Зигзаги Судьбы. Синий туман Ульбы

— Вербовка, это не покупка души за доллары, — отрезал Жуков. — Это поиск общей боли. Найди у человека проблему, которую можешь решить. У кладовщика Михалыча дочь поступает в мединститут, а мест нет. Ты звонишь другу-врачу. Всё. Михалыч твой. Навсегда. Это называется «оперативная заинтересованность».

— А если он идейный?

— Идейных давно расстреляли, — жестко сказал капитан. — Остались те, кому хочется кушать. И те, кого обидели. Бери обиженного. Он сделает работу чище и злее.

Жуков подался вперед, упершись локтями в стол. Голос стал ниже, доверительнее:

— Главное оружие Конторы, это информация. Не пистолеты, не корочки, не связи в Москве. Информация. И получать её надо везде. Всегда. Даже когда ты просто стоишь в очереди за пивом или сидишь в курилке с работягами.

— Но я думал... агентура... внедрение...

— Агентура, это десерт, — отрезал капитан. — А основное блюдо, это сплетня. Слух. Ошибка в слове. Научись слушать тишину между словами. Вот тебе вводная по вербовке среды. Твой объект, дядя Коля, ВОХРовец со склада №4. Алкоголик, семьянин, ненавидит начальника цеха. Что ты делаешь?

— Даю задание следить за периметром?

— Нет! — Жуков стукнул костяшками пальцев по столу. — Ты идешь к нему в каптерку. Садишься. Молчишь пять минут. Ждешь, пока он сам начнет жаловаться на жизнь, на жену. Ты должен уметь поддерживать разговор, о чем угодно: о погоде, о рыбалке, о том, что колбаса подорожала. Стань для него своим. Пустым сосудом, который только слушает.

— Зачем? Я же могу просто спросить про склад.

— Спросить можно у трупа, — жестко сказал Жуков. — Живой человек соврет тому, кто спрашивает прямо. Но он никогда не соврет самому себе. Когда мужик жалуется на жизнь, он проговаривается обо всем. Услышал фразу: «Начальник вчера опять до ночи сидел, свет в четвертом цехе горел», информация. Зафиксировал. Почему горел? Кто там был?

— Постоянно анализировать, — понял я.

— Именно, — кивнул Жуков. — Контора работает 24 часа в сутки, даже когда мы спим. Потому что где-то в кабаке сидит наш источник и треплется языком. Или секретарша директора выбрасывает корзину с мусором, а там черновик приказа. Мы должны собирать эти крошки. Каждую секунду.

Жуков вернулся за стол. Лицо снова стало жестким, деловым.

— Понял задачу? Информационное поле. Ты должен быть пылесосом. Засасывать всё: разговоры в столовой, график дежурств, слухи о премиях. Принес мне пустую справку, получишь «наряд» вне очереди. Принес слух о том, что кладовщик Михалыч плакал сегодня после звонка дочери, молодец. Из этого слуха родится вербовка. Из справки родится только геморрой.

За окном окончательно стемнело. Город зажигал свои тусклые желтые огни. Смог висел так низко, что казалось, можно коснуться его рукой.

— На сегодня всё, — Жуков встал, хрустнув суставами. Он выглядел выжатым лимоном.

— Свободен.

— А вы? — спросил я.

— Домой поеду, — устало буркнул капитан. — Мне еще завтра с утра план твоих пыток Зимину на подпись нести, и так уже просрочил. Спать хочу так, что стоя усну. Но... — он прищурился, — если ночью зазвонит телефон по «красной линии», значит, где-то полыхнуло. Тогда бери такси и гони сюда.

Я кивнул. Понял. Контора, это не монастырь. Мы живем дома, пока система стабильна. Ночевка здесь, это уже война.

Ключ повернулся в замке почти беззвучно. Я старался не шуметь, скидывая ботинки, которые весили тонну.

Из комнаты вышла Елена. Она замерла в дверях кухни, скрестив руки на груди. На ней был тот же халат, что и утром, но лицо осунулось. Она ждала меня к шести. Сейчас была половина девятого.

— Задержали? — спросила она тихо. Без упрека, констатируя факт.

— Объект обходили, — хрипло ответил я, проходя в ванную. — Потом бумаги писал.

Она ничего не сказала. Просто подошла сзади, когда я мыл руки ледяной водой. Положила ладони мне на плечи. От её рук шло тепло живого человека, запах чистоты и лаванды. Контраст с казенной пылью управления был таким сильным, что меня затрясло.

— Есть хочешь? — спросила она. — Картошка остыла.

— Хочу, — выдохнул я. — Господи, как же я хочу есть.

Мы сидели на кухне. Я ел молча, запивая еду холодным чаем. Лена села напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на меня. Не как жена, а как врач смотрит на больного.

— Тебя там меняют, Леша, — вдруг сказала она очень тихо. — Я смотрю на тебя и вижу чужого. Ты даже ешь теперь... аккуратно. Чтобы крошки не упали.

Я отложил вилку. Ком встал в горле. Она била точно в цель. Правило №1 оперативного работника: оставлять работу за порогом. Но куда деть этот взгляд? Взгляд опера, который видит уязвимости даже в трещинах на потолке собственной кухни.

— Это работа, Лен, — выдавил я.

— Нет, — она качнула головой. — Работа, это то, что заканчивается в пять вечера. А это... это болото. Оно затягивает. Обещай мне одну вещь.

— Что угодно.

— Если ты начнешь получать от этого удовольствие, мы уедем. К черту на рога. Продадим квартиру, бросим всё. Но я не позволю этому месту сожрать моего мужа.

В соседней комнате заплакала проснувшаяся Аня. Лена мгновенно встрепенулась, сбросив всю серьезность, и метнулась к дочке. Обычная мать.

Я остался один. За стеной плакал мой ребенок, в раковине лежала грязная тарелка, а на вешалке висел пиджак, в кармане которого лежал тяжелый алюминиевый жетон.