Измена мужа. Твоя любовница — моя улика!

Камила Левитан

Измена мужа. Твоя любовница — моя улика!

Измена мужа. Твоя любовница — моя улика!

Камила Левитан

Глава 1

Я повернула ключ и придержала дверь ногой: сумка зацепилась за ручку. В прихожей горел свет. Обычно к этому часу Артём уже лежал с планшетом или ночевал в командировке, а мне оставалось разуться, открыть ноутбук и закончить отчет. Завтра встреча с инвестором. Я даже хотела сразу спросить, зарядил ли он мой планшет. Но из квартиры пахнуло чужими духами. Лаванда, мускус; сладость осела на языке, и я сглотнула.

Туфли остались на ногах. Я поправила воротник — за рабочий день блузка перекрутилась — и прислушалась. Ни телевизора, ни воды на кухне. Может, запах из подъезда? Соседка прошла, курьер принес пакет. Я положила ключи в карман и сделала еще шаг. Нет. Из спальни. Дверь была приоткрыта шире обычного, на полу лежал желтый прямоугольник от ночника. Там всегда было тихо, когда я возвращалась поздно. Я пошла к этому свету, всё еще пытаясь найти объяснение, с которым можно будет просто лечь спать.

— Марина? — Голос был женским, низким, бархатным. Без удивления. Без страха.

За дверью сидела Ольга. Я даже узнала складку на рукаве своего халата: шелк замялся в упаковке, я собиралась отпарить его в выходные. Купила на день рождения, ни разу не надела. Ольга уже успела. Вчера она приносила мне папку на подпись и улыбалась так, что хотелось проверить лицо в темном мониторе. Сейчас у нее на коленях лежал наш бумажный альбом. Сочи, мы с Артёмом, еще до ипотеки. Она придерживала страницу пальцем, будто я помешала дочитать.

Помада у нее была маминого любимого оттенка — «спелая вишня». Мама берет его годами, не глядя на номер. Я зачем-то подумала именно об этом, о знакомом футляре в маминой сумке. Потом Ольга улыбнулась, и сходство кончилось.

— Чай будешь? — спросила Ольга. Она даже не сняла палец со страницы. Я смотрела на ее ноготь поверх фотографии, где мы с мужем смеемся на пляже. Хотелось выдернуть альбом, но для этого пришлось бы подойти к ней и взять то, что вообще-то принадлежало мне. Почему я должна отбирать собственные вещи?

— Уйди. Слово получилось тихим. Я прочистила горло, собираясь повторить громче. Ольга слышала с первого раза — по лицу было видно. Просто не собиралась вставать.

Она захлопнула альбом. Я дернулась на звук. Ольга указала на журнальный столик: синяя картонная папка, в углу печать нотариуса. В нашей спальне обычно лежали зарядки, очки, раскрытая книга. Бумаги такого рода я сама не пускала дальше кабинета.

— Он ждал тебя, чтобы обсудить условия, — сказала она спокойно. — Развод. Быстрый. Ты получишь квартиру, он оставит себе компанию и все активы. Справедливо, учитывая твой вклад... то есть его отсутствие в бизнесе.

Я подняла папку. Соглашение о разделе имущества. Подпись Артёма уже стояла внизу, а место для моей оставалось пустым. Узнать его росчерк было легко: я десять лет возвращала ему документы, если он забывал расписаться. Под соглашением была распечатка переписки. Сегодня, два часа назад. В это время я проверяла цифры к завтрашней встрече.

«Марина слишком занята цифрами, чтобы заметить, как я живу. Сухая бухгалтерша без души. Скучно. Как считать налоги».

Дверь из ванной открылась, и Артём вошел в одних брюках. Волосы мокрые, вода капнула с подбородка на простыню. Он посмотрел сначала на папку в моих руках. Не на Ольгу, не на халат. На документ, который я могла помять.

— Какого хрена ты тут делаешь? — рявкнул он, глядя не на Ольгу, а на меня. — Не устраивай сцену, Мара. Завтра важный звонок.

— Объясни, — я держала контракт двумя руками, как щит. — Объясни мне юридически, почему твоя секретарь сидит в нашей спальне в моем халате, читая наш развод, пока ты принимаешь душ.

Он фыркнул и потянулся к тумбочке. Я успела прочитать на светящемся экране подпись к своей фотографии: «Зомби-финансист. Бесполезный балласт». На снимке я была в очках, с красными от усталости глазами. Он сфотографировал меня, пока я работала. Я и не заметила.

— Ты хочешь ясности? — он схватил телефон. — Вот тебе ясность. Ты удобна. Пока ты удобна, ты живешь здесь. Но бизнес меняется. Инвесторы не любят эмоциональных связей. Они любят чистые структуры.

Артём стянул со стула пиджак. Рукав задел пол, подкладка вывернулась. Он возился с тканью, продолжая держать телефон, словно разговор уже закончился и осталось только одеться. Я положила соглашение обратно на стол. Слишком ровно — по краю, как раскладывала документы перед совещанием.

— Не трогай меня! — вскрикнула я, чувствуя, как внутри рвется какая-то струна.

Мне нужно было увидеть остальную переписку. Я схватилась за телефон. Артём дернул его на себя, поймал мое предплечье и толкнул. Плечо ударилось о стену; с полки что-то звякнуло, а у меня вырвался короткий вскрик. Я смотрела на его руку. Этой рукой он обычно отводил меня в сторону, когда мы расходились в узком коридоре. Только что он ударил меня о стену. За десять лет — впервые.

Я не могла поднять руку: от плеча к ключице тянуло болью. Он стоял так близко, что мне приходилось запрокидывать голову. Телефон в одной руке, пиджак в другой. Ни одну из этих вещей он не выпустил. Меня отпустил.

Я опустила взгляд на пиджак.

На сером лацкане остался отпечаток губ. Видна даже щель между верхней и нижней губой. «Спелая вишня». Утром в машине я поправляла этот лацкан, потом Артём обнял меня за талию. Был след уже тогда или появился здесь? Я никак не могла перестать разглядывать его края, как будто от времени появления хоть что-то зависело.

— Ты видишь? — прошептала я, указывая трясущейся рукой на ткань.

Он проследил за моим пальцем, прищурился и провел по пятну большим пальцем. Красное размазалось. Посмотрел на испачканную кожу и вытер ее о внутреннюю сторону лацкана. Я ждала хотя бы секундной заминки. Не дождалась.

— Ерунда, — буркнул он. — Ольга шутливая. Тебе не понять чувства юмора тех, кто живет полной жизнью.

Ольга встала, расправила халат на бедрах и подошла к нам. Артём успел накинуть рубашку. Она поправила ему воротник, привстала на носки и коснулась губами шеи. Я слышала, как шелк халата прошуршал рядом с моим рукавом. На шее осталось второе пятно, и скрывать его никто не пытался.

— Он платит мне за лояльность, Марина, — тихо произнесла она, наклоняясь ко мне. Запах лаванды стал оглушающим. — А тебе он оставил долги. Все личные кредиты оформлены на тебя. Формально. По закону.

Я попыталась спросить, какие кредиты, но вдоха не хватило на вопрос. Вспомнились векселя. Поручительства. Листы, которые он подкладывал к внутренним гарантиям, пока я проверяла суммы на первой странице. Мои подписи там были. Не на всех документах — на некоторых. Артём коротко рассмеялся, будто и этот молчаливый подсчет был забавен.

— Она слишком умна, чтобы не понять расстановку сил, — сказал он, обращаясь к Ольге, будто меня не было в комнате.

Его телефон снова зазвонил. «Инвестор Козлов». Артём сбросил вызов. На экране осталось несколько непрочитанных сообщений. Он держал аппарат на уровне моего лица, но развернуть его и показать не предлагал.

— Решай вопрос с женой сегодня, — послышался механический голос из голосового сообщения: Артём задел кнопку воспроизведения, беря телефон. — Или мы выходим из сделки.

Я посмотрела на синюю папку. Значит, это приготовили не в порыве ссоры. Козлов знал, что сегодня решается «вопрос с женой». Ольга знала, что мне говорить. Даже альбом успели достать. А я сидела в офисе и считала, сколько компания сможет получить завтра. В расчетах не было единственной статьи: меня самой.

Ноги отказались слушать. Я осела бы на пол, если бы не уперлась каблуком в плинтус. Я достала из кармана ключи от квартиры. Тяжелые, железные, привычные. Я сжала их так сильно, что металл врезался в ладонь. Острая боль вернула меня в реальность. Замок они еще открывали. Но вернуться сюда завтра, повесить пальто, спросить, как прошел день, — уже нет. Я разжала ладонь: на коже отпечатались зубцы.

Надо было выйти. Хотя бы до прихожей, где можно будет достать телефон и говорить без них. Я сделала шаг, но увидела под соглашением край белого листа. Форма знакомая, арбитражный суд. Странно, что такой документ лежит здесь. Я потянула за угол и вытащила его из-под папки.

Черновик.

Заголовок: «Заявление о признании должника банкротом». Внизу, в строке «Подпись заявителя», стояла моя фамилия. И дата. Сегодняшняя.

Я провела пальцем вдоль фамилии. Подпись была похожа на мою — слишком похожа, чтобы отмахнуться. Но я ее не ставила. Артём готовил заявление от моего имени, пока у меня не было ни малейшего намерения подавать его. Если он приложит эти бумаги к обвинению в выводе денег, придется объяснять каждый перевод. Банкротство само по себе не преступление; это я знала. И знала, что финансового директора с таким делом за спиной никто не возьмет просто на слово.

Вместе с квартирой он предлагал мне долги. Вместе с увольнением — обвинение. Я проверила, не лежит ли ниже еще один лист. Теперь мне хотелось знать весь список, а не только тот, который они сочли нужным показать.

Артём наконец ответил на звонок и отвернулся к окну. Ольга рассматривала ногти. Пока они не смотрели, я прижала локоть к боку: плечо заболело сильнее. На этом листе была чужая подпись, а синяк будет мой. Оба, вероятно, завтра придется объяснять.

Я перечитала фамилию внизу страницы. В третий раз. Всё надеялась найти хотя бы одну букву, за которую можно зацепиться: ошибка, чужое имя, не я.

Я сняла лист на телефон, пока Артём говорил у окна, и оставила на столе. Забрать не решилась: он мог обернуться в любую секунду. Проверила на экране, попали ли заголовок и дата. Он еще не получил от меня согласия на развод, а заявление о моем банкротстве уже подписал за меня. И ждал, что после этого я сяду и спокойно обсужу условия.

Глава 2

Утром я поднялась в «Невский Форум». В лифте достала карточку сотрудника, хотя до турникета было еще далеко. На фотографии я улыбалась. Для того снимка мне велели снять очки, распустить волосы и «не выглядеть такой серьезной». Теперь карточка терлась о телефон, который всю дорогу выдавал уведомления: почта недоступна, рабочий чат закрыт, облачный диск не найден. Я еще никуда не пришла, а меня уже не было ни в одном из них.

На двадцатом этаже лифт открылся. Елена Марковна ждала прямо перед дверью.

Она стояла между двумя охранниками и смотрела на мою карточку. Я знала эту привычку: сначала бейдж, потом лицо, потом разрешение пройти. Раньше со мной она обходилась без первых двух пунктов. За ее плечом сотрудники шли к кофе-машине и оглядывались; явно знали, что сейчас произойдет.

— Марина Сергеевна, — произнесла она ровным, канцелярским голосом. — Прошу вас остановиться. Ваш доступ к корпоративной почте и серверам приостановлен до завершения служебного расследования.

Я вышла из лифта, чтобы двери не прищемили сумку. Трое людей расступиться не захотели. Елена Марковна сдвинулась на полшага, закрыв собой коридор к моему кабинету. Пришлось остановиться.

— Основание? — спросила я. Тихо вышло. Я слышала это сама и хотела повторить увереннее, но решила сначала дождаться ответа. Пусть хотя бы произнесет то, за что потом будет отвечать.

— Устная инструкция генерального директора, — Елена Марковна достала планшет и развернула экран ко мне. Там был скриншот переписки в закрытом чате топ-менеджмента. Артём, мой муж, человек, который еще вчера утром целовал меня в макушку, написал: «Марина стала компрометирующим фактором безопасности. Изолировать немедленно. Не пускать в архивы».

«Компрометирующий фактор». Я успела запомнить соседние сообщения: никто не возразил, один поставил палец вверх. Вчера эти люди писали мне «Марина, выручай, отчет нужен до девяти». Сегодня уже выбрали, какой именно фактор изолировать.

— Покажите приказ. С вашей подписью или подписью генерального, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается волна холодной тошноты.

— Приказ будет оформлен задним числом, когда вы подпишете заявление по собственному желанию, — сказала она и подняла глаза. — Или вы предпочитаете увольнение по статье за разглашение коммерческой тайны? Фотографии, которые вы рассылали... Елена Марковна не закрывала планшет. Мне показалось, она хотела прочитать мою реакцию раньше, чем я успею прикрыться деловым разговором.

— Какие фотографии?! — сорвалась я.

— Вы знаете, о чём я, — она пожала плечами. — Все знают про Ольгу. Простите, про вашу личную жизнь. Но здесь, на работе, мы обсуждаем только рабочие вопросы. А ваш рабочий вопрос сейчас один: уход.

Я приложила карточку к считывателю. Красный крестик. Еще раз — вдруг плохо поднесла. Охранник даже не шелохнулся. Словно именно второго прикладывания все и ждали. Я убрала бейдж в сумку, потому что стоять с ним в протянутой руке стало невыносимо.

Через служебную калитку меня пропустила Елена Марковна — за вещами, под присмотром охраны. Каблуки вдруг звучали слишком громко. У кофе-машины притихли, потом кто-то включил ее, и этот звук оказался спасением. Можно было пройти мимо, не слушая, кто именно шепчет. Я узнала несколько лиц и смотрела только вперед. Если кто-нибудь сейчас пожалеет меня вслух, я не дойду до приемной.

За стеклянной перегородкой сидела Даша. Монитор закрывал ей половину лица. Она знала, что я стою перед стойкой: я видела, как ее взгляд на секунду поднялся поверх экрана. Потом она снова начала печатать. Пришлось ждать, будто я пришла без пропуска к чужому начальнику.

— Генеральный занят, — сказала она, даже не подняв глаз от монитора. — С важными партнёрами.

— Пусти, — потребовала я.

— Без предварительной записи вход запрещён. Правила внутреннего распорядка, пункт 4.2.

— Я его жена! — выкрикнула я. Звук получился резким, неприятным. Как скрип тормозов.

Даша наконец посмотрела на меня. Она улыбнулась, и мне захотелось проверить, нет ли в приемной камеры, ради которой эта улыбка сделана. Я держалась за край стойки, чтобы не протянуть руку к двери за ее спиной.

— Были, — уточнила она. — Теперь вы просто бывшая сотрудница, которую не пускают в святая святых. Может, вам помочь вызвать такси? Выглядите бледной.

Артём вышел сам. В свежем костюме, с тщательно завязанным галстуком; дома он никогда так не возился перед зеркалом без важной встречи. Ольга шла следом. Я ждала, что он хотя бы покажет ей на другой выход. Нет, они остановились вместе.

Ольга держала папку и одной рукой поправила ему воротник. Он положил ладонь ей на поясницу. Этот жест был знаком до мелочей: так он направлял меня в зал, если мы опаздывали. Теперь, оказывается, можно было направить другую женщину прямо мимо меня. Она провела пальцем по лацкану, и на ткани остался светлый след.

Артём посмотрел на меня, потом на Елену Марковну за моим плечом. Проверял, всё ли идет как договорились? Мне хотелось заставить его смотреть только на меня. Я переместилась на шаг, чтобы он не мог продолжать разговор поверх моей головы.

— Марина, — сказал он. Голос был низкий, бархатный, тот самый голос, под который я засыпала десять лет. — Мы обсуждали этот момент. Твоё присутствие здесь нарушает конфиденциальность переговоров с фондом «Северный капитал».

— Фондом, которым управляет твоя любовница? — спросила я.

Ольга хихикнула. Я резко повернулась к ней, но она уже опустила взгляд в папку. Хорошо устроилась: сказать ничего не надо, а ее смех слышали все. Артём прижал ее к себе ладонью и начал отвечать мне.

— Это деловой контакт, — сухо ответил Артём. — И ты нарушила коммерческую тайну, переслав личные фото на внешний адрес. Юристы уже составили акт. Если ты не хочешь уголовного дела за шпионаж, рекомендую уйти. Сейчас же.

Он протянул соглашение об увольнении. Три оклада. Я прочитала сумму дважды, проверила, не пропущен ли ноль. Нет. Он платил мне за три месяца ухода, а я отдала компании десять лет и знала, сколько стоили мои проекты. Внизу было место для подписи. Как дома. Они очень рассчитывали, что я устану спорить и заполню пустые места.

— Мои вещи, — сказала я. — В сейфе лежат черновики проекта «Золотое кольцо». Они мои.

— Интеллектуальная собственность принадлежит компании, — отрезал Артём. — А права на передачу данных третьим лицам уже реализованы. Ольга Сергеевна представляет новый инвестфонд. Она заберёт всё необходимое.

Ольга снова улыбнулась. Помада вчерашняя, вишневая. В офисе она уже не казалась случайной вещью из спальни: здесь я видела, как эта женщина смотрит на моего мужа, пока он забирает мою работу. Захотелось спросить, кто оплатил ее папку и сколько строк в этой папке написала я.

— Ты думаешь, это измена? — вдруг спросила Ольга. Тише, чем говорил Артём. Почти интимно. — Нет, Марина. Это поглощение.

Через десять минут возле моего стола собралась служба безопасности. Четверо. Открывали ящики так, как не позволяла себе даже я: рывком, до упора. На стол легли ручки, бумаги, зарядки. Кружку «Queen of Numbers» поставили на пол. Затем кто-то сдвинул стул и задел ее ножкой. Я услышала треск и замолчала на полуслове.

Пыталась остановить их: хватала за рукав, показывала удостоверение, говорила, какие бумаги нельзя складывать вместе. Меня оттеснили от стола. Охранник со шрамом на подбородке достал бархатную коробку — мои часы. Подарок на пятую годовщину. Вчера застежка цепляла блузку, и я сняла их, собираясь забрать домой вечером. Забыла. Сейчас смотрела, как человек, которого я едва знаю, открывает мою коробку.

Парень повертел часы в руках, затем протянул их Ольге, которая стояла рядом, наблюдая за «обыском» с бокалом воды в руке.

— Это ваше, Ольга Сергеевна? — спросил он. — Генеральный сказал, что это ваша компенсация за неудобства.

Ольга взяла часы и повернула циферблат к свету. У нее был свой браслет, его пришлось сдвинуть выше. Я узнала царапину на застежке и поняла, что даже ее придется отбирать обратно через чужое разрешение. Ольга посмотрела на меня, застегивая ремешок.

— Спасибо, Артём, — мурлыкнула она.

Часы сели на ее руку свободнее, чем на мою. Пять лет я носила их на совещания, снимала над клавиатурой, смотрела на них в пробке по дороге домой. А она примерила — и оставила. Так легко. Я уставилась на пустое место на своем запястье и натянула рукав, чтобы его не видеть.

Из кабинета меня выпустили без единого «до свидания». Первый лифт закрылся, пока я шла к нему, и пришлось ждать следующий под взглядами людей в холле. Я нажимала кнопку снова и снова, хотя она уже горела. Внизу двери наконец разошлись, и я пошла к паркингу, не оглядываясь на ресепшн.

Глава 3

На парковке я нашла свою машину. BMW X5, серебристый металлик. Наш общий автомобиль, купленный в кредит. Я села за руль, повернула ключ. Двигатель не завёлся. Экран бортового компьютера мигнул красным: Access Denied.

Блокировка сигнализации. Удалённая.

Я вылезла из машины и захлопнула дверцу. Рядом стоял Range Rover Артёма, служебный, с хорошо знакомым номером. Стекла темные; понять, сидит ли внутри водитель, не получилось. Его машину никто не блокировал. Я сама год назад согласовывала расходы на этот транспорт.

Телефон в кармане снова завибрировал. Сообщение от юриста, которого я наняла полгода назад для страховки.

«Марина, срочно. Артём подал иск о разделе имущества. Доказательства покупки квартиры через оффшорные схемы. Объект арестован судом обеспечительными мерами. Продажа пока запрещена. Но Артём сменил замки. Не пытайтесь вскрывать дверь одна: он ищет повод для новой жалобы».

Я перечитала сообщение у заднего крыла BMW. Квартиру я ремонтировала сама: замеры, краска, шторы. Ключи лежали в сумке, тяжелые и совершенно бесполезные. Артём сменил замок за одну ночь. Не спросив даже, есть ли мне где переночевать.

По паркингу шли люди с пакетами из кофейни. Один прошел совсем близко, говоря в телефон о переносе встречи; я посторонилась и попала локтем в зеркало машины. В костюме, на каблуках, с сумкой финансового директора я не могла придумать, куда идти дальше. Человек закончил разговор и уехал. У него хотя бы машина заводилась.

Пока я стояла у выезда, начался дождь. Август, а вода холодная. Я вышла из-под крыши паркинга и посмотрела в темное стекло здания. Макияж поплыл под одним глазом. Вытирать было нечем; рукавом только размажу. Деловой вид держался до первого прикосновения к лицу.

Нужно снять комнату, хотя бы на ночь. В кошельке почти пусто, но на личном счете должны быть накопления. Я вытащила карту и проверила адрес ближайшего банка. Два квартала. Это было первое за утро действие, которое зависело от меня, а не от распоряжений Артёма.

Я побежала к банку. Туфли скользили по мокрому асфальту, каблук сломался, и я хромала дальше, чувствуя острую боль в стопе. Боль была хорошей. Она заглушала стыд.

В отделении банка гудел кондиционер. Здесь хотя бы было сухо. Менеджер, девушка с добрыми глазами, увидев меня, побледнела.

— Я хочу снять наличные, — сказала я, кладя паспорт на стойку. — Со своего личного счёта.

Девушка положила паспорт рядом с клавиатурой и начала печатать. Потом перестала. Посмотрела в экран, щелкнула еще раз и подвинула паспорт ближе ко мне. Я не взяла. Если документ останется у нее, может быть, она еще попробует.

— К сожалению, счёт заморожен, — проговорила она, избегая смотреть мне в лицо. — Поступил запрос от следственных органов. Предварительная проверка на предмет отмывания средств.

— Это абсурд! — повысила я голос. Люди в очереди обернулись. — Это моя зарплата! Мои накопления!

— Я не могу принять решение, — она пожала плечами. — Система заблокирована автоматически. Вам нужно обратиться в головной офис или ждать снятия мер.

— Сколько ждать?

— Не знаю. Месяц. Два. Год.

Год. Я посмотрела на мокрый след, который оставила сумка на стойке. Платить за ночь нужно сегодня, а мне назвали срок, за который можно потерять вообще всё. Карта так и лежала в моей ладони. Я спрятала ее, прежде чем девушка успела попросить освободить место для следующего клиента.

Под козырьком банка с меня стекала вода. Хотелось плакать, и я искала взглядом место, где никто не увидит. За углом — урна, мокрая стена. В машине — заблокированная сигнализация. Дома — чужие замки. Даже поплакать мне сейчас было негде. Я прижала пальцы к переносице и услышала, как рядом остановился человек.

Он был в длинном черном пальто, с опущенным зонтом. Вода капала с края прямо на ботинки. Я сначала посмотрела на зонт: если поднимет, можно будет хотя бы убрать телефон под него. Потом узнала лицо.

Виктор. Мы учились на одном курсе, после учебы редко встречались, но я знала, что он занимается экономическими преступлениями. Вчера это казалось просто профессией старого знакомого. Сегодня, увидев его у банка, я первым делом подумала: приехал за мной?

Он молчал, и я не знала, куда деть карту. Уже спрятала ее, а ощущение осталось — будто мне опять придется предъявлять что-то, оправдываться. Виктор посмотрел на сломанный каблук, потом на сумку. Я выпрямилась, хотя правую ногу удобнее было ставить боком.

— Ты промокла, — констатировал он.

— Иди к чёрту, Виктор, — прошипела я, пытаясь выпрямить спину. Гордость — последнее, что у меня осталось.

— Ты думала, это измена? — спросил он вдруг. Голос был низким, вибрирующим в воздухе между нами.

Я замерла.

— Нет, Марина. Это поглощение. Артём не просто бросил жену. Он использовал эмоциональную нестабильность, чтобы вывести активы через фиктивные сделки. Ольга — не любовница. Она — инструмент. А ты — пешка, которую сняли с доски, потому что она начала видеть игру.

Он приблизился, чтобы я слышала сквозь дождь. Теперь я различала знакомую родинку у виска и мокрый шов пальто. Хотелось спросить, откуда он всё знает. Вместо этого я ждала продолжения: один человек за весь день говорил о том, как остановить Артёма, а не о том, что мне лучше уйти.

— У меня есть предложение, — сказал Виктор. — Оно вернёт тебе контроль. Не над браком. Над игрой.

Виктор протянул белую визитку. Имя, должность, телефон, тиснение золотом. Нижний угол сразу намок. Я не взяла ее с первого раза: смотрела на номер, как будто он мог сказать, сколько именно будет стоить эта помощь.

— Ты можешь пойти домой. К родителям. Списаться в долги. Плакать в подушку год. И потерять всё окончательно. Или ты можешь стать моим кротом. Помочь мне собрать доказательства против Артёма. Рисковать свободой. Рисковать жизнью. Но убить их обоих. Системно. Юридически. Безвозвратно.

Я посмотрела на визитку. Затем на свои туфли. Один каблук сломан. Второй вот-вот отвалится.

Согласиться означало идти к Артёму снова. В ту спальню я вернуться не могла даже мысленно, а Виктор предлагал искать документы в его компании. И всё-таки на его визитке был номер, по которому мне обещали ответить. У меня не осталось другого такого номера.