Измена мужа. Твой диагноз — ложь!

Юнона Белова

Измена мужа. Твой диагноз — ложь!

Измена мужа. Твой диагноз — ложь!

Юнона Белова

Глава 1

В кабинете Дмитрия можно было забыть, сколько стоит наша тишина. Кондиционер гудел, из соседнего зала доносились короткие сигналы мониторов, на деревянной столешнице не было ни царапины. Я помнила счет за этот стол — три платежа, потому что сразу нам было не потянуть. Пять лет назад мы открывали клинику вдвоем: Дмитрий принимал пациентов, я выбивала отсрочки у поставщиков. Теперь он был лицом нашего успеха, а мои цифры оставались за дверью кабинета. Меня это устраивало. До того дня, когда я взяла его планшет.

Поставщик ждал платежа за оборудование. Для отправки нужна была подпись Дмитрия, а он ушел на операцию. Я взяла его планшет: бухгалтерская программа там уже была открыта, пароль я знала. Сам он любил говорить, что секретов у нас нет. Во всяком случае, сменить пароль ему до сих пор не приходило в голову.

Планшет стоял на столе, прислоненный к подставке. На экране должна была быть наша фотография с горного перевала — ту мы выбрали на годовщину. Вместо нее открылся PDF. Я потянулась свернуть его, чтобы добраться до платежа, и прочитала заголовок.

«ДОГОВОР О ПЕРЕДАЧЕ ИМУЩЕСТВЕННЫХ ПРАВ». Я придержала планшет за угол. Такие бумаги я обычно готовила сама. Этот договор мне никто не присылал.

Сначала я стала искать пометку «черновик». Такие договоры проходили через меня; чужая фамилия в шаблоне могла ничего не значить. Прокрутила вверх, потом вниз. Палец проскальзывал, и я никак не попадала в нужную строку. Хотелось закрыть документ и дождаться Дмитрия: он объяснит, а я посмеюсь над собой. Именно поэтому я заставила себя дочитать.

Но я увидела дату. Завтрашняя. 15 октября.

А ниже — список учредителей. Там было имя Дмитрия. Было имя Елены Новиковой, анестезиолога, которая пришла к нам месяц назад. И не было моего имени. Строка с фамилией «Волкова М.» была вычеркнута жирной красной линией, словно кто-то пытался исправить опечатку в школьной тетради.

«Он согласился развестись после того, как мы оформим фиктивную беременность для давления на совет директоров», — всплыло сообщение в мессенджере, который висел поверх документа. Отправитель — Елена. Время отправки: сегодня, 14:30.

В половине третьего он позвонил предупредить о сложном стентировании. Сказал, что будет до ночи и ужинать его не ждать. Я пожелала, чтобы все прошло хорошо. Сейчас это «хорошо» хотелось забрать обратно. Сообщение Елены пришло в то же время, и она явно ждала от него другого результата. Без моего участия.

Меня замутило. Не от имени Елены — от красной черты через мою фамилию. Пять лет можно было вычеркнуть одним движением, и документ после этого выглядел даже аккуратнее. Я прижала запястье к краю стола, чтобы перестать дрожать. Если сейчас швырнуть планшет в стену, останутся осколки и мои отпечатки. А договор останется у него. От этой простой мысли стало еще гаже.

За дверью прошли люди, кто-то засмеялся. Я вскинула голову, хотя ко мне никто не заглядывал. Страх, что коллеги увидят меня с чужим планшетом и мокрым лицом, оказался сильнее желания разреветься. Дмитрий потом назовет это истерикой. Я уже слышала его снисходительное «Марина опять переволновалась» и стиснула зубы. Нет. Хотя бы сейчас он не получит такого подарка.

Выдохнула и заблокировала экран. В темном стекле увидела свои щеки, раскрытый рот. Закрыла рот тоже. Еще утром я оставила бы планшет на столе, выровняв край по папке; теперь сунула в сумку экраном к подкладке. Молнию застегивала двумя руками — бегунок зацепился. Пусть Дмитрий сначала хватится планшета. И пусть спросит, что я успела прочитать.

За дверью засмеялся Дмитрий. Я узнала смех и почти обрадовалась: операция закончилась, можно спросить, что это за договор. Потом услышала, как он продолжает разговор по телефону. Спрашивать при чужом человеке нельзя. Я прижала сумку к бедру и осталась стоять у стола.

— Дима? — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. Почти скучающе.

Он вошел и прикрыл телефон ладонью. От него пахло новым парфюмом — сандал я узнавала, а остальное никак не могла разобрать. Мой флакон, подаренный на день рождения, был другим. Я поймала себя на том, что ищу объяснение даже запаху.

— Марин? Ты чего здесь? — Он приподнял брови и оглянулся на часы. Я опоздала с ответом: все еще ждала, что он сам заговорит о договоре.

— Подпись нужна была срочная, — я указала на стопку бумаг на его столе, хотя планшет уже был убран в сумку. — Задержалась.

— А, ну да, конечно. Опять эти налоги. — Он махнул рукой и прошел к креслу. Я так и стояла с бумагами. Подпись поставил бы за секунду, но я уже не напоминала: лишь бы не спросил, где планшет. Он мог сейчас посмотреть на меня, заметить лицо. Вместо этого потянулся к ноутбуку.

— Все готово к отправке, — добавила я, улыбаясь так широко, что заболели щеки. — Увидимся дома.

Он кивнул, уже открывая ноутбук. Я пошла к двери обычным шагом, даже придержала ее, чтобы не хлопнула. Молния сумки упиралась в ладонь. В коридоре пришлось остановиться у стены: мокрая блузка прилипла к спине, ноги сделались ватными. За стеклом кабинета Дмитрий поднял глаза. Я сделала вид, что ищу телефон, и пошла дальше. Подстава. Кому говорить это слово, я еще не знала.

***

Дождь смазывал огни за кухонным окном. Я раскладывала квартальный отчет по листам: его требовалось закончить, хотя я читала одну строку по три раза. Дмитрия дома не было. Спросить о планшете он тоже не позвонил. Я ждала, что именно он скажет, когда вернется.

В десять он бросил ключи на столешницу. Я закрыла ладонью лист, чтобы он не видел, над какой строкой я застряла. От него пахло алкоголем и тем новым парфюмом. Он не стал снимать куртку сразу. Подошел к холодильнику и прислонился к нему.

— Я ухожу.

Он произнес это, глядя мне в лицо, и сразу замолчал. Даже куртку не снял. Я ждала продолжения: куда, надолго ли, что принести к ужину. До следующего его слова еще можно было услышать в этом обыкновенное «я ухожу».

— Что? — я медленно подняла голову, глядя на него сквозь призму очков.

— К Елене. Она понимает меня. Чувствует. А ты... ты слишком сухая, Марина. Слишком деловая. Ты превратила наш брак в балансировку счетов.

Я ждала, что он скажет «поговорим». Или хотя бы назовет меня по имени, прежде чем объявить, что десятилетний брак закончен. Он ничего не добавил. Я опустила взгляд на бумаги под своей ладонью: в квартальном отчете все еще сходилось. Даже сейчас. От этого захотелось расхохотаться ему в лицо.

— Клиника, — сказала я тихо. — Наш бизнес. Твоя ипотека, которую мы платим вместе. Наша квартира.

Он усмехнулся на слове «наша». Квартира. Клиника. Ипотека. Видимо, я перечислила именно то, ради чего он приехал. Я подняла кружку, чтобы занять руки.

— Именно поэтому я здесь. Слушай внимательно, жена. Есть два пути. Первый: ты подписываешь документы об отказе от доли в уставном капитале клиники в мою пользу. Тихо. Без скандалов. Без суда. Второй путь...

Кружка дрогнула у меня в руке. Дмитрий посмотрел на нее, и я крепче обхватила ручку, лишь бы не застучать зубами о край. Он ждал. Я поставила бы кружку, но тогда он увидит, что пить я уже не могу.

— Второй путь: я публикую компромат. Помнишь те налоговые ошибки пятилетней давности? Те, которые я сам же и исправлял незаконно, чтобы спасти тебя от тюрьмы? У меня есть копии всех твоих «подвигов». Одно письмо в Следственный комитет — и ты станешь фигурантом дела о мошенничестве. А я останусь чистым. Бизнес будет мой. Квартира будет продана для оплаты твоих штрафов и адвокатов.

Я перестала слышать дождь. Смотрела на его рот и пыталась запомнить слова — письмо, Следственный комитет, штрафы. Завтра он скажет, что я неверно поняла. Он вообще любил это «ты неверно поняла», особенно после обещаний. Но квартиру он уже успел продать в своей голове. Мне оставил только счет за адвокатов.

— Ты манипулятор, — прошептала я.

— Я прагматик, как и ты, — парировал он. — Выбор за тобой, Марина. Подписать бумагу или сесть в камеру.

Он достал телефон и поднес экран почти к моим очкам. Переписка с Еленой: строки, которые чужая жена читать не должна. Я повернула голову, но он передвинул телефон следом.

«Ты была удобной женой, но не женщиной». Эту строку я успела прочесть.

— Елена даст мне то, чего ты не дала — страсть и понимание, — добавил Дмитрий. Телефон он уже опустил. Мое лицо интересовало его больше переписки.

Ваза стояла за его плечом. Тяжелая, с широким горлышком; когда-то мы привезли ее с отдыха, завернув в мои вещи. Я поймала себя на том, что выбираю, за какой край удобнее взяться. Стало страшно уже от самой себя. Отвела взгляд от вазы, поставила кружку на стол. Сейчас я должна уйти из этой кухни — до того, как он получит повод вызвать полицию.

Я отодвинула стул, поднялась и выключила настольную лампу. В тусклом свете из коридора уже не так бросалось в глаза, как у меня дрожат губы.

— Где твои вещи? — спросил он, немного растерявшись от моего молчания.

— В шкафу. Я возьму самое необходимое.

— Куда ты?

— В гостевую комнату.

Я прошла мимо, не задев его плечом. В шкафу нашла ночную рубашку, в ванной — щетку. Зарядку взяла из спальни: без телефона нельзя. Потом проверила планшет в сумке. Он по-прежнему был там. Дмитрий за мной не пошел.

Дверь гостевой комнаты закрылась со щелчком. Я повернула замок. Дважды. Чтобы быть уверенной.

***

Глава 2

В гостевой я сидела на краю кровати. Из-под шторы просачивался свет фонаря. Телефон лежал на коленях, сумка — у ног. Если он сейчас постучит, что я скажу? «Завтра». Нужно было хотя бы одну ночь, в которую решение не принимает Дмитрий.

Телефон погас на коленях. Я снова включила экран. Подпишу — завтра придется выходить из клиники, которая была и моей тоже. Дмитрий останется с договором и копиями отчетов. Кто помешает ему отправить их потом? Я потерла лоб краем рукава. Подпись он получит за минуту, а назад ее уже не забрать. Надо найти человека, которому можно показать договор сегодня.

В контактах нашла Сергея Валентиновича — друга отца, адвоката по корпоративным спорам и рейдерским захватам. Три года назад, на похоронах, он сунул мне визитку. Я тогда разглядывала его имя, чтобы не смотреть на людей у могилы. «Если понадобится помощь, звони. Деньги потом обсудим. Человеческая честь дороже». Я сохранила номер в тот же вечер. Ни разу не воспользовалась.

Номер Сергея был сохранен, но позвонить означало произнести все вслух. Мой муж нанял женщину, готовит поддельные бумаги и угрожает мне тюрьмой. Я несколько раз открывала контакт и возвращалась на главный экран. Потом вспомнила завтрашнюю дату договора. Пока я стыжусь, у него идет оформление. Стыд подождет.

Он мог объявить о разводе. Для этого не требовались ни фиктивная беременность, ни моя вычеркнутая фамилия. Значит, брак уже перестал быть главным. Сейчас он добивался подписи, и каждый его разговор надо было слушать с этой поправкой.

Я подняла телефон ближе к лицу. Контакт Сергея был среди избранных, под старой фотографией с отцом. До вызова оставалось одно касание. Я нажала, пока не передумала.

После четвертого гудка я уже решила, что он не ответит. На пятом услышала шорох и сонное недовольное дыхание.

— Алло? Кто там в такую ночь?

— Сергей Валентинович, — мой голос дрогнул, но я заставила себя говорить четко. — Это Марина Волкова. Дочь Андрея Петровича.

На другом конце провода заскрипело — Сергей, наверное, сел. Я прижала телефон теснее. Только бы он не попросил перезвонить утром.

— Марина? — он удивился, но не возмутился. — Что случилось? Почему ты звонишь?

За закрытой дверью был слышен храп. Дмитрий спал; я сидела с его планшетом у ног и пыталась ответить другу отца. Хотелось начать с «мы поссорились». Скажу так — Сергей предложит помириться и положит трубку. Я перевела дыхание, стараясь говорить тише, чтобы не разбудить мужа.

— Подстава, — произнесла я одно слово, от которого у меня самой перехватило дыхание. — Рейдерский захват. Через медицинскую фикцию. Мне нужны доказательства. Срочно.

Я держала телефон обеими руками. Сергей еще был на линии, и мне уже не приходилось придумывать, как выдержать следующий час одной. Я могла рассказать ему про договор. Могла назвать дату и фамилии. Не все сразу, не без запинок — но могла. Вот с этого и надо было начать.

На следующую ночь он опять заскрежетал ключом в замке. Я услышала это с кухни и не стала убирать планшет со стола. Пусть спросит, как он оказался здесь.

Передо мной оставался договор с уже наступившей датой. Я забрала планшет вчера, а Дмитрий до сих пор не спросил о нем. Рядом с документом была переписка: «Он согласился развестись после того, как мы оформим фиктивную беременность для давления на совет директоров». Вот о чем он молчал, стоя у нашего холодильника.

Я перечитывала сообщение, цепляясь за слово «фиктивная». Можно было хотя бы не бояться ребенка, который будто бы должен был лишить меня всего. Но легче не становилось. Они обсуждали мое место в нашей жизни так, словно я уже освободила его и осталось только забрать ключи.

Хлопнула входная дверь, и из прихожей потянуло холодом. Виски, табак, сладкие духи — запахи дошли до кухни раньше Дмитрия. Я втянула воздух, стараясь разобрать знакомое. Жасмин? Нет, тяжелее, с ореховой нотой. Так пахла Елена. Наши вещи висели в одном шкафу; завтра моя куртка тоже пропахнет этим, если он повесит свою рядом.

— Марина! — голос у него был хриплым, пьяным, но требовательным. — Где ты? Я знаю, ты здесь. Не смей делать вид, что тебя нет.

Он стоял в дверном проеме, опираясь плечом о косяк. Рубашка расстегнута до середины груди, воротник смят. На внутренней стороне воротника темнело пятно. Темно-красное. Помада. Стойкая, дорогая помада оттенка «бордо».

Больше всего взбесила помада. На планшете были чужие слова; на воротнике — чужой рот. Я зажала край стула под столом, чтобы руки не потянулись к нему. «Ты шумишь» — вот что я скажу. Не про Елену, не про договор. Для начала заставлю его хотя бы перестать орать в моей кухне.

— Я здесь, Дима. — Пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить. Я все еще держалась за край стула; он моих рук не видел. — Ты шумишь. Соседи спят.

Он сделал шаг внутрь, споткнувшись об ножку стула. — Соседи... Тебе вообще есть дело до соседей? Мне нужна тишина, Маринка. Понимание. Я устал. Эта неделя была адом. Совет директоров давит, инвесторы требуют гарантий... А ты? Ты сидишь тут, как истукан, и ничего не спрашиваешь!

Он ждал, когда я начну спрашивать, что случилось на работе. Так мы прожили годы: он устал, я слушаю; он сердится, я ищу способ смягчить вечер. Я посмотрела на пятно у воротника. Сегодня трудный день придется пережить без моего участия.

Я встала, взяла стакан из мойки и пустила воду. Пока она лилась, можно было стоять к нему спиной. Выключила кран, поставила полный стакан перед Дмитрием. Капли с донышка оставили круг на столе.

— Выпей, — сказала я. — От похмелья помогает.

Он не взял воду. Посмотрел на стакан, потом на меня. Если я поставила его недостаточно ласково, сегодня он об этом не услышит ни слова извинения.

— Ты издеваешься? — спросил он тихо.

— Я наблюдаю, — ответила я. Мой взгляд снова скользнул к его воротнику. К тому самому красному следу. — У тебя помада на рубашке, Дима. Красная. Стойкая.

Он потянул воротник вверх, точно я могла забыть пятно, если его больше не видно. Я отвела взгляд от рубашки к его лицу. Теперь будем говорить не о помаде.

— Это не то, что ты думаешь, — начал он, делая шаг ко мне. Протянул руку, чтобы взять меня за плечо. Его пальцы пахли алкоголем и чужими духами. — Мы же семья, Маринка. Ну чего ты такая злая? Давай просто поговорим. Как взрослые люди.

Его пальцы легли на плечо там же, где обычно лежали, когда он заходил ко мне сзади. Я знала это движение и едва не подалась навстречу по привычке. От этого стало тошно. Отшатнулась, ударила поясницу о край тумбы и осталась у нее — на другой стороне кухни. Пусть видит, что больно. Только подойти еще раз не дам.

— Не трогай меня, — процедила я. — Ты пахнешь изменой, Дима. И это не метафора. Это диагноз.

Он еще стоял с протянутой рукой. Я обхватила край тумбы за спиной: поясница ныла, но на этом расстоянии он меня не доставал.

Он отпустил воротник. Я успела заметить, как он собирался улыбнуться, и как передумал. Одернул рубашку, выпрямился. Сейчас заговорит так, будто проводит совещание и я мешаю повестке.

— Ладно, — сказал он сухо. — Если ты хочешь играть в эти игры... Давай перейдем к делу. Я ухожу. К Елене. Она понимает меня лучше. Она видит во мне человека, а не бухгалтерскую книгу с претензиями.

Он подошел к холодильнику, достал бутылку виски, открыл её и сделал большой глоток. Потом плеснул виски в бокал. Капли потекли по подбородку.

— Завтра утром, — продолжил он, вытирая рот тыльной стороной ладони, — ты подпишешь бумаги. О разделе имущества. Доля в клинике переходит ко мне. Квартира тоже. А ты получаешь компенсацию. Скромную. Или... — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика, — или я делаю твою жизнь на работе невыносимой. Инспекция, проверки, слухи. Ты же знаешь, как это работает.

Он перечислял квартиру и долю, а я считала, сколько минут можно выиграть черновиком. Пока он диктует условия, он не лезет в сумку. Я развернула ноутбук к себе. Хорошо, Дима. Раз тебе нужен бухгалтер, ты его получишь.

— Хорошо, — сказала я. — Садись. Я набросаю черновик.

Дмитрий моргнул, оглянулся на пустой стул. Я отодвинула его ногой: садись. Пусть сидит напротив, с бокалом, а не нависает над моими руками. — Ты... серьезно?

— Абсолютно. — Я открыла ноутбук и набрала заголовок. Пришлось стереть первую букву: попала мимо. Дмитрий следил за экраном, так что следующую строку печатала медленнее. — Но давай сначала уточним детали. Что именно входит в активы?

Он сел напротив и начал устраиваться удобнее. Я помнила эту позу: так он ждал, пока я оформлю за него очередную неприятную бумагу. Внизу черновика оставила место для подписи, но не заполнила реквизиты. Внешне все выглядело солидно. Передавать ему хоть что-нибудь я не собиралась.

Глава 3

Я услышала хруст раньше, чем успела отнять руки от клавиатуры.

Дмитрий швырнул бокал в стену над моей головой. Я пригнулась уже после удара. Стекло посыпалось на стол, виски попало в волосы, за ворот халата. По щеке текло холодное. Хотелось вытереть сразу, но я боялась поднести ладонь: не стеклянная ли крошка прилипла к коже?

— Тебе вообще всё равно?! — заорал он, вскакивая со стула. Его лицо было багровым, вены на шее вздулись. — Я угрожаю тебе тюрьмой, потерей бизнеса, позором, а ты печатаешь?! Ты робот?!

Он смотрел на мои руки. Ждал, когда я отдерну их от клавиатуры.

Я вжалась в спинку стула. На клавиатуре блестел осколок; я убрала пальцы, чтобы он не впился в кожу. Медленно, очень медленно, я повернула голову. Посмотрела на осколки на полу, затем на его кулаки, сжатые до побеления костяшек. Затем подняла глаза на его лицо.

— За разбитый бокал, — произнесла я абсолютно ровным, почти скучающим голосом, — я вычту ущерб из твоей доли. Стоимость ремонта стены, замена стекла, уборка, моя нервная система. Ты хочешь платить за своё поведение деньгами или нервами, Дима?

Дмитрий посмотрел на разбитый бокал, потом на меня. Я успела ощутить, как дрожат ноги под столом, и подвинула ступни ближе к стулу. Он этого не видел. Еще бы убрать из волос липкую каплю виски — но тогда придется поднять руку, и он заметит дрожь. Я осталась сидеть. Пусть первым заговорит он.

— Ты играешь со мной, — прошипел он.

— Я работаю, — поправила я.

Он тяжело дышал, меряя кухню шагами. Потом остановился у окна, спиной ко мне. — Знаешь, почему я так поступаю? — спросил он в стекло. Голос стал тише, почти интимным. — Елена беременна.

Я перестала печатать. В черновике осталось недописанное слово; закончить его не могла. Он сказал «беременна», и на секунду я поверила раньше, чем вспомнила сообщение Елены. Фиктивная. Там было написано «фиктивная беременность». Я посмотрела на планшет, лежащий рядом: строка никуда не делась, я читала ее сегодня.

— Она носит моего ребенка, — продолжил Дмитрий, оборачиваясь. Он посмотрел на строчку, которую я бросила печатать, и повысил голос. — А ты... Ты бесплодна, Марина. Помнишь диагноз? Три года лечения, пустые надежды. Нам нужен наследник. Для клиники, для фамилии. Ты сама понимаешь, что я не могу оставить все это без присмотра. Ради бизнеса. Ради будущего.

Я вспомнила, как ждала результаты из лаборатории. Как пересчитывала дни, как боялась лишний раз спросить, как плакала после нового заключения. А он теперь произносил «ты бесплодна» с удовольствием. Подброшенный анализ? Поддельный диагноз? Еще вчера я бы отогнала такую мысль. Сегодня он сам заставил меня вспомнить, кто забирал мои документы.

Я усмехнулась. Получилось плохо — губы дрожали. Он ждал другого выражения лица, и хотя бы это я могла ему не дать.

— Наследник тебе нужен только для того, чтобы оправдать твои финансовые махинации, — сказала я. — Чтобы передать активы «семье», которая скоро распадется. Но ты забыл одну деталь, Дима.

Я закрыла ноутбук и прижала ладонь к крышке. Сейчас он должен смотреть на меня, а не на пустые поля черновика.

— Какую? — напрягся он.

— Я знаю, где лежат ключи от сейфа с оригиналами договоров, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — И я знаю, что там лежит не только бизнес-план. Там лежит история болезни Елены. Настоящая. Без беременности.

Он шагнул ко мне прежде, чем я успела отодвинуть ноутбук. Схватил запястье и сдавил так, что пришлось разжать пальцы. Но крышка ноутбука оставалась под моей второй ладонью.

— Откуда у тебя это? — прорычал он, начиная тянуть ноутбук к себе. — Ты копала в моих бумагах?

Теперь ему было нужно не соглашение, а мой ноутбук.

Я выдернула руку из его хватки. Резко, используя рычаг, который мы изучали на курсах самообороны десять лет назад. Он отпустил, потеряв равновесие.

Я блефовала. Переписка на планшете была у меня, но историю болезни я не видела.

— Файл сохранен в облаке, — спокойно сказала я, потирая покрасневшее запястье. — Доступ есть только у меня. Если я исчезну, файлы уйдут в полицию, в Роспотребнадзор и в СМИ автоматически. Через час.

Он посмотрел на планшет, потом на ноутбук. Я ждала, какой из двух он попробует отнять. Слова про автоматическую отправку должны были удержать его хотя бы на минуту.

— Условия просты, — продолжила я. Запястье еще болело; я опустила руку на колени, чтобы не растирать его при нем. — Ты уходишь сегодня ночью. Берешь только личные вещи. Ключи от машины и квартиры остаются у меня. Документы обсуждаем с юристами. Моими.

— Ты сумасшедшая, — прошептал он.

— Возможно, — согласилась я. — Но я права.

Он вдруг рванул к столу, схватил телефон. Разблокировал экран, словно собирался показать мне еще один файл, но остановился. Пальцы сжимали аппарат так, что побелели костяшки.

— Если ты не согласишься на мои условия немедленно, — сказал он мне, не отрывая взгляда от меня, — я уничтожу твою репутацию. Компромат по налогам. Твои ошибки прошлого, которые я сам исправлял незаконно. Ты сядешь. Надолго.

Он положил телефон на стол, экраном вверх. Я ждала, нажмет ли кнопку, отправит ли свой компромат прямо сейчас. Экран погас. Дмитрий продолжал смотреть на меня. Ему нужен был ответ до отправки.

Мне вдруг стало ясно, почему он так торопил с подписью. Елена, беременность, мои анализы — все вело к одной строке в договоре. Подпиши, и ты хорошая жена. Подпиши, и тебя не посадят. Подпиши, потому что никто больше не захочет с тобой жить. Он подбирал разные слова, а требовал одно. Я смотрела на него и больше не искала в этом любовь.

Страшно все еще было. Я видела, что бокал он разбил всерьез, и запястье ныло под рукавом. Но теперь я знала, чего он добивается. Если не подпишу, ему придется придумать следующий ход. Не мне просить о милости — ему искать способ забрать мое.

— Угрожай, — сказала я. — Со вчерашнего дня я ждала, чем ты попытаешься меня добить. Чтобы убедиться, что ты действительно настолько мелок, что готов отправить жену в тюрьму ради доли в ООО.

Я подошла ближе, вторгаясь в его личное пространство. Почувствовала тот самый чужой парфюм еще сильнее. Тошнота вернулась, но я проглотила её вместе с кровью, прикусив губу до боли.

— А теперь иди спать в гостиную, — приказала я. — Завтра будем говорить через юристов.

Дмитрий посмотрел на меня, потом на ноутбук за моей спиной. Я не двинулась. Ему пришлось обойти меня, чтобы выйти. Дверью хлопнул так, что с полки посыпались баночки со специями; я вздрогнула, но он этого уже не видел.