Зигзаги Судьбы. Синий туман Ульбы

— Так точно.

— То, что сказал Зимин про медь и уран, запомни накрепко. Наша задача, не ловить мелких жуликов. Наша задача, следить, чтобы ядерное топливо не уплыло в Пакистан или Иран. Или просто не исчезло в подвале какого-нибудь особняка в Алма-Ате. Мир изменился, Лёша. Раньше мы воевали с империализмом. Теперь империализм покупает наши секреты оптом. А мы пытаемся удержать периметр голыми руками. Он наконец поднял на меня свои красные, воспаленные глаза.

— Готов к этому?

— Готов, — повторил я.

Капитан сбросил пиджак на спинку стула, оставшись в застиранной рубашке с закатанными рукавами. Предплечья у него были жилистые, заросшие темным волосом. Он подошел к сейфу в углу — массивному, крашенному в шаровый корабельный цвет ящику с двумя сувальдными замками, — провернул тяжелый ключ и вынул толстую картонную папку. На завязках висели обрывки сургуча, на титульном листе чернилами по трафарету было выведено: «УМЗ. Цех гидрометаллургии. Складской учет. Тетрадь № 12».

Жуков швырнул папку на край стола прямо передо мной. Бумаги тяжело глухо хлопнули о дерево:

— Садись, инженер, — сказал он, доставая из кармана пачку «Астры». — Покажи свою хваленую заводскую выучку. В этих рапортах зарыта одна ошибка. Найди ее.

— Какого рода ошибка? — спросил я, присаживаясь на скрипнувший стул. — Арифметическая? Подделка подписи?

— Если бы я знал, какого она рода, я бы не держал эту макулатуру под замком второй месяц, — капитан чиркнул спичкой, прикурил и выпустил едкую струю дыма в потолок. — Смотри в цифры. Ты этот цех знаешь лучше меня. Вот и гляди, как там сводят концы с концами.

Я развязал серые матерчатые тесемки. Внутри лежали стандартные типографские бланки суточных рапортов по форме М-11, сшитые суровой дратвой, накладные на внутризаводское перемещение материалов и акты списания технологических потерь. Все это было заполнено фиолетовыми чернилами, местами шариковой ручкой, с синими треугольными штампами планово-экономического отдела и подписями сменных мастеров.

Я достал из нагрудного кармана свой механический карандаш «Кулон», оторвал чистый лист из блокнота и принялся за работу.

Я начал сводить приход и расход по складам, двигаясь от первой декады февраля к концу апреля. Цифры сходились с пугающей гладкостью. Сколько тонн влажного кека зашло в переработку — ровно столько порошка, с учетом нормативных потерь, легло в контейнеры. Итоговые балансовые ведомости были вылизаны до сотых долей грамма. Ни единого исправления лезвием, никаких зачеркиваний, ни одной пустой строки, в которую можно было бы вписать приписку задним числом. Документы выглядели образцово, словно их готовили не замотанные сменные мастера в респираторах «Лепесток», а выпускники финансового института для выставки достижений народного хозяйства.

Но на настоящем производстве так не бывает.

Я отложил карандаш, потер уставшие веки и перелистал накладные за три месяца еще раз, раскладывая листы веером прямо на полированном столе. Металлургия — это всегда флуктуация. На влажность сырья влияет погода за окном цеха, на прокаливание — скачки напряжения в заводской электросети, на угар — износ футеровки печей. В одной смене технологические потери должны были составлять ноль целых три десятых процента, в другой, когда забивались рукавные фильтры газоочистки, — доходить до предельных ноль целых восьми десятых. График нормального распределения Гаусса невозможно обмануть: он всегда дает колокол, всегда дает разброс вокруг средней линии.

Здесь же разброса не было.

Строки списания на естественную убыль шли с монотонностью метронома. В каждой смене, независимо от того, работали ли печи на полную мощность или стояли на профилактической продувке, списывалось ровно ноль целых сорок пять сотых процента. Каждый вторник и каждый четверг. Вес потерь был разбит на равные, математически выверенные порции, словно его отмеряли не лопатой и шнеком, а аптекарскими весами с разновесами.

Это не было случайностью. Не было и небрежностью писаря. Кто-то искусственно срезал верхушки реальных потерь и натягивал списания там, где печи стояли, создавая непрерывный, гладкий ручеек уходящего в никуда сырья. За три месяца этот ручеек складывался в десятки килограммов чистейшего концентрата, растворенного в фальшивой отчетности.

Я аккуратно собрал листы в стопку и выровнял их о край стола.

— Нашел? — Жуков даже не поднял головы от своей раскрытой папки, но пепел с его сигареты упал мимо пепельницы.

— Нашел, — ответил я, чувствуя, как внутри все стягивается в тугой узел. — Здесь нет ошибки в вычислениях. Все сошлось до миллиграмма. Но списания идут по искусственной прямой. Технологический отход подогнан под одну и ту же цифру, смена за сменой. Недостача не случайная, товарищ капитан. Она систематическая. Кто-то аккуратно раскладывает ее по строкам ровными долями, чтобы не превышать контрольный порог автоматизированной системы учета.

Жуков медленно затушил окурок в жестяной банке, поднял глаза и посмотрел на меня своим тяжелым, немигающим взглядом. В его лице не было ни удивления, ни триумфа. Только застарелая, глухая досада человека, чей диагноз подтвердился вскрытием.

— Молодец, Громов, — глухо произнес он. — Не зря я за тебя перед Зиминым поручился. Другой бы неделю искал перепутанные цифры в итоговой графе. А ты сразу в суть полез.

— Это была проверка? — спросил я, глядя на папку.

— Нет, Алексей. Это не проверка. Это настоящее оперативное дело. Просто до сегодняшнего дня у меня не было человека, способного доказать, что эти бумажки — липа, не вызывая при этом заводскую комиссию из министерства. Теперь такой человек есть. Ты.

Он придвинул папку к себе, положил на нее широкую ладонь с желтыми от табака ногтями.

— С этой минуты ты ведешь проверку складского хозяйства. Каждое движение фиксируешь на бумаге, но носишь только мне.

Я помолчал, разглядывая синие чернильные закорючки внизу накладных. Подписи были знакомыми до рези в глазах. Характерный размашистый росчерк с петлей на конце, короткая галочка с точкой.

— Кто подписывал эти акты, Виталий Леонидович? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Жуков открыл журнал на первой странице и не спеша, с расстановкой зачитал:

— Мастер смены гидрометаллургического цеха Корнеев. Технолог участка сушки Рябинин. Старший кладовщик Толмачев. Утверждал начальник смены Белоглазов. Знакомые все лица?

Воздух в кабинете словно стал гуще. Сеня Корнеев пришел на завод в один год со мной, мы вместе обмывали его первую получку в заводской столовой, он одалживал мне дрель, когда я въезжал в новую квартиру. А Рябинин учил меня настраивать термопары на обжиговых печах, когда я еще студентом бегал по цеху с блокнотом.

— Знакомые, — выдавил я. Голос прозвучал хрипло. — Мы в одной курилке сидели.

Я посмотрел прямо в красные глаза капитана:

— Мне придется проверять своих?

Жуков даже не поморщился. Он оперся локтями о стол и подался вперед, так что я почувствовал горький табачный дух, въевшийся в его одежду.

— Заруби себе на носу, Громов. С той секунды, как ты переступил порог этого управления, у тебя больше нет «своих». Твои остались за забором, на митингах с плакатами и в очередях за синей птицей. У опера своих не бывает. Есть только фигуранты, источники и свидетели. Если Корнеев таскает из цеха металл — он не твой товарищ по курилке. Он фигурант дела о хищении особо важных материалов в особо крупных размерах. Понял?

Я взял папку в руки. Серый картон холодил пальцы, словно кусок заводского свинца. Я промолчал. Отвечать было нечего, да капитан и не ждал от меня душевных излияний. Он знал эту тишину. Каждый, кто надевал эти невидимые погоны, проходил через эту ломку.

— С чего начнем? — Жуков снова откинулся на спинку стула, переходя на деловой, сухой тон.

— Нужно смотреть первичку, — сказал я, заставляя себя думать категориями схем и алгоритмов, а не воспоминаний о совместных сменах. — Кто физически подписывает списания на весах. В какие смены идет ровная линия. Если это система, в ней обязательно есть график дежурств. Должен быть человек, который сидит на контрольном приборе и вносит поправку в журнал поправок.

— Мысль верная, — кивнул капитан. — Где именно оседает разница?

— На промежуточных боксах металл не спрячешь, там дозиметрический контроль на каждом пандусе щелкает, — я прикинул в уме план завода, каждую эстакаду и тупик. — Сразу на железную дорогу не вывезешь — опломбированные вагоны идут под охраной караула. Значит, накопление идет внутри режимной зоны. Предлагаю начать со склада номер четыре. Туда свозят продукцию перед окончательной упаковкой в транспортные контейнеры. Там объем большой, учет ведется по валовому весу ящиков, а не поштучно. И замки там старые, ведомственные.

Жуков одобрительно хмыкнул, барабаня пальцами по столешнице.

— Четвертый склад... Толмачев там сидит безвылазно лет десять. Все ходы знает. Добро. Начнем с четвертого. Но слушай приказ: до поры до времени никому ни слова. Никаких рапортов через общую канцелярию. Начальнику первого отдела завода — дежурные улыбки, скажешь, что знакомишься с архивным фондом. Даже в нашем отделе языком не молоть. Зимин в курсе, Тургумбаев в курсе, я и ты. Больше об этой разработке не знает никто. Если хоть одна живая душа в цеху дернется или начнет подчищать ведомости — я буду знать, откуда потекло.

Он сделал паузу, вглядываясь в мое лицо так, будто искал в нем скрытую трещину в литье.

— Ты сам-то готов к такой работе, лейтенант? Не сломаешься на полпути?

Я посмотрел на лежащую перед ним стопку актов, скрепленных суровой нитью. Вспомнил пустые полки гастронома, желтый смог над Согрой, испуганные глаза Лены и черную «Волгу» Зимина на лесной поляне. Мир вокруг нас трещал по швам, люди теряли стыд и страх, продавая все, до чего могли дотянуться руки. И если мы не удержим эту последнюю плотину, грязь затопит всё.

— А вы готовы? — тихо спросил я. — Вы ведь их тоже знаете. Наверняка сами им допуски подписывали.

Жуков усмехнулся углом рта — жест получился горьким, как вкус бериллиевой пыли на заводском ветру.

— Вопросом на вопрос отвечаешь? По-еврейски, но для опера сойдет. Я свою черту перешагнул, когда ты еще в школе физику зубрил, Громов. Вопрос не во мне. Вопрос в тебе. Готов ли ты завтра пойти в родной цех и смотреть в глаза тем, с кем еще вчера хлеб делил, зная, что ведешь их под статью?

Я затянул тесемки на серой папке, завязал их на аккуратный узел и прижал картон ладонью.

— Готов, товарищ капитан.

— Вот и добро, — Жуков поднялся из-за стола, — Забирай материалы в свой сейф. Ключ у дежурного под роспись. Начнешь завтра с восьми утра, с первой сменой. И помни: они думают, что ты все еще один из них. Пользуйся этим, пока есть время. Пошли. Кадры ждут.

Мы спустились на первый этаж. Коридор здесь был светлее, но холоднее. Стены украшали вымпелы и стенды с фотографиями отличников службы. Жизнь кипела, пока город стоял в очередях за продуктами.

Глава 4

Глава третья. Наш отдел

Мы остановились перед дверью с табличкой «Специальное отделение. Учет кадров». Майор Плетнев оказался полной противоположностью Зимину и генералу. Это был человек-функция. Лысый, круглолицый, и огромного роста. Он сидел за столом, заваленным стопками личных дел.

— Товарищ майор, старший лейтенант Громов для оформления личного дела, — отчеканил я. Плетнев даже не поднял головы. Он методично ставил печать на какой-то бланк.

— Садитесь, товарищ... э-э.… стажер, — буркнул он, наконец взглянув на меня поверх очков. Взгляд был пустым, канцелярским. Так смотрят на инвентарный номер. Он открыл пухлую картонную папку. Моё личное дело.

— Значит, переманиваем кадры с производства? — хмыкнул он, обращаясь скорее к потолку, чем к нам. — Директор жаловался утром нашему начальнику. Говорит, лучших мастеров забираете, план горит.

— Жалоба отклонена, — отрезал Жуков. — Государственные интересы выше производственных показателей.

Плетнев невозмутимо кивнул. Достал чистый бланк анкеты спецучета размером с простыню.

— Фотографии три на четыре принесли?

Я похолодел. Про фотографии я забыл начисто. Дома, на зеркале в ванной, лежала последняя пачка.

— Никак нет, товарищ майор. Забыл впопыхах.

Плетнев вздохнул так тяжело, будто я лично подвел его под трибунал.

— Понятно. Вечно вы все забываете. Ладно, потом до сдадите через секретариат. Распишитесь здесь. Ознакомление со статьей 64 УК CCCР (Измена Родине).

Ручка скрипнула по плохой бумаге.

— Здесь. Ознакомление с режимом секретности. Ответственность за утрату служебного удостоверения. Обязательство о неразглашении методов оперативной работы.

Каждая подпись ощущалась как гвоздь, заколачиваемый в крышку гроба моей прошлой жизни. Я подписывал отказ от себя самого.

— Допуск первой формы... Оперативный псевдоним пока не положен... Группа учета «А», — бормотал себе под нос Плетнев, шлепая печати одну за другой. Красные, фиолетовые, синие круги ложились на бумагу, навсегда фиксируя мой новый статус.

— Всё. Идите в санчасть. Вам сделают прививки от всего, чего можно, включая бешенство. Потом получите жетон-пропуск у дежурного. Без него вы даже сортир на заводе посетить не сможете, не то что склад ВОУ. Свободны.

Когда мы вышли в коридор, Жуков прислонился спиной к стене.

— Ну как тебе наш Карабас-Барабас? — спросил он меня, — Впечатляет?

— Бюрократ, — выдохнул я.

— Нет, Лёша, — серьезно сказал Жуков. — Плетнев, это бог. Пока он не поставит последнюю точку в формуляре, тебя официально не существует. Ты просто мужик в штатском, который незаконно проник в здание органов госбезопасности. Цени момент. Сегодня ты умер для гражданского мира, но еще не родился для чекистского. Между небом и землей. Святое чувство.

Санчасть встретила нас запахом карболки и йодоформа. Фельдшер, полная женщина в несвежем халате, молча воткнула мне иглу в предплечье. Противостолбнячная сыворотка обожгла руку огнем.

— Следующий, — бросила она, когда я попытался спросить про побочные эффекты.

После медкомиссии мы спустились в подвал, к дежурному по управлению. Молоденький прапорщик выдал мне тяжелый алюминиевый жетон-пропуск на цепочке.

Мы поднялись на этаж Жукова. Он сел за свой стол,

— Садись, стажер, — буркнул он, не поднимая глаз. — Поздравляю. Теперь ты официально существуешь. Плетнев поставил на тебя клеймо.

— Вы издеваетесь? — выдохнул я.

— Ничуть. Добро пожаловать в систему, Лёша.

Третий этаж был вотчиной нашего отдела. Никакой торжественности. Длинный коридор с рядами одинаковых дверей. Из-за них доносился стук пишущих машинок «Ятрань» и приглушенные голоса.

Дверь к Зимину отличалась от остальных: она была обита качественным черным винилом. Внутри кабинет казался огромным после наших каморок. Здесь стоял массивный стол для совещаний из полированного дуба, тяжелые шторы на окнах и качественный паркет. Это был уровень. Уровень человека, который решает вопросы.

Оперативники входили молча. Кто-то садился вдоль длинного стола, кто-то прислонялся к стене. Никакой субординации «смирно» — здесь сидели волки, которые знали цену своему времени. Но тишина стояла абсолютная. Вошел Жуков, кивнул мне на свободный стул в углу и сам встал у книжного шкафа, сложив руки на груди. Он был тенью.

Тишина стала плотной, как свинец. Я физически чувствовал напряжение этих людей. Каждый думал о своем объекте.

— Вопрос первый. Кадры. Представляю нового сотрудника. Старший лейтенант Громов Алексей Сергеевич. Назначен оперуполномоченным к нам в отдел. Объект обслуживания, УМЗ.

Зимин указал на меня рукой.

— Прошу любить и жаловать. Человек знает завод изнутри. Знает физику процесса. Ваша задача, помочь ему адаптироваться. Остальное поймет сам.

Я поднялся со стула. Чувствовал себя голым под прицелами одиннадцати пар глаз. Это были разные люди: красные лица работяг с северных рудников, интеллигентные очки математиков с приборостроительного, жесткие скулы оперативников старой закалки.

Первым нарушил молчание здоровяк. Он сидел развалившись,

— Суслов, — представился он басом. — Рад знакомству. Как там Метте? Еще не сбежал в министры?

— Пока держится, — ответил я сухо.

Суслов хмыкнул и одобрительно кивнул. Лед тронулся.

С другой стороны, поднялся худощавый майор в очках с тонкой оправой. От него пахло аптекой.

— Майор Лапшин. ТМК и конденсаторный. Добро пожаловать.

Остальные просто кивали, продолжая сверлить меня взглядами. Никто не улыбался. Это был клуб одиночек.

— Достаточно, — отрезал Зимин, заметив, что шепот перерастает в гул. — Вопрос второй. Текущая сводка...

Совещание перешло в рабочий режим. Зимин распределял задачи, кого-то ругал за плохие показатели, кому-то давал вводные. Меня оставили в покое. Я сел обратно на стул и стал слушать.

Это была моя новая семья. Двенадцать человек, каждый из которых охранял свой кусок империи. Титановую руду, золото, приборы. А теперь к ним добавили меня.

Когда через полчаса народ начал расходиться, хлопая папками, Зимин жестом подозвал меня к себе.

— Задержись.

Мы остались втроем: он, я и неподвижный Жуков у шкафа.

— Ну вот, — Зимин обошел стол и достал из сейфа бутылку коньяка и две рюмки. Поставил на стол. — Поздравляю с боевым крещением. Отдел специфический. Народ тяжелый. Суслов, медведь, нюх звериный. Лапшин, педант, видит микронную трещину. Есть еще контингент. Привыкнут. Главное, не верь никому на слово. Понял?

— Так точно.

— Держи, — он плеснул темно-янтарной жидкости. — За знакомство. Значит так, Виталя. Принимай стажера. С сегодняшнего дня он твой крест.

Жуков едва заметно дернул уголком рта. Это была его версия улыбки.

— Понял, Александр Александрович. Кормить чем?

— Своим опытом корми, — отрезал Зимин. — Но без лишней лирики. У него голова забита инженерной пылью, ему нужно выбить её оперативной реальностью.

Зимин посмотрел прямо на меня. Взгляд был тяжелым, оценивающим.

— Твоя первая задача, Громов, звучит просто: изучать. Ты думаешь, что знаешь завод? Ты знал цех. А теперь тебе предстоит узнать систему. Законы, по которым живет Контора, сильно отличаются от законов физики. Там было F=ma, здесь, статья 64 УК СССР и инструкция №0015.

Он открыл сейф, достал оттуда стопку стандартных картонных папок с надписью: «Для служебного пользования» и грифом «Секретно».

— Держи, — Зимин толкнул стопку ко мне. — Учебный минимум. До конца недели Жукова будешь видеть реже, чем эти бумаги. Читать запоем. Вникать до буквы. Вопросы задашь Старому, если выживешь после прочтения.

Листы, в папках, были тонкими, пожелтевшими от времени. Бумага казалась живой, она пахла страхом и ответственностью тысяч людей, которые держали её в руках до меня.

— Первое правило, — Зимин наставил на меня карандаш, как указку. — То, что лежит в этих папках, существует только здесь. Домой ничего не носишь. Даже если прикажут вынести мусор, читаешь здесь. Ясно?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Не ори, мы не в строю, — поморщился Зимин. — Просто запомни. Второе. Завтра в девять ноль-ноль идешь в кадры. Майора Плетнев выдаст тебе учебную литературу для сдачи зачета. Выучишь всё назубок. Опросит он тебя лично.

Зимин перевел взгляд на Жукова.

— Теперь план стажировки, Виталя. Слушай вводные.

Жуков наконец оттолкнулся от шкафа и подошел к столу. Он стоял, нависая над Зиминым, словно скала.

— Во-первых, — Зимин начал загибать пальцы, — физику процесса оставь инженеру. Громову нужно понять психологию объекта. Первые три дня, пеший обход периметра. От забора до забора. Пусть считает шаги между вышками ВОХР. Пусть знает запах каждого сортира на территории. Я хочу знать время реакции смены охраны до секунды.

— Сделаем, — кивнул Жуков.

— Во-вторых, агентура. Ему нельзя давать выход на серьезных людей сразу. Загонит дело. Дай ему двух-трех, из числа местных алкашей-наводчиков. Пусть учится писать рапорты. Пусть поймет, как воняет ложь в официальном документе. Проверь первые пять его справок лично. Если найду там литературщину, бить буду обоих.

— Есть, — равнодушно бросил Жуков.

— В-третьих, документооборот. Посади его на входящую почту отдела. Пусть научится отличать реальную угрозу от истерики.

Зимин откинулся на спинку кресла. Разговор его утомил.

— Всё. Детальный план стажировки представишь мне на утверждение завтра к обеду. Лично. Без воды. Только сроки и фамилии ответственных. Свободны.

Жуков молча кивнул, взял со стола стопку секретных папок и подтолкнул их ко мне.

— Пошли, инженер. Засиделись. Нас ждет увлекательный мир канцелярской пыли.

«Волга» высадила нас у неприметной калитки ведомственного въезда, которой пользовались только ВОХР и снабженцы. Жуков шел быстро, сунув руки глубоко в карманы плаща. Он не смотрел на цеха, он смотрел под ноги и по сторонам.

— Запоминай процесс, — бросил он, когда мы проходили мимо дымящей трубы газоочистки. — Видишь, как пар стелется? Низко. Значит, ветер северный. Если кто-то будет резать сетку вон в том секторе, звук понесет прямо на пост номер четыре. А там спит дядя Коля. Значит, можно работать.

Он учил меня видеть невидимое. Для него завод был не местом созидания, а гигантским механизмом хищения.

— Смотри на людей, Лёша, — Жуков остановился возле курилки, где грелись рабочие. — Инженер видит станок. Опер видит карман рабочего. Куда он тянется, когда начальник смены отворачивается? За пазуху? Там деталь. Или к фляжке? Там страх. Страх ворует чаще, чем жадность.

Мы дошли до Четвертого склада. Свинцовые контейнеры лежали в строгой геометрии сетки.

— Вот оно, сердце, — тихо сказал Жуков. — Шестьсот килограммов Мир держится на честном слове.

— И на заборе, — добавил я.

— Забор — это для дураков, — усмехнулся капитан. — Настоящий периметр здесь, он постучал пальцем по моему лбу. — И здесь, люди, вот дыра в безопасности. Понял задачу?

— Изучить личный состав.

— Верно. Начни с кладовщиков. Они знают все щели. Угости их сигаретами, послушай жалобы на жизнь. Только рот свой держи закрытым. Ты теперь никто. Ты моя тень.

Обед мы пропустили. Я перехватил кусок хлеба с колбасой прямо в машине. Когда мы вернулись в управление, голова раскалывалась от шума станков и запаха железа. Но рабочий день продолжался. Вторая половина марлезонского балета, канцелярский ад.

На моем столе уже лежала гора бумаг.

— Садись, — скомандовал Жуков, сам плюхаясь в кресло, напротив. — Ноги вверх. Десять минут тишины. Потом берешь ручку.

Он достал из сейфа мой учебный минимум, ту самую стопку секретных приказов.

— Правило первое, — наставительно произнес он, закуривая. — Контора работает на бумаге. Всё, что не написано пером, того не существует. Если ты дал агенту деньги, напиши рапорт. Если увидел дырку в заборе, напиши ориентировку.

Он толкнул ко мне чистый бланк.

— Справка. Внутренняя. На имя подполковника Зимина. Тема: «Анализ уязвимости вентиляционной системы объекта "Почтовый"». Срок, вчера. Объем, три страницы. Время пошло.

Это была пытка. Я привык чертить схемы теплообменников, где дважды два всегда четыре. Здесь же нужно было писать языком партийных лозунгов, скрывая отсутствие фактов за массой слов. «...считаю целесообразным усилить наблюдение за участком коллектора ввиду возможного несанкционированного проникновения...»

— Нет, — Жуков выхватил лист у меня из-под носа. — Что за бред сивой кобылы? «Целесообразно», «данный», «вышеуказанный» ... Ты русским языком владеешь? Пиши просто: «Дыра есть. Закрывать нечем. Нужен сварщик и наряд милиции». Читай инструкцию 00125, пункт четвертый. Там образец. Переделывай.

До вечера я писал справки. Переписывал анкеты доверенных лиц. Руки ныли от ручки, глаза слезились от мелкого шрифта.

Когда стрелки часов показали половину шестого, Жуков сгреб мои писанины в ящик стола. Достал бутылку кефира и два стакана. Разлил.

— Ну что, студент. День прошел не зря. Завтра будешь писать то же самое, но про канализацию. А сейчас главный урок.

Он откинулся на спинку. Стал серьезным. Исчезла маска шута.

— Как изучать людей, Лёша? — спросил он тихо. — Ты смотришь на них как инженер. Оцениваешь КПД. Это ошибка. Человек, существо иррациональное. Им движет зависть, похоть и обида.

— Где искать информацию? — спросил я, чувствуя, как мозги наконец начинают переключаться на нужный лад.

— Везде, — улыбнулся Жуков. — Информация лежит на поверхности. Лучший источник, обиженный заместитель. Второй секретарь горкома знает больше первого, потому что первый его шпыняет. Жена директора мясокомбината расскажет тебе схему хищений, пока делает маникюр, просто чтобы насолить мужу.

— Как вербовать? — это слово звучало из моих уст чуждо.