени немного.
– Почему?
– Бестюжин болен. И болен смертельно. Да, с целителями такое тоже бывает. Несколько лет он боролся и… скажем так, в его случае это очень много. Однако некоторые болезни не поддаются излечению. И насколько я знаю, осталось ему не так и много. Во всяком случае, мой отец упоминал, что речь уже не о месяцах…
Вот же ж.
Обидно, да…
Тогда вообще какой во всём смысл? Если болен? Если умирает? Чтоб…
– Лежи, – повторил Николя устало. – Им уже занимаются. Он или нет, это проверят.
Без меня. Что логично.
Не та я фигура.
– Бестюжин – не твоя забота. Карп Евстратович, думаю, расскажет… у него, как я понял, на тебя большие планы.
Прям даже не знаю, радоваться ли этому или нет.
– А потому он тоже огорчится, если ты не доживёшь до их воплощения. Хотя… – Николя улыбнулся. – Планы на тебя есть у многих.
В пору гордится собой, замечательным.
– А Шувалову я позвоню.
Только Шувалов наверняка занят.
У него книга.
Обряд.
И Лавра.
И ещё этот Бестюжин, про которого, как я начинаю думать, папенька сказал, чтобы нам было чем заняться помимо моего спасения. Но Шувалова тоже привлекут.
– Не спешите, – я всё-таки сел. Ощущения смешанные, но в целом неплохо. Проклятье вело себя прилично, ощущаясь на самой грани. Нет, исчезнуть не исчезло, но и мешать не мешало. – Я не умру ни сегодня, ни завтра.
– Савелий… – и взгляд, полный укоризны.
– Да не собираюсь я уходить!
Клиническая смерть, она заставляет задуматься над вопросами здоровья.
– И лежать буду. Или сидеть. Просто уже всю спину отлежал. Сейчас на бок перевернусь и дальше буду. Я о другом. С проклятьем можно не спешить. Оно меня не тронет. Я им нужен.
Очень нужен.
Настолько, что папенька рискнул выйти из тени. Чтоб ему пусто было… но о нём не здесь.
– Они хотят, чтобы я кое-что пронёс на выставку. Для этого и заморочились. С проклятьем, с игрой этой вот, с менталистом, которого рискнули вывести. О нём же никто не знал вообще.
Как и о папеньке.
– А само проклятье, как я понимаю, скорее маяк, который позволил меня переместить.
Душу?
Суть?
То самое, что перетащила Мора из моего мира в нынешний.
– Мёртвым я буду бесполезен. Так что… терпит. Но Татьяне всё одно не говорите. Ладно?
– Не скажу. А ты…
– Буду лежать. Честно. Но недолго. Пару часов ещё пролежу или даже до утра. Но насовсем в палате не останусь. Надо всё-таки в школу… выставка эта… если состоится.
– Обязательно состоится, – заверил Николя. – Если имя названо верно, то… не важно, умирает Бестюжин или нет, он проживёт достаточно, чтобы принять Исповедь. А от исповедника ничего не скроешь.
И жандармерия получит новые имена.
И не только имена. Тайные лаборатории. Данные об экспериментах… да мало ли, что вытянуть можно. Главное, займёт это их надолго.
На это ли папенька рассчитывал?
– К выставке, я думаю, всё будет окончено.
– Или все решат, что окончено.
Потому что, чую, не всё так однозначно ни с Бестюжиным, ни с папенькой.
– Возможно. Моё дело – проследить, чтобы вы до этой выставки дожили.
– Доживу… а вы идите, Николай Степанович.
Появилась у меня одна презанятная мыслишка. Она и заставила потянуться к теням.
– Савелий?
– Чуется мне, что этот Евгений меня навестит, – я откинулся на подушку и поёрзал. – Хотя бы для того, чтобы проверить, что я жив и вменяем.
А то ведь мало ли.
Такая интрига выстраивается, а пациент кони двинул. Сомневаюсь, что переход в тот мир столь уж безопасен. Это первое. И второе. С папенькой мы побеседовали, но Евгений не знает, чем беседа закончилась. И в целом, именно ему выпала высокая честь со мной контактировать.
А значит, самое время закрепить нашу с ним связь.
– Нет, – я покачал головой, видя как хмурится Николя. – Не стоит. Мало ли, какие у него способности… поэтому вы пойдёте к Татьяне, убедите её, что я жив и помирать не собираюсь. Скажете, что отправили меня в глубокий полезный сон. А сами… сводите её в ресторан, что ли?
– В ресторан?!
– Можно и в кондитерскую. В театр. На ярмарку, в конце концов! Николай Степанович, вы же взрослый человек. Жениться собрались. А даже я знаю, что иногда невест надо куда-то выводить.
– Сейчас?
– А когда? Когда мы мир спасём и заговор раскроем? Это ещё когда будет. Если вообще… и что, ей годы приглашения ждать?
– Савелий, – Николай Степанович поднялся и поглядел с укоризной. – Знаете… с одной стороны вы меня пристыдили, с другой, я осознаю, что вы сейчас просто пытаетесь убрать нас отсюда.
– Не без того, – толку отрицать очевидное. – Менталист не сунется, пока вы тут. Он знает о вас, о Татьяне… спокойно. К ней он не приближался.
Но вот недовольство помолвкой папенька высказал. И подозреваю, не оттого, что проникся любовью к дочери и желанием найти ей мужа получше.
И взгляд опять же, который она на себе ощущала.
– Просто сами посудите, – не люблю врать близким людям, но иногда приходится. – Если не уведете, то она сейчас придёт, сядет и не уйдёт до ночи или даже позже. А там я в гимназию вернусь.
– Это не самый удачный вариант.
– Наоборот. Я буду делать то, что велено. Но ему в гимназию соваться не с руки. Да и сам он за меня беспокоится. Вдруг да мозги повредились, пока я в отключке лежал? Так что полезет. И не надо, чтобы он с Татьяной сталкивался.
Если бы мог, он бы давно в гимназию попал. С его способностями что стоит внушить директору, что он новый преподаватель? А раз не внушил, значит, не всё с этими способностями ладно.
– Скажите, что отвлекаете её от грустных мыслей.
Николя усмехнулся и произнёс:
– Когда она узнает правду, оскорбится.
– Ладно… тогда скажите, что я просил, чтобы вы уехали. А уж в ресторан или куда – сами решайте. Но я серьёзно. Заговоры, террористы, прорывы – это, конечно, хорошо. Но вам бы в нормальной обстановке пообщаться.
Раз уж и жандармы заняты, и революционеры, и Философы.
А они наверняка заняты.
– Мне это не нравится, – Николя покачал головой. – Но, подозреваю, что если я попытаюсь вас ограничить, вы просто сбежите.
Не без того.
Была мыслишка.
– И хотелось бы думать, что вы знаете, что делаете.
Мне тоже хотелось бы.
– Вам нельзя напрягаться.
– Не буду.
– И вставать.
– Тоже не буду.
– И…
– И если вдруг почувствую опасность, позволю Тьме его сожрать.
Это Николая не успокоило.
Он снова меня осмотрел, ощупал, плеснул от щедрот силы, от которой по коже побежали мурашки. И со вздохом признал, что с медицинской точки зрения противопоказаний для беседы нет.
– Вы… Шуваловых пока не дёргайте, – тихо сказал я и почесал нос, в котором отчаянно свербело. Кажется, в организме образовался избыток целительской силы. – Я и вправду не собираюсь помирать, а вот книга, думаю, пригодится. Пусть проведут свой обряд…
И найдут треклятую.
А потом уже посмотрим, чья некромантия круче. Тем паче есть у меня на примете ещё один эксперт, правда, обращаться к нему, подозреваю, стоит в исключительном случае.
Я не ошибся.
Татьяна заглянула ко мне, вздохнула и сказала устало:
– Савелий, вот где тебя запереть, чтобы там было тихо и безопасно, а?
– Понятия не имею.
– Тимофей звонил, – она присела на край кровати и убрала прядку с моего лба.
– Как он?
– Насколько поняла, неплохо. Все живы. Как он выразился, большей частью целы и серьёзных травм нет. Будут через часа три-четыре.
– Тогда хорошо. Ну, что живы и что травм нет.
И что будут.
С Тимохой мне нужно поговорить. Обязательно.
– Может, дождёшься их? – она не уходила. И видно было, насколько бледным стало её лицо. Под глазами залегли глубокие тени. А черты вновь заострились.
– Нет, – я покачал головой. – Тогда не получится. Если он тебя сторониться, то при Тимохе точно не подойдёт. Тань, а ты Светочку давно видела?
– Светочку? – она задумалась и покачала головой. – Давно. Знаешь, очень давно. Боже, как некрасиво!
Татьяна прижала ладони к горящим щекам.
– Спокойно. Я тоже её давно не видел.
– Тебе простительно! А я… мы ведь подруги! И…
– И? Раздружились?
– Мы перезванивались. Она несколько раз в госпиталь приезжала. Когда могла. Рассказывала о проекте, который начала Шувалова, потом… потом она увлеклась. И времени у неё не стало совсем. У меня тоже. Да и неудобно это, постоянно просить, чтобы тебя отвозили или привозили. Понимаешь?
Понимаю.
Тут маленькая просьба. Там. И вот уже ты должен.
– Но мы созванивались. Иногда. А тут прорыв этот. Одно. Другое. Светочка сказала, что из-за прорыва школу пришлось временно закрыть. И её перевезли в поместье Шуваловых. Для безопасности. И там рядом Шуваловы открывают дом для сирот. Не такой, как везде…
Какие у нас, однако, разносторонние некроманты. И социально ответственные. Прямо гордость берет, однако.
– Там, как я поняла, несколько уровней. Классов. Почти как в гимназии, но программа проще. И в старших классах мастерству будут обучать, разному, но без порки там и другого. Искать способных. И она тоже учит. И следит, как всё делается, пока не директор… но школа большая. И как эксперимент. Если получится, то можно будет по образцу другие открывать. А при школе в перспективе и училище организуют, реальное. Вот.
Татьяна выдохнула.
– Я ей звонила, но она редко на месте. И перезванивать забывала. А потом уже госпитали открыли, и больные пошли, и стало совсем не до разговоров. И как-то… письма ещё отправляла. И от неё были, но… – Татьяна покачала головой. – Давно. Да, очень давно. И я сама… всё собиралась, собиралась. И надо было спросить. Выяснить. А я просто… заработалась. И она работает.
– И ты работаешь. Спокойно. Если Шувалов не объявил в розыск, значит, всё под контролем.
Сдаётся, пригребли некроманты нашу потенциальную святую, заманив если не в брачные узы, то в проектно-деловые. И главное, не знаешь, то ли злиться, то ли восхищаться хваткой.
Никакого насилия, никакого угнетения. Всё исключительно на добровольных началах.
– Да, но как-то неудобно получилось.
– Удобно. Она тоже ведь не звонила? И не писала.
– Нет. Обиделась, наверное.
– Светочка? Сдаётся, она в принципе не умеет обижаться. Скорее, действительно, увлеклась. Если проект и всё такое, то сама знаешь. Она легко загорается. А Шуваловы наверняка позаботились, чтобы Светочке было, кому добро причинять. Да и сама она… Тань, она из тех, кто всем рад, всем счастлив, готов облагодетельствовать весь мир и сразу, но отдельные люди… они не то, на что будут тратиться силы. Скорее она выберет тех, кого нужно спасать, помогать и прочее. А у тебя же всё хорошо.
– Ты жесток, – тихо произнесла Татьяна. – Мы были дружны.
– И остались. Думаю, если ты заглянешь к ней в гости, она искренне обрадуется. И чаю попьёт. И расскажет о своей школе, попытается и тебя привлечь, почему бы и нет. И тебя тоже выслушает. И советом поможет. Или не советом. Если попросишь, то не откажет.
Но как только Татьяна уйдёт, Светочка о ней не то чтобы вовсе забудет, нет. Скорее уж её вниманием завладеют другие люди и другие проблемы.
Встречал я таких.
Хорошие люди. Добрые. Надёжные в какой-то мере. Устоявшиеся.
– Возможно, ты и прав, – Татьяна тоже всё поняла. И, наверное, всегда понимала. Женщины такие вещи видят яснее.
– Буду рад, если не так. Она и вправду неплохая…
А подруг у Татьяны нет. И это тоже, как мне видится, неправильно.
И ещё… она ведь была нужна, Светочка. Настолько, что за ней приглядывали, тратили силы… и что? Вот так отпустят? Или… нужна была Философам? А папеньке не особо?
Почему я вообще о ней вспомнил-то? Не знаю. Какой-то выверт подсознания. Но спросить о ней Шуваловых стоит. И напомнить, чтобы приглядывали. А то как-то… будто зудит внутри что-то?
Особенно, пятки. Но эти – от избытка целительской силы.
– Ну да к лешему Светочку… – пятку о пятку я почесал.
– Савелий!
– Что? Я ж так, от души… ты вон лучше иди. И отдохни, наконец.
– Как я могу?!
– Обычно. Просто прогуляйтесь. Поговорите. О нормальном поговорите. Или не говорите, а там закатом полюбуйтесь. А то ведь так и жизнь пройдёт за спасением мира.
И ночь тоже.
А наутро в гимназию. Ну, я подозревал, что туда. Или не наутро, но когда-то всё одно надо будет вернуться.
– Хорошо. Я ненадолго, – Татьяна взъерошила мне волосы. – Ты постарайся только не умереть.
– Постараюсь, – искренне пообещал я. – А ты купи мне пряник. И Метельке.
– Какой?
– Какой-нибудь… ну, чтоб не зря ходила.
Она рассмеялась, правда, как-то печально, вымученно. И ушла. Метелька же остался. Он устроился на соседней кровати, там и заснул.
Резко так.
Вот сидел, бубнил что-то про сочинение, которое никак не складывалось, потому что быть купцом Метелька передумал, а кем вместо купца, чтоб прилично и не сильно много сил пришлось прикладывать, не знал. И вот замолчал, дёрнулся и откинулся на подушку, засопев ровно и глубоко.
Тьма встрепенулась.
Призрак повернулся к двери и, распушив перья на воротнике, издал низкий протяжный рык.
– Тише, – я свесил руку и коснулся его макушки. – Давайте-ка вы пока скроетесь.
Скрипнула дверь, отворяясь.
– Доброй ночи, – мягко произнёс Евгений, заглянув в палату. – Не помешаю?
– Да нет, – я ощутил, как истаивает Призрак. – Заходи. Поговорим.
Глава 5
В течение этой недели кроме обыкновенных балов состоится несколько костюмированных и великосветских спектаклей. Между прочим в спектакле устроенном графиней Толстой, будет исполнена великосветскими любителями оперетка, автор которой сам принадлежит к светскому обществу Петербурга.
В город и светОн сменил обличье.
Теперь я видел невысокого болезненного юношу, то ли студента, то ли мелкого чиновника, угодившего в наш госпиталь из бедности. И застиранный до серости халат дополнял картину.
– Звать тебя как, мозголом? – поинтересовался я, между прочим, в высшей степени вежливо. – По-настоящему.
– Евгений.
– В самом деле?
Он вошёл и притворил за собой дверь. Огляделся. Хмыкнул. А ведь держится он совсем не так, как подобает бедному студенту. Вон, и осанка иная, и взгляд. Так смотрят люди, уверенные в своём превосходстве.
Что ж, пускай. Не будем разочаровывать.
Пока не будем.
– Зачем тратить силы на мелочи? Выдумывать имя. Держать его в голове. Отзываться не сразу, рискуя этим зазором вызвать сомнения, – он поднял стул и придвинул к кровати. – Как ты себя чувствуешь?
И надо же, в голосе прозвучала вполне искренняя забота.
– Как человек, который чуть не сдох.
Евгений поморщился.
Ну да, а чего он ожидал? Вежливого ответа на вежливый вопрос? Чтоб как в светской гостиной? Но менталист состроил скорбную рожу и кивнул:
– К сожалению, переход в надмирное пространство весьма сложен. Особенно первый…
– Особенно без подготовки и под действием зелья, которым ты меня накачал, – я выдержал его взгляд. А глаза у него серые, пустые, с таким стеклянным отливом. Как будто ненастоящие. Такие бы чучелу волка подошли или там медведя. Не человеку. Я чётко видел собственное в них отражение, а вот самого Евгения – нет. – У меня, между прочим, сердце остановилось.
– Это побочный эффект, – он скривился сильнее, кажется, раздражаясь от понимания, что именно он ошибся. – Я рассчитал дозу точно. Но иногда случаются неудачи.
Конечно.
А иногда такие, от которых можно и отъехать.
– Просто индивидуальная реакция организма. Предусмотреть невозможно. Но ты жив. И убедился, что я тебе не враг. У меня не было намерений навредить.
Говорю же, тут ни у кого таких нет. Тут, куда ни плюнь, все только с добром. А что это добро так и норовит поперек горла стать, это уже детали. Но спорить я не стал, махнул рукой и сказал:
– И вправду. Я жив. Вроде как цел. Даже отпустить завтра обещались. Но больше так не делай.
Евгений выдохнул, кажется, с облегчением.
– Не буду. Да и не понадобится. Самое сложное – проложить тропу. А когда она уже есть, то остаётся лишь пользоваться. Выйти на ту сторону можно будет усилием воли.
Вопрос, моей ли. Что-то, наверное, проклятье, подсказывало, что не только моей.
– Но я не думаю, что Василий станет рисковать своим сыном.
Я бы не был так уверен. Но всё одно кивнул. К чему спорить? Мы вот диалог выстраиваем. Пытаемся.
– Он бы и сейчас не стал, но ты же понимаешь, в каком он оказался положении. Ему нужно было поговорить с тобой. И сделать это в безопасном месте, в таком, где никто не помешает беседе и не подслушает.
Даже сам Евгений? Но скепсис я оставил при себе, кивнул и сказал:
– Понимаю.
А и вправду понимаю. Там, в межмирье, тихо и безлюдно. И вправду, никто не помешает, никто не подслушает. И деваться мне от собеседника тоже некуда.
Евгений снова осклабился.
– Я рад. Василий много о тебе рассказывал.
Ложь. Но звучит так искренне, что прямо хочется верить.
– Он сильно переживал, когда узнал, что ты исчез…
– А о других не переживал?
– Понимаю. Ты на него обижен. Даже где-то ревнуешь, – Евгений кивнул и рожу скроил участливую. – Он ведь так и не женился на твоей матери. И тебя не признал. К сожалению, обстоятельства его жизни не позволяли обзавестись настоящей семьёй. Но он всегда вспоминал о тебе с особым теплом. Другие его дети… Василий почти их и не знал.
А Савку, значит, знал?
Хотя, кажется, понимаю, к чему эта задушевная беседа. Голос у Евгения вкрадчивый, такой ласковый и одновременно с этим тягучий, что мёд. Его хочется слушать.
И верить всему, что сказано.
Мозги правят?
А логично. Сперва папенька кнутом махнул, а теперь Женечка с пряником явился. Теоретическим. Или не совсем, чтобы пряником, но лишь обещанием его.
– Они принадлежали роду Громовых, а не ему. И воспитывали их именно в преданности роду. Василий не имел возможностей повлиять на процесс…
Поёт, как по писанному.
– Ты – другое дело. Он полюбил твою мать…
Слушаю.
Киваю. Только медовый голос этот уже не действует. Он ластится, обнимает, оседая на коже сладкой патокой. Но тени с радостью её тянут внутрь. Я же слушаю превнимательно и наблюдаю за менталистом, который от натуги побелел, а на лбу испарина проступила. Значит, эта песня ему дорого обходится.
– Ты его настоящий наследник. Не по праву рождения, но по духу, по силе. И когда он вернётся, Громовы обретут славу и силу, которой никогда прежде не обладали. И власть небывалую.
Рот приоткрыть.
Глаза в глаза вперить, в эти вот стеклянные, и смотреть внимательно, не моргая. Евгений прямо выдохнул с облегчением. И с новым энтузиазмом пошёл по ушам ездить.
Про папеньку рассказывать, страдавшего в разлуке.
Скитавшегося.
Разочаровавшегося во всём. Осознавшего, сколь многое для него значит семья. Про то, как он издали, не смея приблизиться, наблюдал за мной. Как гордится успехами и желает поскорей прижать к отеческой груди. Прям ещё немного и разрыдаюсь от умиления.
И да, на слезу прилично так прошибает. Я даже носом шмыгнул, чтоб не разочаровывать человека-то. И Евгений с облегчением кивнул. Ага. Значит, это часть процесса внушения. Любовь к папеньке, точнее желание эту любовь заслужить.
А ведь с настоящим ребенком, тем более Савкой, могло бы и сработать.
К счастью, я не ребенок.
– Жрать? – деловито поинтересовалась Тьма, втянув липкую силу. И Призрак молча присоединился к просьбе. Менталист сидел рядом, такой близкий, доступный и сладкий в их понимании.
– Нет. Пока нет. Хотя… погоди. А ты можешь, допустим, не сразу его целиком, а вот тихонечко силу потянуть? Как это мелкие твари делают? Главное, незаметно.
Он и так вон умотался, а мы ещё больше умотаем. Пусть решит, что перенапрягся, со мной работая.
Тьма заворчала, но, кажется, согласилась. И тёмное облако тумана растеклось под ногами Евгения, обняло эти ноги и протянулось в штанины, спеша добраться до кожи.
Вот так.
Будет знать, как детей травить.
Кстати, а сегодня зелёного целительского марева вокруг фигуры не наблюдалось. И это тоже интересно.
– Слушай, – я воспользовался паузой – Евгений, кажется, устал трепаться, и сел. – А как ты это делаешь?
– Что именно?
– Внушение. В прошлый раз я видел в тебе целителя. Теперь ты скорее больной… вон, белый весь.
Интересно, кстати, это его истинный облик или как?
– Умения, Савелий, – он приосанился. – Тренировки и способность чувствовать других людей. Не обязательно внушать картинку, как это проповедуют классические учебники. Нет. Это тяжело, затратно и высок риск, что картинка вызовет у объекта отторжение. Всегда можно действовать проще. К примеру, задать разуму нужное направление, так, чтобы он сам увидел желаемое.
– Халат? Халаты носят целители.
– Именно! Василий говорил, что ты умён! И я вижу, что он был прав. Если надеть халат, то люди увидят целителя. В головах многих именно целители носят халаты. И мне останется лишь внушить, что это знакомый им целитель. А дальше они сами всё сделают. Никакого принуждения.
