Кощеев Наследник. Чёрная река

— Лодка всё ещё нужна, — заметила Верея, когда мы отошли.

— У меня уже есть человек, который скажет мне «нет» по делу. Вчера я даже этого не имел.

Олеся услышала и не обернулась, только подняла рукавицу в знак того, что оплата не сделала её глухой.

Берест нашёл нас возле канатного ряда. Вместо пирожка в руках у него была Малушина пустаякорзина. Его лицо изменилось прежде, чем я успел поддеть его за новую работу.

— Яшко дома, — сказал он. — Был ночью. Утром не пошёл к судну. Малуша велела позвать тебя, потому что вчера видела, как Ратша говорил с тобой. Я объяснил, что вы не друзья. Она сказала: тем лучше, не придётся портить дружбу.

В хлебном ряду печь Малуши горела, но скамья для покупателей опустела. Она стояла в дверях, держа обеими руками доску с несколькими ещё сырыми караваями. Рядом Яшко счищал с рукава муку, хотя муки там давно не осталось. За его спиной две соседки следили за печью. Им велели не спорить о жаре, и они уже спорили шёпотом.

— Он домой приходил, — сразу сказала Малуша. — Не цепью к борту прикован. Ты вчера видел. Только домой приходить можно, а уйти из ученичества нельзя. Скажи ему сам, как будто я этого не говорила.

Яшко посмотрел на неё.

— Я слышал с утра.

— Значит, скажешь, что опять слушал.

Малуша поставила доску на лавку и велела мне не стоять на пороге: оттуда тянуло холодом прямо на тесто. Я вошёл и почувствовал жар в лице. Печь дышала так, что у дверей ещё пахло мокрой улицей, а возле неё уже сохли губы. На широком столе лежало пять плоских кругов сырого хлеба. В каждом Малуша сделала ногтем по две маленькие борозды. Один круг был кривым; она накрыла его полотном раньше, чем я мог разглядеть.

— Я не хочу на длинный рейс, — сказал Яшко. — До Прибрежья и обратно меня возили. Я умею. Но этот отправится севером после разлива, и старший говорит: если я уже проводил по югу, то научусь по северу, пока еду. Там у них две новых лодки. Они даже старые корни не все знают.

— Ты сказал об этом старшему?

— Он велел сказать матери, что за меня уже получено место. Я и сказал. Только она вчера думала, что я боюсь воды.

Малуша сняла с ладони тонкий слой засохшего теста.

— Я думала, ты хочешь остаться печь со мной. А ты хочешь на воду, только другую. Мне нужно было спросить раньше, да я спросила, когда уже рассердилась.

Малуша согласилась оплатить еду и обучение, если Яшко уйдёт до конца сезона. Она умела читать счёт и собственное имя, а за остальным попросила прочесть вслух при старом пристанном свидетеле Саве. Тот день ей помнился по первому куску хлеба, заработанному сыном на воде: Яшко не стал есть, пока она не попробовала.

— Я не ищу, кто из нас вчера был безгрешен, — сказала она. — Я хочу заплатить за то, чему его научили. Не за то, чего мне не называли.

Яшко положил на стол второй лист, полученный этим утром. На нём перечислялись провиант, одежда, место в команде и потеря от задержанного рейса. Сумма была такой, что моих денег на две дороги не хватило бы, даже если бы я продал плащ вместе с человеком внутри. Сбоку стояла знакомая Яшкова подпись.

— Это ты написал? — спросил я.

— Да. Мне дали записать выдачу куртки и сказать, в какой день я заступлю. Я подписал, пока старший держал лист. Там ещё не было всех этих строк. Или были с другой стороны. Я не посмотрел. Я думал, что куртку мне выдали, вот и подпись моя.

Он не просил считать себя неграмотным или невиновным в каждом движении руки. Оттого смотреть на лист было тяжелее. Малуша провела пальцем возле имени сына, не касаясь чернил, будто пятно могло перейти на кожу.

— Если он останется дома, они пришлют счёт, — сказала она. — Утром один человек предложил другую плату. Я отправила его туда, куда не следует отправлять человека, если хочется, чтобы он ушёл спокойно.

— Другую?

— Годы. Не золото, не серебро. Мои годы. Он принёс медную мерку и сказал, что старым способом можно покрыть почти всё. «Добровольно», — добавил. На моём же пороге.

Верея сняла перчатку и опустила ладонь на край стола; не на Малушину руку. Она слишком хорошо знала, как человеку неприятно, когда его горе сразу превращают в повод утешать.

— К Ратше ты уже ходила? — спросила она.

— К его старшему. Он сказал, что хозяин сейчас с зерном. Я пойду опять, но сначала хотела узнать, отчего в городе после слова «годы» некоторые делают вид, будто речь о муке.

В хлебном ряду за окном кто-то рассмеялся, выбирая булку. Разговор у печи не сделал Торг тихим. Я попросил Яшка назвать человека, который был при первом обещании, и спросил, помнит ли он, какое именно северное судно готовят. Малуше я предложил оплатить остаток честной цены за обучение, если она согласится считать сумму вместе со мной. Она смотрела на меня несколько мгновений, потом кивнула и спросила, откуда я возьму столько денег. Я ответил, что пока не знаю даже настоящей суммы.

Берест уже открыл рот, чтобы спросить о Саве. Малуша сунула ему в руки готовый каравай и сказала, что старик к этому часу бывает у старой весовой будки, если не прячется от своей сестры. Берест пообещал найти его раньше сестры. На этот раз он вышел без шутки про корзину.

Мы с Вереей остались. Яшко вынул из печи хлеб, который уже подошёл, и Малуша впервые за утро поправила его работу — один каравай он посадил слишком близко к краю, там корка схватится раньше середины. Он переставил лопату, не споря. Мне нравилось видеть, что они могут быть вместе у печи, даже когда не находят слов друг для друга.

— Ты любишь реку? — спросил я у него.

Малуша подняла голову. Она, кажется, ждала другого вопроса.

— Да, — ответил Яшко. — Особенно когда идёт обычная. Но и обратную люблю. Не всё время.

— А если бы тебя никто не удерживал?

Он потёр запястье, на котором ещё виднелась светлая полоска от снятого рабочего шнура.

— Снова вышел бы. Только не в этот рейс. И не так, чтобы мать ночью считала мои дни вместо своих.

Я не стал спрашивать, сколько ему лет. При свидетелях его подпись уже считали достаточно взрослой, а когда он отказался, вдруг вспомнили, что за него отвечает мать.

У весовой будки Берест нашёл Саву, а вместе с ним и Савину сестру. Она хотела знать, почему брат вчера обещал прийти чинить ставню и теперь прячется за мешками. Берест сообщил, что ставня ещё успеет пострадать, а вот мальчишка сегодня нуждается в человеке, способном помнить собственные слова. Женщина посмотрела на брата с выражением, которое обычно заставляет хорошо вспоминать. Сава вышел к нам сам.

В тот день, когда Малуша отдала Яшка в ученики, он действительно сидел за столом. Сава помнил, что Ратша обещал еду, работу и возможность матери выкупить остаток обычной службы, если мальчик уйдёт до срока. Сава не называл себя другом Ратши, но два года помогал отмечать глубины для его судов и не собирался изображать человека, который впервые услышал имя хозяина.

— Я поставил знак свидетеля, — сказал он. — За то, что было сказано. За северный рейс я тогда ничего не слышал.

— Ты пойдёшь с нами? — спросил я.

Он посмотрел на сестру.

— Пойду. Только вы не повторяйте, будто я обещал выиграть разговор. Я обещал сказать правду, когда меня спросят. Разница в Торге дорого стоит.

Сестра заставила его сперва пообещать вернуться к ставне. Берест взял у неё ненужный гвоздь и сунул себе за ухо, как напоминание обоим; весь путь до пристани он с необычайной важностью объяснял Саве, какую ответственность теперь несёт за чужое окно. Старик не мог решить, раздражает его наш спутник или забавляет, и потому отвечал не на все вопросы. У Вереи нашлось достаточно терпения дать им договорить.

У большого причала Ратши не было ничего похожего на зал ожидания. Люди с мешками, жердями, бочонками смолы, чистой водой для питья шли в разных направлениях, и многие знали своё место без указания. На длинной лодке поднимали мешки с зерном. Один раз двое рабочих не удержали тяжёлый край; сосед подставил плечо раньше, чем с берега крикнули о помощи. Поверх сложенных мешков стояла женщина с меркой, и каждый новый груз она проверяла своей рукой. За её спиной мальчишка, чуть старше Яшка, повторял вес вслух. Никто там не выглядел декорацией к нашему спору.

Я остановился, чтобы пропустить телегу. Возчик спросил, не здесь ли тот боец, который вчера выиграл плащ на один размер меньше. Я ответил, что выиграл его на свой размер, просто вывеска была ростом с другое царство. Он засмеялся и пошёл дальше. Почти сразу к нему подошла женщина с пустым мучным мешком и спросила, когда вернётся судно из Прибрежья. Возчик перестал смеяться и назвал ей день, если ветер позволит. Она не стала уточнять, что будет, если не позволит.

Ратша стоял у сходни с куском хлеба в одной руке. Другой он придерживал край намокшей карты, которую пытался сложить без помощи ветра. Когда увидел Саву, обрадовался не меньше, чем при встрече со мной.

— Ты наконец пришёл спорить о той старой ставне? — спросил он.

— Твоя сестра меня опередила, — ответил Сава. — Сегодня о другом.

Ратша свернул карту и позвал нас туда, где к борту не подходили телеги. Я первым заговорил об оплате остатка обучения и назвал сумму, которую мы с Малушей успели вывести из первого обещания. Ратша уже приготовился отвечать, когда пришла Малуша, оставив печь на соседок. Яшко остался дома по её просьбе: она не хотела, чтобы ему при всей команде снова пришлось объяснять свой отказ от рейса.

— Ты договаривался со мной считать вместе, — сказала она мне. — А пришёл и назвал мою цену за сына без меня.

Я успел почувствовать, как удачно начал разговор; от этого её слова обожгли сильнее. Я хотел возразить, что предложил свои деньги, но она стояла рядом, и этот довод оказался для неё хуже молчания.

— Я поторопился, — сказал я.

— Вижу. Теперь я сама отвечу, что признаю в этом счёте.

Ратша переспросил о двух выдачах сапог. Выдачу первой пары Малуша признала. Второй на Яшке никто не видел.

— Вторые сушатся, — сказал Ратша. — Заберите, если уйдёт. Я не стану продавать вам сапоги, в которых он не ходил.

На миг мне захотелось полюбить его за это. Потом он заговорил о следующем судне и велел посмотреть на сходню. Возле неё ждали трое молодых речников. Двое могли грести, один уже умел различать корни в южном рукаве, но северный при высокой воде не знал никто из них без старшего. Яшко не был старшим; в команде его ставили с опытным проводником. Однако если убрать одного человека из малой лодки сейчас, вместо него придётся снимать кого-то с зернового судна, а зерно в Торг придёт позже. Ратша назвал два двора за городом, где уже делили муку не на мешки, а на дни. Сава подтвердил, что такой год у верхнего берега бывал и прежде, а эта весна не обещала много легче.

— Я могу найти другого гребца, — сказал я.

— Ты можешь найти сильную руку. Мне нужна рука, которая в темноте не отпустит весло ради красивого прыжка, и глаза, знающие своё мелкое место. Я учил их не затем, чтобы продавать матерям обратно; я учил, чтобы они довезли зерно. Плату за это брать мне не стыдно. А если ты сегодня купишь мальчика у моей работы и завтра посадишь вместо него друга, который позавчера стоял перед рекой с чужим веслом, стыдно должно быть тебе.

Берест дёрнулся. Я положил ладонь на его локоть. Мне не понравились слова Ратши, но вопрос об умелом гребце от них не исчез. Я сказал, что не собираюсь вести судно сам, и назвал Олесю. Ратша знал её; узнав, что она согласна идти только южным лёгким путём после выбора судна, одобрительно кивнул.

— Она хоть скажет тебе, чего не умеет. Это редкая услуга. И дорого берёт. Для одного мальчика ты устроишь малую прогулку — а где достанешь зерно для тех, кто ждёт большого судна?

Малуша всё это время смотрела на мешки. Она сама знала цену муке лучше меня. Теперь подняла к нему глаза.

— Когда мы говорили о весенней работе, ты обещал мне остаток ученичества, который можно оплатить. Сава здесь. Я принесу честную плату. Моего сына не покупай для меня заново.

Ратша не сделал вид, будто не помнит Саву. Он сказал, что обещание осталось в силе, и вынул лист. Стоимость еды и обучения была выписана отдельно. Ниже шли сумма за место в команде и убыток от снятого с рейса человека. Малушиного имени под этим не было. Стояла подпись Яшка.

— Он расписался за куртку, — сказала Малуша.

— За место, на которое сам пришёл, — ответил Ратша. — Куртка прилагалась. Я не стоял у него за спиной с ножом. Спросите Саву: я не назначаю мальчишке рейс без старшего.

Сава не стал подтверждать того, чего не видел.

— Я был при первом разговоре, — сказал он. — Здесь не был.

— И всё же подписал в первый раз, — произнёс Ратша, вглядевшись в стариков знак рядом с Малушиным именем. — Ты свидетель честного начала. Не берись теперь свидетельствовать за каждый следующий день.

Сава привстал на носки, будто хотел разглядеть над плечом Ратши нечто большее, чем документ.

— Я за своё слово отвечаю. Не за чужое.

Яшкова подпись выглядела на листе удивительно уверенной. У печи он не был так уверен, даже когда говорил о реке, которую любил.

— А человек с меркой для годов? — спросила Верея.

Ратша оглянулся к причалу, где грузчики как раз отодвигали мешки от воды. Он не сразу ответил.

— Он пришёл к вам от моего сборщика, — сказал он Малуше. — Я знаю, как мерная служба предлагает закрыть большие долги. Не я держу мерку. Если хочешь, запрещу ему ходить к твоей двери. Ты получишь счёт серебром, и он не станет меньше.

Малуша шагнула к нему так быстро, что Берест отступил, освобождая место. Она не собиралась бить Ратшу: её руки были обожжены печью, и на одну из них прилипла сухая мука. Она положила эту ладонь рядом с листом.

— Ты знал, что он придёт. И всё равно дал ему мой адрес. Теперь предлагаешь мне быть благодарной, если он не вернётся?

Ратша не стал разыгрывать обиду. Он отвёл взгляд к воде, потом вернул его ей.

— Я предложил тебе счёт. Ты вправе не брать мерку.

— Я и не возьму. Счёт твой не стану называть честным оттого, что ты разрешил оставить себе годы.

Ни один из нас не нашёл короткой реплики, которая улучшила бы этот разговор. На большом судне уже поднимали парус, и в паузе слышалось, как мокрое полотнище тяжело хлопает о мачту. Ратша сложил лист. Малуша не сделала попытки его отнять: свой первый договор она держала дома, а этот должен был однажды увидеть кто-нибудь кроме нас.

— Отпустишь его сегодня? — спросил я.

— Сегодня он дома, — сказал Ратша. — Завтра рейс. Если дадите мне человека, который умеет его работу, и возьмёте на себя доставку, поговорим о деньгах без потери груза. Если нет — выбирайте: закончить обещанную службу или возместить её прекращение. Я не остановлю зерно ради того, чтобы ты снова оказался прав перед свидетелями.

Я хотел сказать, что зерно не принадлежит ему. Но сейчас оно было на его судне, под руками людей, которых он собрал и научил. Его знание реки нельзя было отменить моим желанием.

Сава кашлянул, чтобы привлечь внимание Ратши.

— Куртку вторую ему всё-таки не записывай, — сказал он. — Ты обещал не продавать. И срок первой работы считай с того дня, когда он вышел на воду, а не когда получил ремень.

Ратша посмотрел в бумагу и кивнул помощнику, чтобы тот поправил две строки. Сумма стала меньше. До утреннего рейса Малуше всё равно не расплатиться.

Пока мы возвращались к хлебному ряду, Берест несколько раз начинал говорить и бросал. Наконец спросил:

— Если принести им судно, кто поведёт?

— Олеся возьмётся за лёгкое, — сказал я. — Не за большое с зерном.

— Значит, ещё два судна. И мука. И люди, которым не страшно вечером прийти домой с пустыми руками, если не вышло.

— Вижу, ты завёл себе счёты.

— Пока только перечисляю то, что не влезет в мой пирожок.

Верея шла по другую сторону от него и всё время смотрела не на реку, а на дорогу к складам. Она остановилась возле поворота.

— Я могу узнать, какие баржи у города простаивают и кому разрешают пользоваться восточным сходом. Если хочешь. В дозоре здесь есть люди, которые считают грузы, когда никто не приказывает им охранять чужую прибыль.

— Хочу.

— Тогда не обещай сегодня, что завтра поведёшь зерно. Ты не видел даже порожнего судна в обратной воде.

Сказала это без улыбки. Я обещал не давать даты. Верея ушла к городскому подъезду, оставив нам право ошибиться с дорогой обратно к печи. Берест уверял, что знает её по запаху; через три переулка признал, что запахов в Торге больше одного.

Яшко встретил нас у окна. Малуша вошла первой, положила на стол принесённую Савой маленькую поправку к счёту и сказала, что этим пока не накормить никого. Он не спросил, свободен ли. По тому, как она сняла передник, мальчик понял ответ.

— Я могу выйти завтра, — сказал он. — Не хочу, но люди на судне мне не чужие. Ты не иди к человеку с меркой, даже если они в дороге передумают и назовут вдвое больше.

Малуша обернулась к нему.

— Как ты собираешься запретить мне глупость, если сам собираешься делать то, чего боишься?

— Я не запрещаю. Я прошу.

В этот раз она позволила ему обнять себя. Мне стало неловко стоять рядом, и я занялся кривым караваем под полотном. Он вырос во время нашего отсутствия, но край пересох. Я смачивать его не стал: не понимал, что там испорчу. Берест вышел за дровами, которых никто не просил, и вернулся с горстью щепок, потому что чужие большие поленья ему не доверили.

Когда мать и сын сели, я рассказал, что успел выиграть накануне кроме плаща. Первое право поговорить с проводниками стало оплаченной договорённостью с Олесей. Она не повезёт тяжёлое зерно через север. Я пока не нашёл судна и не могу снять Яшка с его работы. Но если удастся собрать людей и груз для другого хода, Ратше придётся спорить уже с прибывшим зерном, а не с нашими пожеланиями.

— Это когда? — спросил Яшко.

— Не завтра утром.

Он кивнул. На лице его было разочарование, хотя он не ждал иной правды. Я не стал заглаживать его обещанием о сроке, которого не знал.

— Мы проведём груз так, чтобы за твою дорогу домой никто не продавал мать, — сказал я. — Мне понадобится помощь людей, которые знают реку лучше меня. Твоей подписи на новом листе не прошу.

Яшко повернул лист с выписанной суммой так, чтобы не видеть собственное имя. Малуша взяла его из-под руки и спрятала в хлебную коробку: ни одну чужую строку она не собиралась терять. Когда я предложил снова пойти с ней к Ратше, она сказала, что сперва решит это с Яшком. Потом велела Бересту положить щепки возле печи, раз уж принёс, и спросила, ел ли кто-нибудь из нас с утра помимо уличных пирожков. Все трое ответили по-разному. Она отрезала хлеба на четверых, не объявляя это наградой.

После обеда Верея вернулась с двумя названиями свободных барж и именем владельца, который когда-то обошёлся без Ратшиного причала. Ей самой хотелось поговорить с женщиной, державшей городской сход: та отказалась отвечать на улице и назначила встречу после смены. Я показал Верее хлеб, оставшийся у меня в кармане. Она спросила, сколько денег я уже пообещал реке, о которой до приезда не знал почти ничего. Названная сумма ей не понравилась. Обратно я её не получил.

Вечером мы вышли к пристаням без Малуши и Яшка. На больших судах ещё крепили груз. Тот самый тёплый плащ оказался кстати, когда ветер пошёл вдоль воды и залез под ворот. Я снял его с плеч, чтобы проверить шов возле застёжки, и на миг подал Бересту. Он тут же примерил и сообщил, что вещь стала длиннее, едва сменила хозяина. Верея зажала край пальцами, не давая ему укрыть от ветра всю свою правоту.

По реке прошла маленькая лодка без груза. Человек на её носу смотрел вниз, а не туда, куда остриём указывал корпус. Она обошла две тёмные отмели, между которыми я в первый вечер хотел пройти, и вышла обратно к ровной воде. Я попробовал угадать, где лодка начнёт поворачивать. Угадал слишком поздно и всё же смотрел ей вслед до самого причала.

— Завтра Лисава может взять нас, — сказал я. — Пассажирами. За деньги. Я хочу посмотреть с воды, где она поворачивает и почему.

— Мне тоже интересно, — ответила Верея. — И я схожу с тобой не в качестве присмотра.

Берест поинтересовался, кто тогда будет присматривать за ним. Мы предоставили ему полную свободу спросить об этом у Лисавы. Он решил сперва узнать, чем она кормит пассажиров.

На причале кто-то трижды ударил в пустую бочку, проверяя её дно. Издалека ответил другой стук, невпопад; возможно, там тоже проверяли бочку, а возможно, звали к ужину. Я натянул плащ, ощутил под пальцами добрую шерсть и ещё раз посмотрел на тёмную полоску между островами. Утром она никуда не денется. Наших дел в ней к тому часу может стать больше.

Глава 4. Кость на качке

Хозяйка конюшни потребовала денег, прежде чем я успел сообщить, что вернусь к вечеру.

— Первые три дня кончились, — сказала она. — Ваши лошади считают дни сеном. Особенно вон та, с умными глазами.

Крапива смотрела на нас поверх кормушки. Ум у неё всегда заметнее работал, когда разговор касался еды. Я заплатил ещё за три дня, Берест взялся сам вычесать Кедра и своего коня, а Верея проверила на своей лошади подпругу: та вчера натёрла бок под пряжкой. За три дня в Торге мы успели придумать себе забот больше, чем у некоторых людей за целый месяц. Мне от этого было хорошо.

Ночью мне приснились деревья под водой. Не те, что высовывались над рекой, а привычные чернотальские яблони, с которых Гришка всё пытался сбить прошлогоднее гнездо. Я проснулся с желанием увидеть острова с «Сороки», пока явь не успела опять превратиться в спор о цене зерна.

На пути к низким складам мы застали отходившее судно Ратши. Яшко стоял на корме рядом с двумя старшими речниками. На берегу Малуша подняла руку; он заметил её не сразу, зато махнул так широко, что один из старших обернулся. Потом мальчишка снова взялся за своё весло. Малуша дождалась, пока судно минует край пристани, и пошла открывать печь.

Лисава ждала у низких складов. Она проверяла борт босой ногой: сапоги поставила на сухую доску, одной ступнёй стояла на мокрой, другой — на палубе. Когда мы подошли, она не подняла глаз.

— Если принёс своё весло, оставляй на берегу.

— Принёс деньги.

— Это лучше. Деньги на судне не решают, куда оно пойдёт, и обычно не стараются мне помогать.

На «Сороку» грузили мешки с семенным зерном, ящики с гвоздями и корзины с рассадой, от которой пахло тёплой землёй. Невысокая женщина Ксения вела за руку мальчика Фимку; рядом шёл её отец, согнувшийся не от возраста, а от мешка на одном плече. Он остановился перед сходней, снял мешок и стал возмущаться, что дочь взяла в путь растение, у которого ещё нет ни одного настоящего листа. Фимка, однако, держал корзину так осторожно, словно в ней уже рос большой сад.

— Высадим их у южного двора, — сказала Лисава. — Потом пойдём к отмели и назад. Вы трое пассажиры. В моей команде плату за пассажира не берут натурой, если он вдруг решил поставить парус.

Я отдал деньги и попросил сказать, где стоять, чтобы видеть острова и не мешать. Лисава выпрямилась. На этот раз мне досталось место у передней скамьи, откуда она могла видеть мои руки. Берест тут же попросил другое — там, где кормят. Ему объяснили, что кормят на берегу, а на воде дают работу только тому, кто умеет не ронять её за борт. Он объявил, что начнёт с наблюдения за чужой работой.

Верея сама выбрала место неподалёку от Ксении. Разговор у них завязался из-за мальчишкиной корзины: Фимка считал, что беречь росток нужно от ветра, мать — от самого Фимки, который каждые пять шагов проверял пальцем, не вырос ли лист. Старик положил свой мешок так, чтобы тот не придавил корзину, и сделал вид, будто это случайность.

Лисавины люди оказались не такими, какими я запомнил их с берега. Тот, что принял корзину у старухи в первый день, звался Окунем, хотя рыбу переносил куда хуже человеческих ругательств. Другой, молодой Остап, умел на слух различать, кто ступил на сходню: у взрослых по-разному трещали доски под сапогом, а у Фимки доска не треснула ни разу. Остап показал ему, куда садиться, но не разрешил болтать ногами над водой. Мальчик обиделся и скоро нашёл новое занятие: считал по берегу трубы, из которых уже шёл дым.

«Сорока» оттолкнулась легко. Мне давно хотелось узнать, какое чувство приходит первым, когда берег начинает уходить. Пришло раздражение: ноги ещё ждали опоры там, где доска только что была, хотя доска осталась под сапогом. Потом обнаружился ровный ход лодки, и стало слышно, как вода разговаривает с её днищем. На берегу она казалась единым шумом. Здесь под носом что-то тихо сыпалось, у кормы глухо толкало в дерево, а в середине всякий раз после удара весла оставалась короткая пауза.

Я улыбался, должно быть, довольно глупо. Верея увидела и не стала исправлять.

— Вчера ты говорил, что хочешь приносить пользу, — заметила она. — Пока от тебя только вид человека, которому понравилась чужая работа.