Полная версия
— Почему вы не прекратили опыты? — спросил он наконец. — Если вы знали, что оно питается людьми, почему не остановились?
Штерн поднял на него глаза, полные безысходности.
— Потому что оно не дало нам выбора. Когда мы попытались остановить распыление, Змей… ответил. Видите эти пики? — он указал на сейсмограмму. — В тот день, когда мы отключили генераторы, импульсы усилились в десятки раз. Начались подземные толчки. Гнилое озеро пошло трещинами. И туман пришёл сам. Без нашей аппаратуры. Сам. Понимаете? Мы больше не управляем процессом. Мы его заложники.
Он обернулся к ним, и в его расширенных зрачках читался самый настоящий, животный ужас.
— Лаборатория разбудила нечто, что теперь использует нашу технологию, чтобы питаться. И с каждым днём оно становится сильнее. Лиза Ветрова была первой, кто не просто исчез, а… слился с ним. И теперь, когда я смотрю на эти сигналы, я вижу там её. Точнее, то, чем она стала. Она внутри. И она знает, что вы здесь.
Сумерки сгустились за бетонными стенами бункера, но никто из находившихся внутри не видел неба. Они почувствовали его приход иначе — по тому, как задрожали мониторы, как замигал свет, как из вентиляционных шахт потянуло вдруг не стерильным кондиционированным воздухом, а тем самым запахом, который Алексей уже научился узнавать безошибочно: влажное железо и сладковатый тлен. Где-то наверху, над толщей земли и бетона, красный туман спустился с неба и теперь обтекал здание, словно зверь, обнюхивающий нору, в которой спряталась добыча.
Первой отказала система герметизации. По коридору пронёсся низкий, утробный гул, и тяжёлые стальные заслонки, призванные держать оборону против любого внешнего воздействия, задрожали, заскрежетали и начали медленно разъезжаться, словно невидимая рука отжимала их в стороны. Из щелей потянулись тонкие багровые усики — туман просачивался неспешно, почти лениво, зная, что спешить ему некуда.
— Всем в центральный пост! — закричал Горин, врываясь в дверной проём. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было искажено тем особым, первобытным ужасом, который уравнивает и профессоров, и чернорабочих. — Немедленно! Запускайте аварийный протокол!
Но запускать было уже нечего. Мониторы один за другим вспыхивали и гасли, разбрасывая снопы искр. Серверные стойки гудели на пределе, а потом начинали лопаться — не метафорически, а по-настоящему, с оглушительным треском, разбрасывая осколки плат и клубы едкого дыма. В воздухе запахло палёным пластиком и озоном. Марк Штерн, прижимая к груди планшет с последними данными, метнулся к пульту, но Алексей схватил его за плечо.
— Поздно, — отрезал он. — Нужно уходить. Сейчас же.
Анна стояла посреди этого хаоса, замерев, как соляной столб, и смотрела на то, как багровая дымка, проникшая в помещение, начинает уплотняться в дальнем конце зала. Она не растекалась бесформенно — она собиралась в сгусток, в кокон, и в этом коконе уже угадывались очертания фигуры. Женской. Знакомой.
— Лиза… — сорвалось с её губ, но Алексей не дал ей сделать шаг.
— Нет! — крикнул он, перекрывая вой сирен. — Это не она! Это он! Змей! Он лезет в наши головы, ищет слабое место!
Но слабое место уже было найдено — и не у Анны. Профессор Горин вдруг замер на полпути к двери. Его взгляд остекленел, рот приоткрылся, а из горла вырвался звук, какого Алексей никогда не слышал от живого человека: тонкий, захлёбывающийся скулёж, полный такого безграничного, животного страха, что кровь стыла в жилах.
— Нет… — прошептал Горин, пятясь от чего-то, что видел только он. — Я не хотел… Это был единственный способ… Вы не понимаете! Уберите их! Уберите их от меня!
Туман перед ним сгустился в десятки, сотни человеческих фигур — размытых, колышущихся, но узнаваемых. Мужчины, женщины, старики, дети. Все они смотрели на Горина пустыми глазницами, и в их безмолвии был приговор страшнее любого крика. Те, кто пропал за последние месяцы в Затонске. Те, чьи души выпил туман. Те, кого профессор считал расходным материалом, статистической погрешностью в великом научном прорыве. Теперь они пришли за ним.
— Это не по-настоящему! — завизжал Горин, но голос его сорвался в хрип. — Это мираж! Галлюцинация! Вы не существуете!
Фигуры не отвечали. Они просто приближались — медленно, неотвратимо, и Алексей вдруг с ужасающей ясностью понял, что туман больше не нуждается в аэрозоле. Он сам стал оружием. Он сам стал судьёй. И приговор, который он выносил, не подлежал обжалованию.
То, что случилось дальше, длилось от силы несколько секунд, но в памяти Алексея запечатлелось как долгий, мучительно замедленный кошмар. Фигуры набросились на Горина одновременно, без единого звука. Они не били его, не рвали — они входили в него, просачивались сквозь кожу, сквозь плоть, заполняя изнутри. Профессор закричал — один раз, страшно, захлёбываясь, — а потом тело его начало меняться. Вздулись вены на шее, наливаясь багровым. Глаза вылезли из орбит и лопнули, брызнув не кровью, а тем же самым алым туманом, что клубился вокруг. Кожа пошла трещинами, из которых хлынул свет — не тёплый, не живой, а холодный и голодный. А потом его просто не стало. На полу, где он только что стоял, не осталось ничего, кроме ржавого, влажного пятна и разбитых очков в золотой оправе.
Туман, вобравший в себя последний крик профессора, заколебался, уплотняясь и меняя структуру. И тогда из его толщи, из самой сердцевины багрового марева, начали вытягиваться щупальца. Полупрозрачные, сотканные из дыма и света, они извивались в воздухе, как водоросли в подводном течении, и каждое заканчивалось утолщением, отдалённо напоминающим человеческую кисть — но с пальцами, которые всё тянулись и тянулись, не зная конца.
— Оно здесь, — выдохнул Марк, прижимаясь спиной к стене. — Оно пришло. Змей… он пришёл за нами.
Одно из щупалец метнулось к нему, но Алексей успел дёрнуть ассистента на себя, и дымчатая конечность хлестнула по бетону, оставив в нём глубокую оплавленную борозду. Второе потянулось к Анне, но замерло на полпути, словно принюхиваясь, словно узнавая что-то в её запахе, в её страхе, в её крови.
— Лиза, — прошептала Анна, и в голосе её больше не было отчаяния — только бесконечная, выжженная боль. — Я знаю, что ты там. Я чувствую тебя.
Щупальце дрогнуло. И сквозь багровую пелену, сотканную из дыма и ужаса, проступило лицо. Лицо Лизы — искажённое, бледное, с чёрными провалами вместо глаз, но несомненно её. Губы разомкнулись, и из них вырвался не голос, а вибрация, от которой зазвенели стёкла и заныли зубы.
— Ан-на…
Пол под ногами дрогнул. Стены бункера пошли трещинами. Где-то наверху, над слоем земли и бетона, Гнилое озеро вздыбилось, и вода его начала закручиваться в гигантскую воронку, в центре которой разгоралось багровое свечение — Красное Око, распахнувшееся навстречу ночи.
Они бежали сквозь рушащийся бункер, и каждый шаг отдавался в бетонных стенах низкой, утробной дрожью, словно само здание кричало от боли. Позади с грохотом обваливались перекрытия, погребая под собой лабораторию, серверные стойки, остатки приборов и тело профессора, которого уже не было. Марк Штерн, прижимая к груди планшет, указывал дорогу — он знал запасной выход, тот, что вёл не на поверхность, а в старую дренажную штольню, прорытую ещё в советские времена. Анна бежала последней, то и дело оглядываясь на багровое марево, которое ползло за ними по пятам, и Алексей чувствовал: она не хочет уходить. Часть её осталась там, в тумане, рядом с призрачным лицом сестры.
Штольня вывела их к подножию холма. Ночь встретила ледяным ветром и запахом гниющих водорослей — тяжёлым, тошнотворным, каким может пахнуть только стоячая вода, потревоженная на самой глубине. Дождь прекратился, но небо оставалось затянутым низкими, брюхатыми тучами, подсвеченными изнутри тем самым алым, ни на что не похожим сиянием. И было тихо. Неестественно, гулко тихо, как в эпицентре урагана, где воздух замирает перед последним, сокрушительным ударом.
Они вышли к озеру.
Гнилое озеро больше не походило на тот угрюмый, но спокойный водоём, который Алексей видел на картах и фотографиях. Оно кипело. Буквально. Тёмная вода бурлила, вспучивалась, шла кругами, а в самом центре, там, где ещё утром была ровная гладь, теперь зияла воронка — идеально круглая, словно прочерченная циркулем, уходящая в недра земли. Её края были гладкими, будто оплавленными, и вода в них не падала вниз, а медленно вращалась, как ртуть в стеклянном лабиринте.
А из глубины воронки поднималось свечение. Пульсирующее, багровое, живое. Оно дышало в такт чему-то огромному, скрытому под толщей ила и воды, и каждый выдох отдавался низкочастотным гулом — не звуком, а скорее вибрацией, от которой дрожали рёбра и выворачивало внутренности. Марк схватился за уши, уронив планшет в грязь. Анна, напротив, сделала шаг вперёд, заворожённая, не в силах отвести глаз.
— Лиза там, — произнесла она, и это был не вопрос.
Алексей схватил её за запястье, но она вырвала руку с неожиданной, почти звериной силой.
— Посмотри, — прошептала она, указывая в центр воронки. — Посмотри, Кравцов. Ты видишь?
Он посмотрел. И увидел.
Прямо над бурлящей бездной, в самом сердце багрового свечения, стоял силуэт. Женский, тонкий, сотканный из тумана и света, но безупречно узнаваемый. То же лицо, что он видел на записи Горина, — только теперь оно не было искажено страхом или болью. Оно улыбалось. Тихо, кротко, почти умиротворённо, и от этой улыбки у Алексея мороз пробежал по коже — потому что так не улыбаются живые.
Лиза — или то, что приняло её облик, — стояла в столбе алого пламени, и вокруг неё закручивались всё те же спирали, что она рисовала в дневнике. Только теперь они были не на бумаге. Они проступали в воздухе, в воде, в самой ткани реальности, ввинчиваясь в пространство, как штопор, и оставляя за собой слабо светящиеся следы. Её руки были раскинуты, словно для объятия. Глаза — два чёрных провала, в которых не отражалось ни небо, ни озеро, ни они трое, стоящие на берегу, — только алый, вечный, ненасытный голод.
— Ан-на, — произнесла она, не разжимая губ, и голос её прозвучал одновременно отовсюду: из-под воды, из воздуха, из костей, из памяти. — Иди ко мне. Здесь больше нет страха. Здесь нет одиночества. Здесь только мы. Ты и я. Вместе. Навсегда.
Она протянула руку — ту самую, что на записи растворилась в тумане. Теперь она выглядела почти настоящей. Почти. Только пальцев на ней было слишком много, и двигались они не в такт друг другу, а каждое само по себе, как щупальца актинии.
Анна шагнула вперёд. Её лицо разгладилось, морщинка между бровей, не отпускавшая её все эти дни, исчезла, и на мгновение она стала похожа на ту Анну, какой была до исчезновения Лизы, — младшую, беззаботную, счастливую. Вода у её ног начала закручиваться крошечными водоворотами, подталкивая её к краю, к воронке, к центру.
— Анна, нет! — Алексей рванулся, но ноги вдруг налились свинцом, а перед глазами поплыл знакомый запах — лаванда и цитрус. Катерина. Туман снова нашёл его слабое место, и на этот раз рядом не было никого, кто мог бы вытащить его из оцепенения.
Марк, стоявший поодаль, вдруг вскрикнул. Его планшет, валявшийся в грязи, ожил — экран вспыхнул, и динамик разразился хаосом звуков: голоса, шёпоты, крики, а поверх всего — тот самый сигнал, который Штерн показывал им в лаборатории. Ритмичный, пульсирующий, живой. И сейчас этот сигнал звучал громче, чем когда-либо, заполняя собой всё пространство между озером и небом. Змей звал. И Анна слышала его.
Запах лаванды стал невыносимым. Он обволакивал Алексея, проникал в ноздри, в поры, в самую кровь, и вместе с ним пришло то самое оцепенение, которое он уже пережил прошлой ночью в гостиничном номере. Перед глазами поплыли знакомые черты: изгиб шеи, родинка над левой бровью, тёмные волосы, рассыпанные по плечам. Катерина стояла прямо перед ним — не в багровом тумане, а словно бы в сгустке тёплого, живого света, и протягивала к нему руки. На губах её играла та самая полуулыбка, с которой она когда-то встречала его на пороге их квартиры, и в груди у Алексея разлилось такое острое, такое мучительное счастье, что он едва не задохнулся.
— Алёша, — позвала она, и голос её был точно таким, каким он помнил его сотни бессонных ночей: мягким, грудным, с лёгкой хрипотцой. — Ну наконец-то. Я так долго тебя ждала. Пойдём. Здесь хорошо. Здесь нет боли. Только мы.
Анна тем временем уже ступила в воду. Ботинки её погрузились в чёрную жижу, но она не замечала этого — она видела только Лизу, парящую над воронкой, и слышала только её зов, который звучал в голове громче любого крика. Марк что-то орал с берега, размахивая руками, но его голос тонул в низкочастотном гуле, заполнившем всё пространство. Казалось, ещё мгновение — и обе женщины, живая и мёртвая, сольются в центре багрового сияния, и тогда уже ничто не сможет их разделить.
И тут Алексей увидел кольцо.
Обручальное кольцо на пальце Катерины — то самое, чей близнец холодил его собственную руку, — блеснуло в свете воронки. Но блеснуло неправильно. Не золотым, тёплым отблеском, а холодным, алым, как будто само кольцо было сделано из сгущённого тумана. И эта мелочь, эта крошечная трещина в безупречной иллюзии, вдруг полоснула его по сознанию, как осколок стекла. Катерина никогда не носила это кольцо на указательном пальце. Всегда на безымянном. Всегда.
— Ты не она, — прошептал он, и слова эти вырвались из горла с трудом, как сгустки крови.
Видение дрогнуло. Улыбка Катерины на мгновение превратилась в оскал — не злой, а голодный, нетерпеливый, — и Алексей понял то, что должен был понять с самого начала. Сущность под озером не читала мысли. Она читала память, но память — вещь неточная, избирательная, и в ней всегда есть пробелы. Мелкие детали, которые ускользают, стираются, забываются. На этих деталях иллюзия и спотыкалась. И если уж его собственное прошлое было скопировано с ошибкой, значит, и образ Лизы, стоящей над воронкой, — такая же подделка. Такая же ловушка.
— Анна! — заорал он, и на этот раз голос его прозвучал не жалко, а яростно, хлёстко, как удар бича. — Это не твоя сестра! Смотри на пальцы! У неё шесть пальцев на правой руке! Шесть, Анна!
Она вздрогнула. Замерла по колено в чёрной воде, в шаге от скользкого обрыва, за которым начиналась бездна. Медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, она повернула голову и посмотрела на парящий над воронкой силуэт. На его правую руку, протянутую к ней. На тонкие, извивающиеся отростки, которых было слишком много.
И в её глазах, затуманенных мороком, мелькнула искра осознания.
Алексей не стал ждать. Он знал: ещё секунда — и туман найдёт новую лазейку, новое воспоминание, новый крючок, на который можно подцепить их души. Огляделся по сторонам, ища хоть что-то, что можно использовать, — и увидел Марка, который, стоя на четвереньках в грязи, копался в своём планшете.
— Излучатель! — прохрипел Штерн, поднимая голову. Его лицо было перепачкано тиной, очки съехали набок, но в глазах горел тот самый огонь, какой бывает у людей, нашедших последний, отчаянный выход. — Аварийный излучатель! Я же говорил — противофаза! Если запустить его в центре воронки, он разорвёт резонансную связь! Но нужно подойти ближе! Ближе к воде!
Алексей бросился к нему, схватил прибор — небольшой металлический цилиндр с единственной кнопкой, похожий на армейский фонарик, только тяжелее. Обернулся. Анна всё ещё стояла на краю, борясь с наваждением, и по её щекам текли слёзы — но она больше не двигалась вперёд. Силуэт Лизы колебался, терял чёткость, и вместо кроткой улыбки на её лице проступало что-то иное, древнее, чуждое, лишённое всякого подобия человеческой теплоты.
— Держи её! — крикнул он Марку и ринулся к берегу.
Вода вокруг его ног вскипела. Щупальца тумана, до того тянувшиеся к Анне, теперь переключились на него, пытаясь обвить лодыжки, но Алексей больше не был парализован страхом. Страх остался где-то позади, в бункере, вместе с телом Горина и разбитыми очками. Сейчас в нём жила только холодная, расчётливая ярость учёного, который наконец понял уравнение. Сущность питалась болью, страхом, тоской — но что, если скормить ей нечто другое? Не слабость, а сопротивление. Не подчинение, а волю, сжатую в кулак до хруста костяшек.
Он вбежал в озеро по пояс, не чувствуя ледяной воды, и выставил излучатель перед собой. Палец лёг на кнопку. Силуэт Лизы — или того, что ею притворялось, — раскрыл рот в беззвучном вопле. Воронка под ним задрожала, пошла рябью, и из её глубин донёсся звук — даже не звук, а вибрация, полная такой древней, нечеловеческой ярости, что у Алексея на миг потемнело в глазах. Но он не отпустил кнопку.
— Ты не получишь её, — сказал он тихо, не зная, слышит ли его сущность, и не заботясь об этом. — И меня ты тоже не получишь. Хватит.
И нажал.
Излучатель завибрировал в руке, как живое существо. Из его торца вырвался луч — не света, а скорее отсутствия света, волна чистой, концентрированной противофазы, которая ударила в центр воронки и растеклась по ней, как трещина по стеклу. Мир вокруг раскололся на осколки звука и цвета. Багровое свечение всколыхнулось, пошло рябью и начало втягиваться обратно в бездну, унося с собой и щупальца, и призрачный силуэт, и многопалую руку, которая в последний миг дёрнулась, словно пытаясь ухватить Анну за подол плаща. Но Анна уже отступала назад, поддерживаемая Марком, и её глаза, мокрые от слёз, смотрели не на исчезающий призрак, а на Алексея.
Воронка схлопнулась. Озеро вздыбилось чудовищным гейзером, а потом обрушилось само в себя, и над поверхностью воды пронёсся стон — не один голос, а сотни, слившиеся в единый хор, полный боли, обиды и обещания. Алексей, пошатываясь, выбрался на берег и рухнул на колени в мокрый песок. Излучатель выпал из его разжавшихся пальцев и покатился по земле. Над озером воцарилась тишина — такая глубокая и полная, что звон в ушах казался почти оглушительным. И в этой тишине Алексей услышал, как Анна, опустившись рядом с ним, тихо, беззвучно плачет.
Стон, вырвавшийся из недр озера, ещё висел в воздухе, затухая медленно, словно отзвук колокола, в который ударили в последний раз. Вода, только что кипевшая и вздымавшаяся к небу чёрными гребнями, начала успокаиваться — нехотя, лениво, будто нехотя возвращаясь в берега, которые покинула много веков назад. Воронка затягивалась на глазах, края её смыкались, как веки умирающего зверя, и багровое свечение, пульсировавшее в её глубине, таяло, уходя всё дальше и дальше в толщу ила, в холод, в темноту. Излучатель, валявшийся на песке, ещё потрескивал, разбрасывая синие искры, но его работа была окончена. Резонансная связь, державшая мост между миром живых и бездной, рвалась с тихим, почти неслышным звоном, как лопается перетянутая струна.
Алексей, стоя на коленях у кромки воды, тяжело дышал, прижимая руку к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот пробьёт рёбра. Рядом Марк помогал Анне выбраться из озера — её ноги заплетались, мокрый плащ волочился по земле, но она не отводила глаз от того места, где только что парил призрачный силуэт. Там теперь не было ничего, кроме медленно оседающей водяной пыли и тающего алого марева. Туман, окутывавший берег, втягивался в озеро, как вода в слив, оставляя после себя лишь влажный, посвежевший воздух и странное ощущение пустоты — такое, какое бывает в комнате, из которой только что вынесли покойника.
А потом она появилась снова.
Не в центре озера, а ближе, у самого берега, там, где вода ещё доходила Анне до колен. Сгусток тумана, последний, задержавшийся на поверхности, вдруг уплотнился, приподнялся над волнами и обрёл знакомые очертания. Лиза. Но теперь в её облике не было ничего от того жуткого, многопалого существа, которое минуту назад манило сестру в бездну. Она стояла на воде — лёгкая, полупрозрачная, сотканная из серебристой дымки, — и смотрела на Анну. Глаза её, больше не чёрные провалы, а обычные, живые, карие с золотинкой, были полны такой щемящей, такой человеческой грусти, что у Алексея перехватило горло.
Анна замерла. Она не пыталась идти к ней — то ли оцепенение прошло, то ли она просто поняла что-то, чего не мог выразить словами никто из стоявших на берегу. Сёстры смотрели друг на друга через полоску чёрной воды, и в этом взгляде было больше слов, чем в любом разговоре. Лиза улыбнулась — не той голодной, чужой улыбкой, а своей, прежней, чуть смущённой, от которой на щеках появлялись ямочки. Подняла руку — обычную, человеческую, с пятью пальцами — и прижала ладонь к губам, а потом медленно отвела её в сторону, словно посылая прощальный поцелуй. Губы её беззвучно шевельнулись. «Прости». Или «прощай»? Этого Алексей не разобрал, да и не важно это было.
Образ начал таять. Не схлопнулся, не исказился — просто становился всё прозрачнее и прозрачнее, как утренний туман под лучами солнца. Последней исчезла рука — тонкая, с голубоватыми прожилками вен, совсем как у Анны. А потом над озером не осталось ничего, кроме чёрной глади и холодного, чистого воздуха. Где-то далеко, на востоке, между туч блеснула первая полоса рассвета.
Анна постояла ещё мгновение, а потом ноги её подкосились, и она опустилась прямо в мокрый песок, не замечая ни холода, ни грязи. Плечи её затряслись, из груди вырвался звук — не плач даже, а глухой, утробный стон, похожий на тот, что только что издало озеро. Она рыдала без слёз, сжав кулаки и уткнувшись лбом в колени, и в этом рыдании не было истерики — было только облегчение, смешанное с такой бездонной, такой невосполнимой потерей, что Алексей, глядя на неё, почувствовал, как к горлу подступает ком. Марк отвернулся, снял разбитые очки и принялся сосредоточенно протирать их краем грязного халата.
Алексей подошёл к Анне, опустился рядом и просто положил руку ей на плечо. Она не отстранилась. Так они и сидели на пустом берегу — двое людей, потерявших каждый своё и нашедших друг друга на самом краю бездны. Над ними медленно светлело небо, очищаясь от туч, и первые лучи солнца, пробиваясь сквозь остатки дымки, ложились на воду золотыми дорожками. Где-то в лесу робко, неуверенно запела первая птица, и звук этот показался оглушительно громким после бесконечных часов тишины.
Гнилое озеро снова было просто озером. Мёртвым, холодным, но всего лишь водоёмом. И всё же, когда Алексей бросил последний взгляд на его гладь, ему почудилось на мгновение, что в глубине, под толщей чёрной воды, что-то шевельнулось — медленно, сонно, но ещё живо. Или это было просто отражение облака. Он не стал вглядываться.
Рассвет окончательно разогнал остатки ночи, и Затонск предстал перед ними в новом, непривычном свете — притихший, но больше не испуганный. Ржавый налёт на стенах домов ещё темнел влажными разводами, но с крыш уже срывались первые капли талой воды, и в них, если приглядеться, не было ничего зловещего — обычная весенняя капель, обещание запоздалого тепла. Улицы, ещё вчера вымершие и глухие, начали наполняться звуками: где-то хлопнула ставня, скрипнула телега, послышался приглушённый разговор. Город просыпался, словно больной после долгой лихорадки, ещё слабый, но уже живой.
Они стояли втроём у развалин метеостанции — точнее, у того, что осталось от входа в подземный бункер. Бетонные плиты просели, покосились, и из щелей между ними всё ещё сочился слабый, едва заметный пар, смешанный с запахом горелой проводки. Внутрь больше не попасть, но Марк Штерн, ещё вчера — ассистент, сегодня — единственный выживший из всего персонала, успел спасти самое главное. Он протянул Алексею небольшой герметичный кейс, который всё это время прятал под халатом. Руки его дрожали, но взгляд был ясным и спокойным — взгляд человека, который наконец перестал бояться, потому что самое страшное уже случилось.
— Здесь всё, — сказал он глухо. — Все данные, которые мы собирали последние три года. Сейсмограммы, спектральный анализ, протоколы распыления. И самое важное — записи ответных импульсов. Я скопировал их, пока Горин был занят вами. Он не знал. Никто не знал.
Алексей принял кейс, ощутив его неожиданную тяжесть. Металл был холодным, и пальцы сами собой сжались на ручке так крепко, что побелели костяшки.
— Зачем вы отдаёте это мне? — спросил он. — Вы могли бы уничтожить всё, замести следы. Никто бы не узнал.
Марк криво усмехнулся и поправил очки, дужка которых была замотана грязным пластырем.
— Потому что я — учёный, Кравцов. Плохой, испуганный, запутавшийся, но всё-таки учёный. А учёный не имеет права прятать данные, даже если они ему не нравятся. Тем более — такие данные. Вы видели то же, что и я. Знаете, что случилось с Гориным. С Лизой. Со всеми остальными. Если это нельзя остановить, может быть, хоть удастся понять. А понять можно только тогда, когда есть с чем работать.
