Кощеев Наследник. Чёрная река

— Такой вид тоже редкость.

— Для тебя — да.

Она сама была занята другим. Смотрела, как Лисава подаёт команды: кому сперва, кому после, когда ждёт отклика и когда не ждёт. В городе Верея умела привести людей в порядок одним взглядом. Здесь она не пыталась одолжить у капитана её голос. Иногда спрашивала Ксению о дальнем дворе, куда везли зерно. Там одна семья сажала сады на высокой земле после каждого затопления низкой, и всякий раз находился человек, убеждавший их переехать туда, где садов не бывает.

Фимка вклинился в разговор:

— Наши яблони вырастут выше воды.

— Эти, может, — сказала Ксения. — Не все деревья обязаны слушаться твоих планов.

— Тогда это их дело.

Старик, укладывавший мешок, хмыкнул так, что Фимка счёл себя победителем спора.

Мне дали подержать длинный шест, пока Окунь менял руку. Я держал, не упирая его ни в борт, ни в реку. Лисава прошла мимо и коротко кивнула: договор о весле начал приносить ей пользу. Когда он потребовался Окуню снова, я вернул без замечаний о том, как стоило бы им работать.

Черна развернулась перед носом не сразу. Сначала мы шли вдоль складов, где грузчики казались людьми, занятыми исключительно переносом маленьких тёмных камней. Затем берег опустился и открылся низкий остров. Над ним стояли мокрые ивы, на их верхних ветках ещё держались комья прошлогоднего тростника. Мне хотелось увидеть затонувшую крышу, которая поднялась при нашем первом приходе на пристань, но теперь вода закрывала её. Оттого я ещё пристальнее смотрел на каждую волну.

Лисава заметила.

— Сегодня сад может не выйти, — сказала она. — Бывает, сидишь напротив него до ночи, а он всё ещё занят своей жизнью под водой.

— Ты говоришь с ним как с соседями.

— Соседи хотя бы отвечают, когда хотят занять твою пристань. Эти однажды вынесли мне в борт целое дерево.

Она рассказала об этом не для устрашения. Её дед поехал тогда с нею, сидел на корме и уверял, что не случится ничего интересного. По возвращении он первым пришёл к соседям описать, как лично приказал дереву пройти мимо. Лисава не стала поправлять его на людях: старик после той поездки три дня не хотел показывать, что боялся. А за столом заставила назвать место, где они едва не потеряли борт. Он назвал без шуток. Я запомнил то место по её словам, хотя не знал, увижу ли его на воде.

Берест не выдержал и спросил, можно ли везти дедов на судах как средство от скуки. Окунь сказал, что дед Лисавы стоил бы двух гребцов по расходу горячего пива; Остап возразил, что счёт неверен, потому что дед выпивал и долю капитана. Лисава велела им грести, пока не начался спор о наследстве. При этом угол её рта дрогнул: от дедовой истории ей самой становилось тепло.

У следующего поворота она подозвала меня к борту. Под водой лежал светлый ствол. Я видел его лишь тогда, когда солнце открывало промежуток между облаками; всякий другой миг там было обыкновенное чёрное место. Лисава показала, как оно выдаёт себя тонкой морщиной поперёк течения, и велела мне следить не за стволом, а за той морщиной. Я сразу упустил её, потому что поднял голову посмотреть, где кончается дерево. Нашёл вновь только после того, как Окунь молча показал пальцем на водяную полоску рядом с моим сапогом.

— Я ведь пришёл учиться, — заметил я.

— Учись, — ответила Лисава. — Я ещё не начала тебя ругать.

Неизвестно, ободрило меня это или насторожило. Когда на правом берегу показался двор Ксении, я уже различал два места, которых прежде вовсе бы не заметил, и с некоторым страхом понял, сколько осталось невидимых.

Фимка поднялся прежде, чем мать позволила, и корзина качнулась. Старик взял её за дно, мальчишка обиделся, потом оба увидели, что у дальнего сарая стоит его отец. Тот махал им от берега рукавицей. Ксения махнула в ответ и вдруг замолчала: после зимы они почти месяц не виделись. Я отвёл глаза к воде, предоставив встрече начаться без зрителей.

Лисава вела «Сороку» к южной сходне. На островном участке пена у корней шла в обычную сторону, но её стало меньше. Первым это заметил Остап и сказал коротко, ещё без тревоги. Лисава ответила, что высадит пассажиров у высокой доски, а потом подождёт перемены вдали от тесного прохода. Старик уже приподнял свой мешок. Я взялся за второй, спрашивая Ксению, можно ли помочь, и получил разрешение. Верея придержала Фимку, пока он с деловой серьёзностью выбирал, какой ногой ступить на сухую часть палубы.

Когда вода меняет ход на берегу, всё происходит перед глазами. На лодке сначала изменилось ощущение под подошвами: «Сорока» ещё шла вперёд, а под ней словно толкнули стол, не тронув посуду. У дальнего корня вспенилась встречная полоса. Окунь перестал подавать мешки и схватил шест. Лисава велела убрать парус, хотя до берега оставалось совсем немного.

Остап освободил край полотна. Встречная вода подхватила корму, разворачивая лодку другим боком к прежнему береговому ветру. Неубранный парус хлопнул и наполнился с обратной стороны. Сначала нос подался вбок на ширину ладони, и старик даже успел спросить, почему ещё не подали сходню. Потом из-за острова вынесло ствол; он ткнулся в «Сороку» снизу. Доски под нами треснули голосом, какого не издавали при обычном шаге.

Лисава крикнула, чтобы никто не шёл к сходне. Остап уже стягивал парус, Окунь отталкивал ствол. Судно могло бы пройти мимо двора, если бы на короткий миг не зацепилось за подводную ветвь. От толчка рея — длинная тяжёлая жердь поперёк полотна — сорвалась с высоты плеч и пошла вниз наискось. Я увидел её тень раньше, чем услышал сухой треск дерева у мачты.

Ксения стояла под нею с Фимкой. Старик, ещё державший мешок, был рядом. Все трое смотрели на берег, где отец мальчика уже бежал к нижним ступеням. Верея стояла немного дальше; первой закричала им отойти и двинулась к женщине. Старик послушался, бросил мешок и шагнул за Вереей. Ксения схватила сына, но корзина у него зацепилась за ручку скамьи. Он не выпустил её. Рея падала не на всю длину палубы — только на то место, куда мать наклонилась к нему.

Я был с другой стороны скамьи. Бросить мешок успел. Обойти — нет. На суше у меня нашлось бы несколько шагов, чтобы попасть между двумя людьми. Здесь хватало одного прыжка на доску, которая уже уходила из-под ног. В тот самый миг вспомнилась колода у дома в Чернотале, где мои колени однажды встретили землю и не согнулись. Я попросил у Кости этой опоры, ещё не оторвав сапоги от палубы.

Прыжок вышел некрасивым. Моя ступня скользнула по мокрому зерну, и вместо того, чтобы перемахнуть через скамью, я рухнул на неё бедром. Колено должно было сложиться подо мной. Я ощутил, как голень повело в сторону; внутри словно встала крепкая распорка и сохранила ногу под весом всего тела. Боль осталась, а нога уже искала, куда встать. Я не сразу поверил, что уже оттолкнулся от скамьи. Протянул руку через корзину, толкнул Фимку не к борту, а в открытое место у Вереиных ног, куда она уже могла его принять. Она поймала мальчишку за куртку и развернула лицом к себе; Ксения успела отпустить его и последовать за стариком.

Рея ударила меня по левому плечу вскользь. В ней было достаточно веса, чтобы сбить с ног взрослого человека, но она не остановилась на мне: второй край рухнул на палубу рядом со скамьёй. Звук дошёл до меня позже удара. Я оказался на коленях, рука висела странно, а спина всё ещё держала прямую линию, которую я у неё попросил. Попытался вдохнуть и только хрипнул; у сапога лежала разбитая корзина с ростком, и я почему-то успел подумать, как Фимка рассердится.

Лисава удерживала «Сороку» от поворота поперёк течения. С кормы она не могла подбежать к нам, зато её голос был слышен сквозь воду. Остап и Окунь подхватили упавшую рею за два конца, когда мачта перестала тянуть её обратно, и отодвинули тяжесть от прохода. Берест взял у старика мешок, бросил его к ящикам и, не спрашивая разрешения, потащил Ксению туда, где Верея уже держала Фимку. Та огрызнулась, что может идти сама. Берест отпустил её лишь на ровной доске.

Я попытался подняться. Левая рука ответила болью, но пальцы шевелились. Ветер и обратная вода разводили лодку со сходней. У самого носа Остап сорвался с мокрого борта: не упал целиком, одной ногой и бедром завис снаружи, рукой держась за край. Окунь не мог бросить шест, иначе ствол снова ткнулся бы под нас. На берегу Фимкин отец уже стоял на высокой ступени и протягивал руку, но расстояние между ним и Остапом быстро росло.

Я поднялся на скамью, по которой только что проехал. Она скользила под ногами; колено держалось прямо, спина тоже, а сил на прыжок оставалось ровно столько, сколько я успел сохранить сам. На носу доска была выше, чем казалось с берега. Я прыгнул, приземлился на обе ноги возле Остапа и правой рукой поймал его за ремень. Он выругался мне прямо в лицо, потому что я попал пальцами в место, где ремень натирал. Вдвоём мы с Берестом вытянули его обратно; Берест уже подскочил к носу с сухой стороны.

— Левую убери, — сказал он, когда я хотел помочь ещё и ею. — Правой держи меня.

Я послушался. Окунь наконец оттолкнул ствол, Лисава вывела «Сороку» из бокового напора и велела всем сесть, кому сидеть разрешено. Обратная вода прошла под нами, не дав ни красивого поворота, ни времени на удивление. Только за дальним островом начали подниматься влажные верхушки деревьев; я видел их между плечом Береста и мокрой спиной Остапа. Колокольчик на одной ветке звякнул один раз. Сегодня я не захотел просить его задержаться.

Ксения сидела с сыном на полу у передней скамьи. Лицо у неё было белое от испуга, зато голос вернулся быстро: она ругала Фимку за корзину, себя за то, что взяла корзину на палубу, и своего отца за мешок, который мог в любой момент упасть мальчику на голову. Старик выслушал про мешок и указал, что тот теперь лежит у наших сапог, целый, а корзина — нет. Фимка дотронулся до согнутого стебля.

— Лист остался, — сказал он.

Это оказалось правдой. Корзину раздавило, один тонкий побег сломался, но из влажного кома торчал зелёный лист. Верея нашла под скамьёй выскользнувший кусок ткани, завернула в него корни и передала Фимке. Он взял обеими руками, слишком серьёзный для своего возраста и совсем не намеренный благодарить меня за то, что я его толкнул.

Лисава тем временем отдавала распоряжения. Сорванное полотно собрали без попытки вернуть рею на место. Она осмотрела край мачты и велела Остапу сесть, потому что после такого купания всухую у него переставала слушаться нога. Он возражал до тех пор, пока не попробовал встать. Окунь отвёл лодку к широкой стороне острова. Там можно было подождать, пока вода решит, в какую сторону ей течь дальше, и никто не требовал немедленно доказать, что переход всё-таки состоялся.

— У вас кровь есть? — спросила Лисава у пассажиров, проверив своих людей.

Ксения показала содранную ладонь. У старика на шее краснела полоса от мешочной лямки; он утверждал, что это не считается. У Фимки не оказалось даже царапины, чем он был недоволен: на берегу тогда не поверят его рассказу. Я держал левую руку ближе к груди и надеялся, что с лица у меня не исчезло довольство; лицо, впрочем, никто ещё не проверял.

— А у тебя? — спросила капитан.

— Рука на месте.

— Я вижу, где она. Что с ней?

Я поднял её настолько, насколько она согласилась подниматься. Плечо отозвалось тянущей болью. Ни кровь, ни кость не мешали движению; мешало что-то мягкое, сердитое и находившееся глубже кожи. Верея увидела раньше, чем я опустил ладонь.

— Он скажет, если будет хуже, — произнесла она. Не мне. Лисаве. — А я проверю, сказал ли.

Лисава кивнула и велела Остапу сесть поудобнее: он уже третий раз пытался встать.

Берег Ксении оставался всего в нескольких сотнях шагов. Она махнула людям за деревьями, а Фимка спросил, не лучше ли теперь посадить росток у самой воды. Оба взрослых одновременно запретили. Мальчик решил, что спорить сначала стоит с матерью.

Берест проверял шов на моём плаще. Он не порвался. Зато снизу к шерсти прилипло зерно, и когда юноша стал его стряхивать, мне защекотало шею.

— С виду ты прыгнул через всю палубу, — сказал он. — В рассказе я оставлю именно так.

— Я упал на скамью.

— Это промежуточная подробность. Ты же не описываешь каждую ступень лестницы, когда рассказываешь, что взобрался на стену.

— Он упал, — сказала Верея. — И поэтому успел.

Берест подумал.

— Это даже лучше. Падение оставлю. Только перед ним поставлю ту часть, где рея уже была над всеми тремя, а Лука успел обойти скамью так быстро, что я не видел его ног.

— Потому что ног под ним не было, — ответил я. — Одна нашла зерно, вторая не успела с ней договориться.

Остап, укрывшись одеялом у мачты, заявил, будто я выскочил из-под реи прямо ему на ремень. Окунь возразил: сперва я полетел за борт, а вернулся, когда Остап уже занял удобное место. Ксения сказала, что помнит руку Вереи у Фимки на вороте.

Лисава слушала эту торговлю памятью, пока смотрела на воду. Потом велела Окуню подавать шест: течение снова стало привычным, и к берегу можно было подойти без паруса.

У высокой пристани Ксения наотрез отказалась, чтобы я нёс мешок. Старик взял Фимкино растение; мальчик протестовал, но дед стоял твёрдо: с палубы сойдут по одному, без корзин перед глазами. Отец Фимки ждал наверху. Увидев зелёный лист в тряпице, он спросил, почему это единственная вещь, которую сын не выронил. Ксения издала звук, после которого семейный рассказ обещал быть долгим.

Лисава взяла за переход обычную плату и вернула семье часть за доставку не к их сходне, как было условлено. Старик пытался возразить: от новой пристани идти всего половину поля. Она пересчитала деньги ему в ладонь и объяснила, что половину поля он пройдёт сам, а за это никогда не платят капитану. Когда они ушли, один из соседей остался помочь вытащить «Сороку» выше по доскам. Он уже слышал, что мы удержали рею в воздухе собственными руками. Остап, услышав это, повернулся ко мне:

— Видишь? Мой ремень из истории исчез первым.

Он сам засмеялся, потом поморщился — мокрая нога начала отогреваться.

Я хотел помочь с судном, но Лисава отослала пассажиров на берег, пока её люди крепили упавшую рею на палубе. Запасного паруса не было. В Торг мы возвращались на шестах и вёслах; затонувшая крыша опять скрылась, из воды торчали мокрые ветви, на которых мог бы сидеть любой воробей, если бы воробьи соглашались жить на этом ветру.

На обратном пути Верея спросила Лисаву, кто решает повернуть назад, если заказчик требует идти дальше. Лисава начала историю про купца, который велел ей ждать потерянных кур, а сам уехал сухой дорогой. Посреди рассказа поправила весло Окуня и закончила уже о другой воде. Мне было приятно слушать их и впервые за день ничего не объяснять о своём прыжке.

На пристани Ратша разглядел повреждённую рею и предложил Лисаве сухой настил для выгрузки. Он назвал цену; она предложила ему оставить за эту цену половину доски на зиму. Сошлись на обмене работой: его люди подадут настил сейчас, её завтра помогут с мелким грузом.

Ратша увидел мой плащ, потом плечо.

— Спорить с реей оказалось труднее, чем с Рагдаем?

— У неё не было правил, которые судья мог бы прочитать.

Он посмотрел на Остапа, сидевшего на бочке и вечно поправлявшего одеяло, спросил его о ноге и уже потом обратился ко мне. Он слышал, что на судне был ребёнок. Своему человеку он велел привести к пристани лекаря, если боль у кого-нибудь усилится к вечеру, и оплатить дорогу туда. Лисава не стала отказываться от помощи ради гордости. Ратша не требовал за неё благодарности.

— Я не оставляю людей у тебя на борту, — сказал он.

— Тогда приходи работать, — ответила капитан. — У меня их всегда не хватает.

Ратша улыбнулся. Мне было досадно, что я способен смеяться вместе с ним после вчерашнего разговора у зерна. По пути к хлебному ряду нас остановили двое незнакомых: один якобы видел мой прыжок с другого судна, другой хотел знать, стали ли у меня каменными колени. Я предложил первому показать то судно, где, вероятно, лежал мой второй плащ. Верея шла рядом и слушала, как с каждым переулком палуба подо мной становится всё шире.

— А я видела тебя рядом, — сказала она.

— Ты видела в самый неподходящий миг.

— Да. Ты тогда едва не приземлился в корзину.

— Но не приземлился.

— Корзине от этого стало не легче.

Она улыбнулась и поправила ворот моего плаща правой рукой. Левой коснулась моей правой щеки. Я на минуту перестал заботиться о верности рассказа.

У Малуши мы купили хлеб и два горячих пирога, в которых рыбы хватило бы, чтобы Берест признал их изделием хорошего настроения. Яшкова низкая табуретка стояла у печи пустой. Малуша услышала рассказ о Фимке от человека, который стоял у соседнего прилавка, и с облегчением убедилась, что у меня хватает голоса спорить с её покупателями о числе прыжков. Я хотел спросить её о сумме в хлебной коробке. Она заранее качнула головой. Не здесь, не поверх хороших пирогов.

Олеся подошла к нам сама. До заката держалось её обещание на лёгкий южный выход. Она посмотрела на мою руку, потом на «Сороку», которую из хлебного ряда было видно между крыш.

— Судно нашёл?

— Нашёл капитана. Судна она мне ещё не обещала.

— Правильно делает. Я подожду до нашего срока. Потом возьму другого, если он принесёт живую лодку, а не рассказ, как хорошо бы мне в ней работалось.

Я спросил, согласится ли Олеся взяться за тот же южный путь, если срок пройдёт.

— Место не удержу, — сказала она. — Но до конца недели плата будет та, что мы назвали. Приведи хозяина лёгкой лодки, тогда решим день. За новое утро возьму отдельно.

Она поправила мокрую рукавицу и пошла к своим делам.

К вечеру плечо перестало подчиняться в мелочах. Пока я сидел, оно только ныло; стоило потянуться за кружкой, ладонь словно вспоминала о деле на мгновение позже меня. Кости были целы — это я чувствовал и без врача. Удар пришёл вкось, и мягкие части руки не разделяли Костиной любви к прямой опоре. Я не успел придумать, как скрыть это от Вереи, да и не хотел.

Она сама придвинула кружку ближе.

— Покажи.

Я попробовал поднять левую руку. До середины получилось, дальше плечо ответило болью и отняло силу. Верея позвала хозяйку трактира, у которой нашлась чистая ткань и знакомый речник, видевший много выбитых плеч. Тот осторожно ощупал сустав, велел оставить руку в покое и пообещал утром посмотреть снова, если движение не вернётся. Хозяйка проводила его до двери, расспрашивая по дороге о собственном колене; он узнал её хромоту по шагам ещё на лестнице.

— Ты попросил у Кости опору? — тихо спросила Верея, когда речник ушёл.

— Да. Иначе колено свернулось бы ещё у скамьи.

— А плечо?

— Оно мне ни о чём не обещало.

— Вот и не требуй от него сегодня работы.

Я хотел возразить, что утром оно почти слушалось. Но теперь слушалась лишь часть, и я оставил кружку на столе. За окном проходили люди с корзинами; где-то дальше ударили по железу, пробуя новый крюк для пристани. День не согласился остановиться из-за моей руки.

Верея рассказывала, как Ксения, прежде чем уйти, успела поссориться с отцом уже о другом мешке. Я слушал, пока она наконец не призналась, что испугалась не тогда, когда упала рея, а позже, когда я побежал к носу, уже после удара. Она могла схватить меня за плащ. Не сделала этого, потому что увидела Остапа снаружи.

— Я злилась бы на тебя, если бы ты остался рядом со мной, — сказала она. — И злилась, когда побежал. Удобной женщины сегодня не будет.

— Ты не обещала быть удобной.

— Хорошо, что хоть это ты расслышал на нашем пути.

Потом она сама спросила, как долго длился тот миг с Костью. Я ответил, что меньше, чем хотелось, и больше, чем хватило бы моим обычным коленям. Слова вышли нелепыми, зато она поняла. Мы посидели молча. Я мог взять её ладонь правой рукой, и она не была занята тем, чтобы оценивать мой подвиг.

Берест вернулся после заката: Лисава собиралась завтра осмотреть «Сороку», а лёгкий груз пока никому не обещала. Поздно вечером рука согласилась подняться чуть выше. Я