Развод в 45. Лишняя жена генерала

— У Оли.

— Зачем ты уехала? Все спрашивают. Алиса расстроена.

— Я сказала ей, что уеду.

— Ты не могла потерпеть три часа?

Я посмотрела на платье. На том месте, где ткань облегала талию, теперь висела пустота.

— Не могла.

Он замолчал. Такого ответа он, кажется, не ожидал: без объяснений, без попытки доказать, что мне тоже было больно.

— Ладно, — сказал он наконец. — Успокойся. К вечеру вернешься? Надо поговорить.

— Сегодня я останусь здесь.

— Наташа, не надо втягивать посторонних.

Оля сидела рядом, поджав ногу. На колене у нее была старая заплатка, которую когда-то пришила я. Я посмотрела на эту заплатку и сказала:

— Я останусь здесь. Завтра заберу вещи.

— Какие вещи?

— Свои.

Виктор выдохнул. Я знала, что дальше он понизит голос, как делал, когда считал собеседника слишком возбужденным для разумного разговора.

— Давай без театра. Мы же взрослые люди.

— Да, — сказала я. — Мы взрослые. До завтра.

Я закончила звонок и сразу испугалась. Не самого разговора, а тишины после него. Двадцать четыре года я могла обидеться, отвернуться, уйти в другую комнату, но всегда знала, что вернусь: у нас был дом, дочь, общие полотенца в ванной, список покупок на холодильнике. Сейчас мне предстояло решить, что из этого еще мое.

— У тебя есть лишняя зубная щетка? — спросила я.

Оля поднялась.

— Две. Мне в магазине перед Новым годом подарили набор. Очень литературный подарок, до сих пор благодарна.

Я фыркнула и снова вытерла лицо. Подруга ушла в ванную, загремела ящиком. Я осталась на диване, в чужой футболке, с горячими опухшими глазами.

Вечером мы все-таки съели пирог. Потом Оля постелила мне на раздвижном диване в маленькой комнате, убрав с подушки стопку книг. Под наволочкой обнаружился карандаш. Она удивилась, будто карандаш мог прийти туда сам, и пообещала поискать его товарищей.

Мне хотелось помочь убрать со стола, вымыть чашки, хотя бы сложить плед. Я помыла две тарелки; чашки Оля убрала сама, пока я чистила зубы. В маленькой комнате она включила настольную лампу и оставила дверь приоткрытой.

Я легла рано. За окном еще не стемнело; двор был полон детских голосов, кто-то учил ребенка ездить на велосипеде и повторял: «Смотри вперед, вперед смотри». В темном стекле книжного шкафа отражалась лампа.

Телефон коротко дрогнул под ладонью.

От Алисы пришло сообщение: «Мама, ты все-таки испортила мне праздник. Я не думала, что ты так можешь».

Я прочитала его дважды. Напечатала: «А ты не думала, каково мне?» Стерла. Напечатала: «Прости». Посмотрела на это слово и тоже стерла.

Из кухни Оля спросила, выключать ли свет в коридоре.

— Выключай, — ответила я.

Телефон я положила экраном вниз на томик Чехова. Утром нужно было ехать за своими вещами.

Глава 2. Только свои вещи

Утром я долго не могла понять, почему шкаф стоит у другой стены.

Потом увидела на дверце шкафа сливовое платье, вспомнила и закрыла глаза. На диване было жестко; подушка пахла Олиным порошком. За окном кричали воробьи, по трубам шумела вода. Ничего особенного в мире не произошло — просто наступило воскресенье.

На кухне Оля разговаривала сама с собой. Так она делала, когда что-нибудь искала.

— Крышка, конечно. Самое подходящее место для крышки — там, где ее нет.

Я вышла босиком. Подруга стояла перед открытым шкафом с банкой кофе в руках.

— За чайником, — сказала я.

Она посмотрела и нашла.

— Живи у меня. Ты окупилась за восемь часов.

Я улыбнулась, но тут же спросила:

— Оль, это правда можно? До двадцать пятого июня.

Она поставила банку на стол.

— Садись. Сейчас поговорим нормально.

Я села на вчерашнее место. На кухне было тесно: когда Оля открывала холодильник, я должна была поджимать ноги. Два взрослых человека, две кружки, лишние вещи — почти месяц такой жизни не мог быть пустяком.

— Квартиранты раньше не съедут? — спросила она.

— Вряд ли. У них ремонт. Они еще в апреле предупредили, что отдадут ключи двадцать пятого. Я и не собиралась никого торопить.

Мамина однокомнатная квартира досталась мне семь лет назад. Я знала каждый скрип ее паркета, но давно воспринимала это жилье как строчку в ежемесячных расчетах: аренда, коммунальные, мелкий ремонт. Теперь от одной мысли, что через несколько недель у меня будет куда поставить зубную щетку, немного отпускало грудь.

— Значит, до двадцать пятого, — сказала Оля. — У меня просьба: если встаешь раньше, чайник ставь сразу полный. Я просыпаюсь от запаха кофе, а ждать потом ненавижу.

— Я буду платить половину продуктов и коммунальных за это время.

Она поморщилась.

— Коммунальные от тебя не удвоятся.

— Но я не хочу…

— Знаю. Продукты пополам. И купи наконец нормальную губку для посуды. Я сама забываю.

— Можно я иногда приготовлю ужин?

— Иногда можно. Ежедневный пансион мне не нужен. Я во вторник прихожу в десять, ем творог и разговаривать не умею.

Это было лучше утешений. Я узнала, на какую полку поставить крем, когда Оле нужно тихо, в какой день она стирает. Мы обсудили жизнь, в которой я уже присутствовала, пусть временно.

Она положила передо мной бутерброд.

— Деньги есть?

— Сто сорок тысяч на моем счете. Из общих. Мы оставляли на текущие расходы после свадьбы.

— Тогда не считай, что у тебя три рубля и бездна.

Я действительно уже считала. Ночью в голове возникали аренда, еда, таблетки, дорога, адвокат. Потом я вспоминала свою квартиру и снова проваливалась в другое: там жили люди, в шкафу оставался мамин старый плед, на кухне надо было когда-нибудь заменить столешницу. Как будто от столешницы зависело, сумею ли я прожить следующий месяц.

Телефон лежал рядом с чашкой. В свадебном чате было сто восемьдесят семь непрочитанных сообщений. Я не открыла его. Написала Алисе: «Вы во сколько вылетаете?»

Ответ пришел через минуту: «В 14:20».

Я пожелала хорошей дороги. Она прислала сухое «спасибо».

Оля видела, как я убрала аппарат, но промолчала. Вместо этого спросила, поедет ли со мной за вещами.

— Не надо. Я сначала сама. Заберу документы и одежду. Остальное потом.

— Он дома?

— Сейчас узнаю.

Виктор ответил на сообщение сразу: «Дома. Жду».

Я помыла чашку, надела Олины джинсы и одолженную у нее белую блузку. Джинсы оказались коротковаты. Подруга уверяла, что так и носят, а я не могла отделаться от ощущения, что выросла за ночь и одежда перестала подходить.

У двери она сунула мне ключи.

— Верхний замок заедает, приподними ручку. И не тащи все сразу, как на пожаре.

Я взяла связку. Чужой ключ был маленьким, с зеленой пластиковой головкой. На ладони рядом с нашими тяжелыми ключами он выглядел детским.

В подъезде пахло той же краской, что и неделю назад. Сосед с пятого этажа придержал лифт и спросил, как прошла свадьба.

— Красиво, — сказала я.

— Молодым счастья.

— Спасибо.

До своей двери я дошла почти спокойно. Потом увидела на коврике крошку белого крема, засохшую возле порога. Вероятно, кто-то принес коробку с тортом. Я уставилась на нее и достала ключи не с первого раза.

Виктор открыл изнутри. На нем были домашние брюки и серая футболка, которую я купила перед прошлым отпуском. Привычный вид ударил сильнее, чем чужое имя на карточке. Вчера он был мужчиной в дорогом костюме рядом с другой женщиной. Сегодня — мужем, у которого на плече загнулся край воротника.

Я не поправила.

— Проходи, — сказал он. — Кофе будешь?

— Я пила.

В прихожей стояли пакеты со свадебными подарками, которые молодые не успели увезти. На кухне действительно лежала коробка с тортом. Кусок с белым кремовым цветком был нетронут.

— Алиса оставила тебе, — сказал Виктор, проследив за моим взглядом.

Я кивнула. Он ждал другого ответа, но я прошла в маленькую комнату.

На столе осталась тарелка с двумя булавками. В пятницу я подшивала подол платья Ларисы Олеговны: та решила сменить туфли, и длина перестала подходить. Шпульки лежали по цветам. В кресле, где я провела несколько бессонных ночей, была вмятина от подушки.

Я открыла шкаф и вытащила дорожную сумку. Виктор остановился в дверях.

— Давай сначала поговорим.

— Говори.

Я положила на кровать нижнее белье. Раньше при постороннем мужчине я бы смутилась. Сейчас смущение пришло запоздало, и именно оно помогло: я поняла, что начинаю воспринимать Виктора как человека, при котором не хочу открывать ящики.

— Ты меня вчера очень подвела, — сказал он.

Я расправила сложенный топ.

— Я?

— Не цепляйся к словам. У людей был праздник. Мы договорились.

— Что Софья не придет.

Он убрал руки в карманы.

— Ситуация изменилась. Она тоже человек.

— Да. А я?

— Не начинай.

Я положила топ в сумку и обошла кровать, чтобы выдвинуть нижний ящик. Виктор отступил, освобождая проход. Это было так похоже на наши обычные утренние движения, что на секунду захотелось остановиться: сесть с ним на кухне, выпить кофе, спросить, что будем делать летом. Пусть на минуту все снова станет понятным.

— Ты сказал ей, что я согласна на ее приход? — спросила я.

— Я не обязан пересказывать тебе наши разговоры.

— Тогда и мои разговоры с Олей обсуждать не будем.

Он нахмурился.

— Я не враг тебе, Наташа. Ты почему так себя ведешь?

— Я складываю носки.

Муж посмотрел на мои руки. В них действительно была пара темных носков, растянувшихся на пятках. Нелепая подробность на фоне двадцати четырех лет брака. Я засунула их в сумку, а потом достала обратно: зачем брать вещь, которую собиралась выбросить еще в марте?

— Вот видишь, — сказал Виктор уже мягче. — Ты сейчас сама не знаешь, чего хочешь. Поживи спокойно. У нас три комнаты, я тебя никуда не гоню.

— Я не хочу жить с тобой.

— Никто не предлагает тебе супружеских обязанностей.

Я подняла голову. Он, кажется, понял, как это прозвучало, и потер ладонью затылок.

— Я не это имел в виду. Просто зачем устраивать переезды? У тебя есть квартира. Освободится — перейдешь туда.

— До этого я поживу у Оли.

— У нее своя жизнь.

— Мы договорились.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом вышел на кухню. Я услышала, как щелкнула кофемашина. У Виктора была привычка включать ее сразу после неприятного разговора, словно горечь во рту требовалось перебить другой горечью.

Я собрала повседневные платья, две пары брюк, удобные туфли. Рука потянулась к коробке с фотографиями, но я оставила ее. Сегодня не хватило бы сил рассматривать, сортировать и решать, кому достанется бумажная девочка с косичками на первом школьном звонке.

В спальне на моей тумбочке стояла баночка крема. В ванной висел мой халат. Я ходила по квартире и находила себя маленькими частями, расставленными так, чтобы было удобно другим: зарядка возле его кресла, мои ножницы в его рабочем ящике, запасная косметичка в шкафчике с лекарствами.

Потом открыла папку с документами.

Свидетельство о браке лежало в прозрачном файле. Дата — двадцатое апреля две тысячи второго года. Я помнила дождь, испорченные замшевые туфли, Виктора с букетом, завернутым в газету, потому что упаковка промокла. Он тогда смеялся, целовал меня у двери и говорил, что все теперь будет вдвоем.

Я вытащила свидетельство и положила к паспорту.

— Это зачем? — спросил Виктор от порога.

Я не услышала, как он вернулся.

— Для развода.

Его лицо изменилось едва заметно. Я не могла понять, чего он ожидал: что заявление принесет он сам, что я стану просить подождать, что еще какое-то время мы будем обходить это слово.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, оформим. Алиса взрослая, проблем нет.

Проблем нет. Я провела пальцем по краю файла, где пластик давно порвался.

— Давай в пятницу, — предложила я. — Пятого июня.

— Посмотрю по времени.

— Посмотри. И напиши сегодня.

Он коротко кивнул.

— Имущество тоже надо решить, — добавила я.

Виктор прошел в комнату, сел на край кровати. Сумка между нами осталась открытой.

— Я думал, тут все очевидно. Ты забираешь свою квартиру. Я остаюсь здесь. Дачу продаем, помогаем детям. Машина мне нужна. На первое время дам тебе денег.

Я опустилась на стул возле машинки. Сидя стало проще дышать.

— Моя квартира и так моя. Она от мамы.

— Никто не спорит. Я в нее тоже вкладывался, но считать каждую копейку не собираюсь.

— Мы поменяли там смеситель и холодильник. Холодильник оплачивала я из аренды.

— Ты теперь все записывать будешь?

Я посмотрела на папку. Считать я всю жизнь умела: ткань, деньги до аванса, количество гостей, коробки при переезде. Только в таких разговорах считала это чем-то мелочным.

— Сначала поговорю с юристом, — сказала я.

Он выпрямился.

— С каким юристом?

— По семейным делам.

— Ты действительно хочешь превратить нормальный развод в войну?

Я подняла с пола упавшую футболку. На ее спине осталась полоска от края шкафа.

— Я хочу понимать, о чем договариваюсь. Никакие бумаги сегодня подписывать не буду.

— Наташа, ты прекрасно знаешь, кто все эти годы зарабатывал.

Я знала. Помнила его командировки и ночные звонки. Помнила, как он однажды вернулся с температурой и все равно собирался утром на работу. И помнила свой диплом, запертый в этой папке; швейную машинку в грузовике с вещами; места, где работу надо было искать заново, пока у мужа уже было назначение.

— Знаю, — сказала я. — Именно поэтому сначала посоветуюсь.

Он встал.

— Как хочешь. Только не удивляйся расходам.

Я положила в папку документы на мамину квартиру, сфотографировала бумаги на общую. Виктор наблюдал. Он не мешал, не отбирал, не повышал голоса. От этого каждое движение казалось проверкой на то, не передумаю ли я сама.

Когда застегнула сумку, заметила, что забыла домашние тапочки. Они стояли под его стороной кровати. Я встала на колени, достала их и отряхнула подошвы ладонью.

— Машинку тоже заберу, — сказала я, поднимаясь.

Виктор посмотрел на стол в маленькой комнате.

— Куда ты ее денешь у Деминой?

— Мы найдем место.

— Она тяжелая. Я сейчас занят, у меня через час встреча.

— Я не прошу сегодня.

В прихожей он помог мне поднять сумку. Я сказала спасибо, потому что он действительно помог. Потом надела туфли, взяла свою связку ключей и закрыла за собой дверь.

Лифт ехал слишком долго. На третьем этаже в него вошла женщина с коляской, и мне пришлось прижать сумку к ногам. Ребенок схватил болтавшийся ремешок; мать осторожно разжала его пальцы.

— Все ему надо потрогать, — сказала она, улыбнувшись.

Я улыбнулась в ответ и придержала дверь, пока женщина выкатывала коляску.

К вечеру воскресенья Олина квартира стала похожа на склад, хотя вещей я привезла немного. Сумка перегородила проход между диваном и шкафом, пакет с обувью занял место пылесоса, а документы я положила на единственный свободный угол письменного стола.

— Машинку сюда, — решила Оля, сдвигая стопку каталогов. — Только в десять вечера не строчи. Соседка снизу считает, что я хожу в деревянных сабо. Боюсь, теперь ей послышится бронетранспортер.

— Она современная. Относительно. Не грохочет.

— Это ты ей скажешь. Соседке.

Я провела ладонью по столешнице. На большом столе у нас дома можно было разложить детали платья. Здесь хватало места только для машинки и лампы. Оверлок придется ставить и убирать. Ничего страшного, говорила я себе. Почти месяц можно прожить и так.

Но мне было стыдно, что я занимаю слишком много места.

Оля присела на край дивана.

— Ты сейчас опять начнешь предлагать все отвезти в гараж?

— Нет.

— Хорошо. Потому что гаража у меня нет.

Я засмеялась. Она улыбнулась, но тут же потерла шею.

— И еще. Я сегодня хочу полчаса побыть одна. Ты не обижайся. Я не от тебя устала, просто воскресенье кончилось, а я даже ногти не подпилила.

Я ощутила мгновенный укол, хотя ее слова были совершенно нормальными. Обычно я сама угадывала, кому пора дать отдохнуть, и исчезала раньше, чем меня просили. Здесь меня попросили прямо — и оказалось, что мир не рушится.

— Пойду за губкой, — сказала я.

— За двумя. Чтобы у нас была роскошь выбора.

В магазине я набрала продукты, которые любил Виктор: зернистую горчицу, его хлеб, обезжиренный творог. У кассы заметила и вернула горчицу на полку. Творог оставила — Оля ела его по вторникам. Хлеб купила другой, мягкий, с семечками. Я давно его не брала: муж говорил, что от семечек потом весь стол в крошках.

На обратном пути пришло сообщение от Андрея: «Как добралась вчера, знаю. Как сегодня?»

Я остановилась у лавочки, где пожилой мужчина развязывал узел на поводке своей собаки. Напечатала, что забрала часть вещей. На его следующий вопрос — нужна ли помощь с перевозкой — ответила не сразу.

Потом все-таки позвонила.

— У меня машинка и оверлок, — сказала я после приветствия. — И коробка тканей. Такси можно вызвать, конечно, но одной все это…

— Когда забираем?

Я услышала у него на заднем плане шум воды.

— Ты занят?

— Руки мою. Сажал куст, теперь половина участка у меня под ногтями. Когда тебе удобно?

Мы договорились на понедельник, в шесть вечера. Я уточнила, что Виктор будет дома, и замолчала, ожидая ответа.

— Хорошо, — сказал Андрей. — Напиши, если время изменится.

Он не спросил, знает ли муж, не попросил согласовать с ним. Но и ничего торжественного в его тоне не было: обычная просьба перевезти тяжелую вещь.

Виктор на мое сообщение ответил коротким «ладно». Потом добавил: «В пятницу могу в 11».

Я записала время на листке, положила его в папку. Пятое июня. Одиннадцать часов. Под строкой оставалось много белого места, и я чуть не приписала список продуктов по привычке.

В понедельник машинка не желала отрываться от стола. Я сняла катушку, вытащила нитку, убрала педаль в отдельный пакет. Каждое движение было знакомым: так мы собирали ее при переездах. Обычно я маркировала коробки, чтобы после грузовика найти нужное, а Виктор руководил мужчинами у двери. Теперь он стоял возле окна и смотрел, как я завязываю ручки пакета.

— Оставь пока, — сказал он. — Заберешь, когда въедешь к себе.

— Мне нужно работать.

— У тебя всегда были небольшие заказы. Могла бы и сюда приходить.

Я подложила под крышку кусок ткани, чтобы пластик не стучал о корпус.

— Не могла бы.

Он отвернулся. Внизу хлопнула дверца машины.

Андрей пришел без костюма, в светлой рубашке с закатанными рукавами. На предплечье тянулась свежая царапина. Я заметила ее, потому что он взялся за коробку с оверлоком именно этой рукой.

— Что тяжелее? — спросил он.

— Машинка. Там килограммов двенадцать. А коробку снизу держи, картон старый.

Виктор вышел в прихожую.

— Привет, — сказал он. — Ты теперь переездами занимаешься?

Андрей выпрямился. Друзья пожали руки, но разговор не потек дальше, как раньше, сам собой. Я стояла между ними с длинным деревянным лекалом в руках и внезапно ощутила себя школьницей, вызванной к двум взрослым.

— Наташа попросила помочь, — ответил Андрей.

— Она и меня могла попросить.

— Ты вчера сказал, что занят, — напомнила я.

— Вчера. Сегодня другой день.

Я посмотрела на него. Еще месяц назад начала бы объяснять, что не хотела беспокоить, что Андрей как раз оказался рядом, что все это случайность, никого не обязывающая. Сейчас Андрей стоял молча, и мне пришлось самой выдержать неприятную паузу.

— Я уже договорилась, — сказала я. — Спасибо.

Виктор взял коробку с тканями.

— Это хоть я донесу.

Мы вышли втроем. В лифте было тесно. Андрей держал машинку, Виктор — коробку, я прижимала к груди оверлок и пакет с педалями. Деревянное лекало уперлось в зеркало. Все трое смотрели на светящиеся цифры над дверью.

На первом этаже Андрей переставил машинку на пол и взял у меня оверлок. Я не возражала. Пальцы уже сводило от неудобной ручки.

У машины Виктор поставил коробку в багажник, поправил сдвинувшуюся крышку.

— Ты бы зашел как-нибудь, — сказал он Андрею. — Нормально поговорить.

— Созвонимся.

— А то какие-то странные встречи получаются.

Андрей кивнул. Ни подтверждения, ни шутки, которой можно было бы все смягчить.

Виктор повернулся ко мне.

— Ключи оставишь?

Я посмотрела на его вытянутую руку. Еще вчера он предлагал жить до конца июня. Сейчас я не понимала, просил ли он освободить квартиру окончательно или просто хотел проверить, готова ли я сделать следующий шаг.

— Не сегодня. У меня еще есть вещи. Я буду предупреждать, когда приду.

Он опустил руку.

— Как знаешь.

Мы сели в машину. Андрей пристегнулся, но не стал сразу трогаться: во дворе мальчик катил перед собой футбольный мяч, не глядя по сторонам. Виктор остался у подъезда. Я видела его в зеркале, пока мы не повернули за угол.

— Неудобно получилось, — сказала я.

— Тебе?

— Всем.

Андрей провел ладонью по рулю.

— Мне бывало удобнее. Но коробки от этого тяжелее не стали.

Я усмехнулась и сразу почувствовала вину: Виктор оставался его другом, а я словно ждала, что сейчас они перестанут дружить в мою пользу.

— Я не хочу, чтобы ты из-за меня…

— Наташа, — перебил он, — вы с Витей разберетесь между собой. Я тоже с ним сам разберусь, если понадобится. Ты попросила отвезти машинку. Мы ее везем.

Я замолчала. Это не было ни обещанием вечной поддержки, ни отказом от друга. И оттого не требовало благодарности, которой у меня сейчас не хватило бы.

У Оли лифта не было. Андрей поднял тяжелый чехол на третий этаж, вернулся за коробкой и на второй ход уже дышал заметно чаще. Я попросила его оставить ткани мне.

— Тут не больше пяти килограммов, — сказала я.

— Согласен. Героизм отменяется.

На последнем пролете я остановилась передохнуть. Он стоял выше, придерживая дверь, и терпеливо ждал. Никто не подгонял; никто не говорил, что следовало взять другой пакет или заранее освободить руки.

Оля встретила нас на площадке.

— Мужчина с техникой, — сказала она. — Давно у меня таких не было. Чай будете?

Андрей посмотрел на часы и отказался.

— Еще на объект заехать. Там рабочие обещали к семи все закрыть, я хочу увидеть это чудо.

Он поставил машинку на стол, помог снять чехол. Я включила вилку в розетку, нажала педаль. Мотор коротко загудел. Тонкий звук наполнил комнату, и я неожиданно улыбнулась.

— Работает, — сказал Андрей.

— Конечно. Она крепкая.

— Я не сомневался.

Он ушел, а я еще несколько минут раскладывала инструменты. Ножницы справа, магнитная игольница слева, сантиметр на крючок. В чужой комнате появилось маленькое место, где мои руки знали, что делать.

Алиса позвонила после восьми. Я сидела у окна с платьем постоянной заказчицы: перед свадьбой успела распороть боковой шов, теперь нужно было закончить к четвергу.

На экране возникло море, слишком яркое и неровное. Потом лицо дочери, влажные волосы, полотенце на плечах.

— Мам, привет. Ты занята?

— Немного. Вы устроились?

— Да. Номер маленький, но вид красивый. Смотри.

Она повернула телефон. Я увидела узкий балкон, два пластиковых стула, кусок зеленого склона. Денис на заднем плане открыл бутылку воды и помахал мне.