Развод в 45. Лишняя жена генерала

— Здравствуйте, Наталья Сергеевна.

Я ответила. Алиса снова повернула камеру к себе.

— Слушай, у меня белая блузка вся мятая. В номере утюга нет. Если я повешу в ванной, пока душ включен, поможет?

Я посмотрела на раскрытое платье у себя на коленях.

— Если там вискоза — немного. Но лучше спросить утюг на стойке. Не держи вещь над горячей водой, останутся пятна.

— Ага. Еще хотела спросить: свадебное платье в чехле у вас осталось, да? Ты его потом отнесешь почистить?

Обычные вопросы. Она задавала их мне всю жизнь. Где паспорт, чем вывести пятно, какую куртку надеть, если ночью обещают дождь. Я отвечала, и между ответами незаметно проходило все, о чем мы не хотели говорить.

— Платье у папы, — сказала я. — Позвони ему. Адрес химчистки я тебе пришлю.

Алиса убрала улыбку.

— Ты дома не бываешь?

— Я живу у Оли. Ты знаешь.

— Я думала, ты переночевала. Денис сказал, вы вещи возили.

— Сегодня забрала машинку.

Она помолчала, провела ладонью по мокрым волосам.

— Папа говорит, ты на него совсем взъелась.

Я положила иглу в игольницу. Она попала не в середину, как обычно, а в самый край.

— Алиса, я не буду обсуждать с тобой, что папа обо мне говорит.

— А с кем мне обсуждать? Вы оба мои родители.

— Можешь говорить со мной о себе. Или о том, что было между нами с тобой.

— Мам, ну мы же сейчас отдыхаем.

Я кивнула. Дочь вздохнула с облегчением, словно я только что разрешила ей не сдавать трудный экзамен.

— Фотограф уже прислал первые кадры, — быстро сказала она. — Там такие красивые! Я тебе отправлю, ладно? Где мы с Денисом на лестнице, вообще как в журнале. Только волосы у меня с одной стороны…

— Я пока не буду их смотреть.

Она осеклась.

— Почему?

— Мне тяжело, Алис.

— Но это же не те фотографии. Там нас двое. Ты и наши теперь не хочешь?

Вопрос попал точно. Я уже открыла рот, чтобы исправить все: конечно хочу, присылай, я посмотрю, вы прекрасные, не расстраивайся. Потом увидела свое отражение в темном участке окна. Женщина с поджатыми губами, которая держит телефон так крепко, будто от этого зависит чужое благополучие.

— Хочу. Позже. Я скажу тебе, когда смогу.

Дочь смотрела на меня несколько секунд. За ее спиной Денис беззвучно закрыл балконную дверь.

— Ладно, — сказала она. — Не буду мешать.

— Ты не мешаешь.

— Мам, я поняла. Пока.

Экран погас. Я осталась сидеть с телефоном в руке. Оля, которая все это время читала в соседней комнате, не вышла. В открытом дверном проеме я видела край ее кресла и руку с книгой. Я была благодарна ей за это еще сильнее, чем за субботний пирог.

Через несколько минут прислала дочери адрес химчистки. Добавила, что на платье нельзя соглашаться на обработку без проверки кружевного края. Потом сама удалила длинное объяснение про состав ткани: работники разберутся, Алиса может спросить.

Платье на коленях требовало внимания. Я расправила шов, но глаза не различали мелкие стежки. Отложила работу и взяла телефон снова, на этот раз открыв контакт Марины Давыдовны.

На рабочие сообщения она отвечала коротко и всегда просила писать заранее. Я набрала: «Марина Давыдовна, добрый вечер. Это Наталья Воронцова. Вы в апреле спрашивали, могу ли я выходить в ателье несколько дней в неделю. Предложение еще в силе?»

Ответ пришел через десять минут, когда я уже успела придумать три причины, по которым ей не следовало брать меня.

«Приходите завтра к десяти. Работы много. Условия обсудим на месте».

Я перечитала сообщение. Ни жалости, ни вопросов о Викторе. Только время, адрес, работа.

На столе возле машинки лежал сантиметр. Я скатала его, убрала в карман сумки, потом достала свой диплом. Не знала, понадобится ли он Марине Давыдовне, которая и так видела мои работы, но хотела взять.

Оля заглянула в комнату.

— Чай?

— Завтра иду в ателье. К десяти.

Она посмотрела на разложенные инструменты.

— Тогда давай уж чай. И ложись раньше. У меня будильник способен поднять мертвого, но только с третьего раза.

Я убрала платье заказчицы в чехол. В блокноте записала: «Вторник. Десять». Под этой строкой добавила имя клиентки и срок — четверг. Места на странице еще хватало.

Глава 3. Цена моего времени

Во «Второй примерке» пахло горячей тканью, мелом и кофе, который давно простоял на подогреве.

Я пришла без десяти десять и пять минут ходила мимо витрины. На манекене было зеленое платье с плохо уложенной складкой возле пояса. Мне хотелось войти и поправить ее, но еще сильнее — пройти дальше, написать Марине Давыдовне, что планы изменились, и вернуться к двум домашним заказам, где никто не оценивал, сколько я успеваю за день.

Потом изнутри открыли дверь.

— Воронцова, вы что, витрину охраняете? — спросила Марина Давыдовна. — Заходите. Только руки сразу помойте, у нас белое на раскрое.

Я вошла и почувствовала себя моложе лет на двадцать. Не внешне: колени остались моими, и виски после бессонной ночи болели тоже по-настоящему. Просто знакомый рабочий голос выдернул меня из бесконечной семейной беседы, где каждый ответ требовал оправдания.

Марина Давыдовна Лисова была полной, коротко стриженной женщиной с очень ясными глазами. Она никогда не носила сантиметр на шее — говорила, что тот портит посадку блузки, — и могла на ощупь определить, куда уйдет перекошенная подкладка. Мы познакомились несколько лет назад через заказчицу; иногда она отдавала мне сложную ручную отделку, когда ее мастерицы не успевали.

Сегодня на ней был темно-синий костюм без единой нитки на рукавах. Это казалось невероятным в помещении, где обрезки нитей прилипали даже к чайным чашкам.

— Давайте про деньги, — сказала она, когда я вытерла руки. — За смену вот столько. Сложные вещи считаем отдельно, процент ваш здесь. Материалы ателье, кроме того, что приносит клиент. Дома можете продолжать свои заказы, только не обещайте им наши рабочие часы.

Она пододвинула лист с цифрами. Я изучила его слишком быстро и кивнула.

— Вы еще раз посмотрите, — сказала Марина Давыдовна. — Потом будем меньше расстраиваться друг из-за друга.

Я перечитала. Спросила, как учитываются повторные примерки и переделка, если клиент меняет пожелания. Она ответила обстоятельно, без раздражения. Мы договорились на три смены в неделю, затем посмотрим по загрузке. Первый день оплачивался, как остальные.

— Мне в пятницу нужно выйти на полтора часа, — сказала я. — К одиннадцати.

— Заранее записали — решим. По какому поводу, знать не обязательно.

— Развод.

Слово выскочило само. Я разозлилась: зачем принесла это и сюда?

Марина Давыдовна слегка сжала губы.

— Понятно. Тогда в пятницу оставим вам только вторую половину дня. Если понадобится поменять — скажете. А сегодня у нас брючный костюм, два платья и прекрасный человек, который считает, что молния обязана расширяться вместе с ним.

Она показала мое место. Машинка была другой модели, педаль чувствительнее домашней. Я сделала пробную строчку на лоскуте, распустила ее, настроила натяжение. Руки постепенно перестали дрожать.

У соседнего стола работала Света, молодая рыжая женщина с крошечными серебряными ножницами в ушах. Она кивнула мне, не прерывая строчку.

— Чай черный в синей коробке, зеленый в жестянке, — сообщила она. — Кофе пить можно, но лучше после зарплаты купить свой.

— Светлана, — отозвалась Марина Давыдовна из-за стойки, — я слышу.

— Я на это и рассчитывала.

Я улыбнулась. В этом помещении люди могли быть недовольны друг другом и продолжать работать рядом. Никто не считал каждое замечание началом семейной катастрофы.

Первая клиентка пришла в одиннадцать. Елена Петровна собиралась на юбилей сестры и принесла платье, которое купила через интернет. На фотографии оно было свободным и струящимся. В примерочной рукава натягивались на плечах, а боковые швы уходили вперед.

— Может, я поправилась, — сказала она сердито, глядя в зеркало. — Но не за четыре же дня!

— Дело не в четырех днях. Здесь плечо длиннее, чем вам нужно. Можно заколоть?

Она кивнула. Я попросила опустить руки, перенесла булавку, выровняла ткань по спинке. Лицо клиентки изменилось: она перестала втягивать живот.

— Вот теперь похоже на картинку.

— Будет немного иначе. На картинке тоньше ткань. Но сидеть станет лучше.

Я отметила мелом линию. Елена Петровна оживилась, повернулась боком, спросила, нельзя ли заодно сузить рукава. Я сказала, что можно. Потом она заметила длину, потом попросила заменить крючок у горловины — этот цеплялся за волосы.

Все было небольшим. По отдельности.

— Это же вам пять минут? — спросила она, касаясь застежки.

— Там еще подкладка, — ответила я, но уже кивнула.

Клиентка ушла довольной. Я принесла вещь на стол и начала распарывать плечи. Через час поняла, что подкладку придется почти полностью отсоединить сверху. Еще через полчаса Марина Давыдовна спросила, почему я не взяла брюки, которые должны были забрать после обеда.

— С платьем больше работы, чем я думала.

Она посмотрела на квитанцию.

— Тут плечи и боковые. Зачем вы распустили рукав?

Я объяснила. Марина Давыдовна взяла стул, села рядом и молча перевернула квитанцию чистой стороной вверх.

— Сколько времени займет все, что вы ей обещали?

— Часа четыре. Может, пять.

— А оплачено сколько?

Я не ответила.

— Наталья, вы хорошо видите посадку. И делаете аккуратно. Я вас для этого позвала. Но если вы подарите клиенту половину рабочего дня, брюки за вас закончит Света. Получается, вы дарите еще и ее время.

Я посмотрела на соседний стол. Света подняла глаза, пожала плечом.

— Мне не жалко один раз. Но я в шесть ребенка забираю.

Стыд был неожиданно острым. Не за то, что я не успела, а за то, что моя привычная щедрость оказалась чужой лишней работой.

— Я доделаю брюки, — сказала я.

— Доделаете. А клиентке позвоните и уточните цену за дополнительные изменения.

Я взглянула на телефон.

— Я же уже сказала…

— Да. Поэтому звонок будет неприятным. Следующий окажется проще, если не придется исправлять обещание.

Марина Давыдовна ушла к стойке. Я еще минуту сидела, глядя на номер в квитанции. Потом позвонила.

Елена Петровна действительно была недовольна. Спросила, почему сразу не предупредили. Я сказала, что ошиблась, когда не посчитала работу полностью. Предложила оставить первоначальный объем либо согласовать изменения.

— Крючок я сама пришью, — отрезала она. — Рукава оставьте. Только чтобы не получилось хуже.

— Мы их пока не изменили. Сделаем, как записано.

Закончив разговор, я обнаружила, что вспотела сильнее, чем во время вчерашнего переезда. Света пододвинула мне жестянку с зеленым чаем.

— Этот без последствий, — сказала она.

К шести я закончила брюки, подготовила платье к новой примерке и подписала свою первую рабочую квитанцию. За день никто не спросил, кто мой муж. Марина Давыдовна только напомнила про пятницу и велела не забывать выключать лампу.

По дороге к Оле я купила два яблока и пакет хорошего кофе. На кассе долго искала карту, потом вспомнила, что деньги на ней есть. Небольшая покупка не требовала никакого объяснения.

К Ирине Валерьевне Соколовой я записалась по рекомендации Олиной знакомой. Не приятельницы, которая «все решит», а женщины, чей развод действительно вел этот юрист. Мне понравилось, что по телефону сначала назвали стоимость консультации, а потом спросили, какие документы я могу принести.

В среду я сидела в маленьком кабинете с папкой на коленях. На подоконнике рос фикус, на стене висел календарь с отмеченными выходными. Ничто здесь не выглядело местом, где заканчиваются семьи.

Ирина Валерьевна выслушала меня и спросила:

— Вы хотите расторгнуть брак или пока понять варианты?

— Расторгнуть.

— Муж согласен?

— Да. Мы собираемся подать заявление в пятницу.

— Несовершеннолетних детей нет?

Я сказала, сколько лет Алисе. Про свадьбу начала было рассказывать, но остановилась. Юрист не торопила.

— Это имеет значение? — спросила я наконец. — Что он привел туда другую женщину.

— Для вас — конечно. Для порядка расторжения брака и раздела имущества обычно важны другие обстоятельства. Давайте отделим то, что вам нужно пережить, от того, что мы можем оформить.

Мне стало немного обидно. Хотелось, чтобы в мире существовала строка, куда можно вписать унижение за семейной фотографией, и кто-нибудь признал бы ее не менее настоящей, чем номер квартиры.

Но Ирина Валерьевна уже разложила бумаги, и я начала отвечать.

Наша общая квартира была приобретена в браке. Машина тоже. Дачу мы покупали, когда Алиса училась в начальной школе. Долгов, которые требовалось делить, не было. На счетах оставались накопления; часть лежала у Виктора, часть — на моем счете. Сто сорок тысяч, о которых я говорила Оле, тоже нужно было учитывать.

— То есть мне нельзя ими пользоваться? — спросила я.

— Пользоваться деньгами на жизнь и работу вы можете. Но не нужно считать их исчезнувшими из общей картины. Сохраняйте выписки. Мы будем обсуждать весь состав имущества и уже полученные суммы.

Я записала. Юрист спросила про мамину квартиру. Посмотрела документы о наследстве, уточнила, были ли большие совместные вложения.

— Смеситель, — сказала я. — И холодильник. Но холодильник из аренды.

Она подняла на меня глаза, подождала, не добавлю ли я что-нибудь еще, потом отодвинула эту папку отдельно.

— Хорошо. Это ваше наследственное имущество. Не нужно принимать его как подарок мужа при разводе.

Я медленно кивнула. Когда то же самое говорила себе я, мне казалось, что я придираюсь.

— Он предлагает продать дачу и купить квартиру дочери, — сказала я.

— Вы согласились?

— Мы раньше обсуждали помощь. Вообще. Когда они поженятся. Я не говорила, что отдам все, что мне положено.

— Значит, это нужно уточнить. Желание помочь взрослому ребенку не заменяет конкретной договоренности.

Мы еще некоторое время говорили о порядке действий. Без перечня статей, от которого я бы только растерялась. Сначала заявление о разводе, отдельно — переговоры об имуществе, затем оценка и соглашение, если сможем договориться. Если не сможем, у меня оставались другие пути, но начинать с угроз не требовалось.

— А если он скажет, что я все эти годы не работала?

Ирина Валерьевна посмотрела на мои руки. Под ногтем остался белый мел, который я не заметила утром.

— Вы работали?

— Дома. Шила. Но это не сравнить с его доходами. И были периоды, когда я только дочерью занималась.

— Мы будем говорить о совместно нажитом имуществе, а не выдавать премию тому, у кого выше зарплата.

Я записала и эту фразу, хотя она не была пунктом плана. Потом закрыла блокнот.

— Мне кажется, я становлюсь жадной, — призналась я.

Юрист не стала меня утешать. Спросила, сколько я зарабатываю теперь, какие у меня ежемесячные расходы, как долго смогу жить на доступные деньги. Пока я отвечала, слово «жадная» становилось все менее удобным объяснением происходящего.

Перед уходом Ирина Валерьевна вручила мне список документов.

— В разговоре с мужем держитесь конкретных предложений. Не обязаны решать все за один вечер.

Я вышла на улицу и увидела в телефоне сообщение Виктора: «Ты все узнала?»

Написала: «Да. В пятницу подаем заявление. Имущество обсудим отдельно, после оценки и консультаций».

Он ответил через несколько минут: «Понятно, тебя уже настроили».

Я стояла у пешеходного перехода с папкой, прижатой к груди. Загорелся зеленый. Люди двинулись вперед, и мне пришлось убрать телефон, чтобы идти вместе с ними.

В пятницу Виктор приехал раньше меня. Стоял у входа, разговаривал по телефону и держал под мышкой папку, которую я приготовила ему еще зимой для каких-то документов. Увидев меня, коротко попрощался с собеседником.

— Не опоздала, — сказал он.

— Еще десять минут.

Он кивнул, словно именно это и имел в виду. Мы поднялись по ступеням вместе.

Внутри сидела молодая пара. Девушка в джинсовой куртке рисовала пальцем круги на ладони мужчины, а тот старался поймать ее палец. Я отвела глаза. Виктор смотрел в телефон.

В кабинете нас попросили проверить сведения. Фамилия, имя, отчество, дата рождения. Вся наша жизнь оказалась настолько аккуратной, что я могла пробежать ее взглядом за несколько секунд.

— Фамилию после расторжения брака сохраняете? — спросила сотрудница.

— Да.

Виктор повернул голову. Я не знала, почему его это заинтересовало. Воронцовой я была двадцать четыре года. На эту фамилию меня знали клиентки, оформлялись документы, приходили письма. Сейчас у меня не было сил менять еще и ее ради символического жеста.

Мы подписали заявление. Сотрудница объяснила, когда прийти для регистрации расторжения брака, уточнила время. Седьмое июля. Я записала его рядом с датой, хотя могла запомнить.

— Все? — спросил Виктор.

— На сегодня все.

Он поблагодарил, пожелал хорошего дня, придержал для меня дверь. Это была та вежливость, которую я любила в нем, когда мы только познакомились: спокойная, не требующая зрителей. И оттого она причиняла почти нелепую боль.

На улице я остановилась, чтобы убрать паспорт.

— Подвезти? — спросил муж.

— Мне в ателье. Я на автобусе доеду.

— Где оно?

Я назвала улицу. Он нахмурился.

— Ты туда устроилась?

— Да.

— Зачем так срочно? Я же сказал, что не брошу тебя без денег.

Мимо прошла та самая молодая пара. Девушка смеялась, уткнувшись мужчине в плечо. Я застегнула сумку.

— Мне нравится эта работа.

— Наташа, я серьезно. Если нужны деньги, скажи.

— Я тоже серьезно.

Он помолчал, потом достал ключи.

— Хорошо. Ты всегда любила возиться с тряпками.

Это не прозвучало как намеренное оскорбление. Похоже, он хотел закончить разговор мирно, сказать что-то одобрительное. Когда-то я бы тоже услышала одобрение. Сейчас вспомнила, как Елена Петровна вчера вышла из примерочной и перестала прятать плечи, как Света подала ей зеркало, как мы вместе нашли решение для упрямой ткани.

— Пока, Витя.

Я не объяснила ему разницу. На остановке подходил автобус, и я пошла быстрее.

В ателье Марина Давыдовна спросила только, успела ли я поесть. Я сказала, что нет. Она велела сначала разогреть суп в подсобке: клиентка на примерку опаздывала на двадцать минут.

Я сидела на табурете с миской чужого супа и слушала, как за стеной работают машинки. Голод появился внезапно, почти мучительно. Оказалось, полдня я думала о разводе, а тело просто хотело еды.

Андрей позвонил в четверг: у него в машине нашлось мое длинное лекало. Оно скользнуло между спинкой заднего сиденья и коробкой с рабочими бумагами. Мы договорились, что в пятницу он занесет его к окончанию моей смены.

Когда он вошел в ателье, я стояла на коленях перед клиенткой и отмечала длину юбки. Поднимать голову было неудобно; я видела сначала ботинки, потом край брюк, потом уже лицо.

— Добрый вечер. Я с возвратом имущества.

Он показал лекало. Света выглянула из-за машинки.

— Это вам, Наталья Сергеевна, огромная линейка приехала.

— Она давно мечтала о личном водителе, — ответила я.

Клиентка засмеялась, юбка качнулась.

— Только не двигайтесь, пожалуйста, — попросила я. — Я сейчас вам одно колено сделаю длиннее другого.

Андрей отошел к витрине. Когда я закончила, он рассматривал зеленое платье на манекене. Складку возле пояса я поправила в первый же день.

— Это ты шила?

— Нет. Только пояс иначе закрепила.

— Стало лучше?

— Было хуже.

— Убедительный профессиональный ответ.

Я улыбнулась. Он протянул мне лекало.

— Тебя подвезти?

Я посмотрела на часы. Смена кончилась, но дома меня ждали недошитое платье и собственные мысли. Оля сегодня задерживалась в магазине.

— У тебя есть время выпить кофе? — спросила я, прежде чем успела передумать. — Тут за углом. Я угощаю, за перевозку станочного парка.

Андрей на секунду замялся. Я уже приготовилась сказать, что ничего страшного, но он кивнул.

— Есть. Только машину переставлю. Там знак, я не планировал долгую стоянку.

Мы встретились у маленькой кофейни, где в витрине лежали пирожные с клубникой. На улице было тепло, однако я выбрала стол внутри, подальше от прохода. Андрей сел напротив, положил телефон экраном вниз.

— Как работа? — спросил он.

Я начала с привычного «нормально», потом рассказала про платье Елены Петровны. Про то, как согласилась на бесплатную переделку и пришлось перезванивать. Андрей слушал, иногда уточнял детали. Не ткань, конечно, а то, почему одно изменение тянет за собой другое.