Академия стихий: запретная пустота

Она встала, подошла к узкому окну и раздвинула плотные тёмные шторы, впуская в комнату сероватый, ещё не до конца проснувшийся свет раннего утра. За окном расстилалась внутренняя территория академии: мощёный двор, по которому уже скользили одинокие фигуры в мантиях, дальние тренировочные площадки, обнесённые каменными столбами с защитными рунами, и над всем этим — небо, затянутое низкими облаками цвета мокрого сланца, обещающими дождь к полудню. Кира прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза, считая вдохи и выдохи, как учила её бабушка, когда страх подступал слишком близко к горлу.

Сегодня первый день. Ты — Мира Тонн. У тебя слабая стихия Земли, ты из южных провинций, ты никогда не слышала о Пустоте и не знаешь, что она существует. Повтори это десять раз, двадцать раз, сто раз, пока слова не станут частью тебя, как дыхание, как пульс, как имя, данное при рождении.

Стук в дверь заставил её вздрогнуть и отшатнуться от окна. Кира схватила плащ со спинки стула, набросила на плечи и только потом крикнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно и сонно, как у человека, которого разбудили слишком рано:

— Войдите, дверь не заперта.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался поток тёплого воздуха из коридора, а вместе с ним — девушка в багровой мантии, слегка помятой и застёгнутой криво, с рыжими волосами, собранными в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались короткие пряди, обрамляющие круглое, веснушчатое лицо. В руках она держала два бумажных стаканчика, от которых поднимался пар, и улыбалась так широко и беззаботно, как будто мир не содержал в себе ничего, кроме хорошего настроения и крепкого чая.

— Доброе утро, соседка! — произнесла она громко, может быть, чуть громче, чем требовалось для комнаты размером в четыре шага, и протянула один из стаканчиков Кире. — Я Тесса Морн, и я живу в комнате четырнадцать на этом же этаже, но у нас закончился заварник, и я решила, что знакомство — лучший повод занять чужой чайник, а потом подумала, что лучше принести готовый чай, потому что знакомство с чайником в руках выглядит подозрительно.

Кира моргнула, принимая стаканчик машинально, потому что руки сами потянулись к теплу, и почувствовала, как горячая керамика греет замёрзшие пальцы. Чай пах мятой и чем-то пряным, гвоздикой или корицей, и этот запах был таким домашним, таким далёким от каменных стен башни Огня, что у Киры на мгновение перехватило горло.

— Мира, — сказала она, потому что чужое имя всё ещё звучало непривычно на языке, как монета чужой чеканки. — Мира Тонн. Спасибо за чай, я не ожидала, что кто-то придёт так рано.

Тесса отмахнулась свободной рукой и плюхнулась на край кровати, не спрашивая разрешения, но делая это так естественно и беззлобно, что Кира не успела возмутиться. Матрас прогнулся под её весом, и стаканчик в руке Тессы качнулся, расплескав несколько капель чая на тёмное покрывало.

— Рано — это понятие относительное, когда речь идёт о первом дне в башне Огня, — объявила Тесса, отпивая из своего стаканчика и обжигаясь, потому что тут же зашипела и затрясла ладонью перед ртом. — Мастер Кайрен проводит практические занятия в семь утра, и если ты опоздаешь хотя бы на минуту, он запишет тебя в список «слабаков» и будет гонять до конца семестра, как будто ты лично оскорбила его прапрадедушку.

Кира сделала глоток чая — мятный, горячий, обжигающий, — и почувствовала, как тепло разливается по горлу и спускается в желудок, вытесняя холод, который поселился там с момента пробуждения. Она смотрела на Тессу — на её веснушки, на рыжие пряди, на криво застёгнутую мантию, на то, как она беззаботно болтает ногами, сидя на чужой кровати, — и думала, что, возможно, не всё в этой башне будет пахнуть пеплом и ненавистью. Возможно, здесь есть место для чего-то другого, чего-то тёплого и нелепого, как этот чай, принесённый незнакомкой в семь утра.

— Расскажи мне про Мастера Кайрена, — попросила Кира, садясь на стул напротив и обхватывая стаканчик обеими ладонями. — Я не знаю преподавателей факультета Огня, я только вчера приехала.

Тесса просияла так, словно Кира попросила её рассказать самую увлекательную историю в мире, и подалась вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота, хотя в комнате не было никого, кроме них двоих.

— Мастер Кайрен ведёт практический бой и тактику стихийного взаимодействия, и он служил в императорской гвардии тридцать лет, прежде чем ушёл в отставку и согласился учить студентов, потому что, по его собственным словам, «в гвардии хотя бы не приходилось объяснять очевидное дважды». Он не кричит, никогда не кричит, и это самое страшное, потому что когда он говорит тихо, ты понимаешь, что сейчас произойдёт что-то, после чего захочется провалиться сквозь каменный пол.

Кира слушала, кивала, делала маленькие глотки чая и чувствовала, как напряжение в плечах постепенно отступает — не исчезает полностью, но становится тише, отходит на второй план, уступая место чему-то, похожему на обычное утреннее беспокойство перед первым днём занятий. Тесса говорила без остановки, перескакивая с темы на тему: расписание лекций, столовая на втором этаже, где подают отвратительную кашу по понедельникам, библиотека на третьем этаже, в которой запрещено шуметь под угрозой немедленного отчисления, и тайный проход на крышу башни, откуда видно всю долину и где старшекурсники курят травяные сигареты, прячась от дежурных.

Кира впитывала информацию, запоминала имена, коридоры, правила, и одновременно чувствовала, как Пустота внутри неё лежит тихо, свернувшись в тугой холодный клубок где-то под левым ребром, не шевелясь, не выдавая себя. Пока Тесса болтала, Кира могла почти забыть о том, что прячет в груди магию, за которую казнят без суда и следствия, и просто быть первокурсницей, которой принесли чай и рассказали про преподавателей.

Почти.

Первые две лекции прошли в большом зале на втором этаже башни Огня, где Кира сидела в третьем ряду, рядом с Тессой, и старалась выглядеть скучающей и немного сонной — именно так, по её мнению, должна была выглядеть девушка со слабой стихией Земли, которой не очень интересны тонкости огненной теории. Преподаватель — сухощавый мужчина в очках с треснувшим стеклом на левой линзе — читал лекцию о термодинамике стихийных потоков, и Кира записывала в тетрадь каждое слово, потому что записывать было безопаснее, чем думать, а думать было безопаснее, чем чувствовать.

Пустота внутри неё реагировала на каждое упоминание магии лёгким, почти неощутимым покалыванием — как далёкий зуд, который невозможно почесать, потому что он находится не на коже, а где-то глубже, под костями, под мышцами, в самой сердцевине существа. Кира стискивала зубы и продолжала писать, выводя ровные строчки чужим почерком, который она тренировала три месяца, чтобы он не был похож на её собственный, резкий и угловатый.

Тесса рядом с ней рисовала на полях тетради маленьких огненных саламандр и периодически шептала комментарии вроде: «Если он ещё раз скажет "термодинамический градиент", я скончаюсь от тоски прямо на этой скамье, и ты должна будешь сказать моей матери, что я умерла геройской смертью в борьбе с наукой». Кира не улыбалась — не могла позволить себе улыбку, которая привлекла бы внимание, — но уголки её губ чуть подрагивали, и этого было достаточно, чтобы Тесса восприняла молчание как одобрение и продолжила своё представление.

На перерыве между лекциями Кира вышла в коридор, чтобы глотнуть воздуха из высокого окна, выходящего во внутренний двор, и постояла там несколько минут, прижавшись спиной к холодной каменной стене и глядя на студентов, которые сновали внизу, как муравьи вокруг разворошённого муравейника. Никто не смотрел на неё, никто не останавливался, никто не задавал вопросов о вчерашней церемонии — и это было одновременно облегчением и напоминанием о том, что она здесь чужая, невидимая, существующая на полях чужой истории.

Ты — тень. Тень не привлекает внимания, не вызывает вопросов, не оставляет следов. Будь тенью, Мира Тонн, и никто не увидит того, что прячется у тебя внутри.

Тесса догнала её на лестнице, ведущей в тренировочные залы, и схватила за локоть с той бесцеремонной непосредственностью, которая, казалось, была её природным состоянием.

— Практика сейчас, и я должна предупредить тебя заранее, потому что ты выглядишь как человек, который не спал трое суток и не знает, где находится, — сказала Тесса, понижая голос и оглядываясь через плечо, как будто боялась, что их подслушают каменные стены. — Мастер Кайрен распределяет пары сам, и если он поставит тебя в пару с кем-то из старшего курса, не пугайся, они просто будут гонять тебя по залу, пока ты не научишься держать щит дольше трёх секунд.

Кира кивнула, чувствуя, как желудок сжимается в тугой узел при слове «пара». Практическое занятие означало контакт, взаимодействие, необходимость показать свою магию — или то, что она выдавала за магию. Слабая стихия Земли, говорила легенда. Каменный щит, простейшее заклинание, ничего примечательного. Но Пустота внутри неё не была камнем, не была землёй, не была ничем, что можно было показать без риска разоблачения, и Кира не знала, как долго сможет притворяться, прежде чем кто-то заметит, что её щит не каменный, а пустотный — не отражающий удары, а поглощающий их целиком.

Тренировочный зал башни Огня располагался в самом низу, глубоко под землёй, и представлял собой огромное круглое пространство с потолком, уходящим вверх на три этажа, и стенами, покрытыми защитными рунами, которые светились тусклым багровым светом. Пол был выложен чёрным камнем, отполированным до зеркального блеска сотнями подошв, и в центре зала стоял Мастер Кайрен — высокий, широкоплечий, с коротко стриженными седыми волосами и шрамом, рассекающим левую бровь пополам. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на входящих студентов с тем спокойным, оценивающим выражением, которое Кира видела у охотничьих собак перед тем, как они бросались за добычей.

Студенты выстраивались полукругом перед ним, и Кира встала в конце ряда, рядом с Тессой, которая шепнула ей: «Не смотри ему в глаза дольше двух секунд, он это чувствует и вызывает первым». Кира опустила взгляд в пол, считая трещины в каменных плитах, и старалась дышать ровно, неглубоко, незаметно.

— Доброе утро, — произнёс Мастер Кайрен, и его голос, негромкий и ровный, заполнил зал так, что эхо отразилось от стен и вернулось обратно, усиленное и многократное. — Сегодня мы работаем в парах. Стихийное взаимодействие, синхронизация потоков, базовый тактический контакт. Я называю имена, вы выходите в центр и держите ладонный контакт до тех пор, пока я не скажу остановиться.

Кира почувствовала, как Пустота внутри неё шевельнулась — не угрожающе, а настороженно, как кошка, услышавшая незнакомый звук за дверью. Ладонный контакт. Прикосновение. Чужая магия, льющаяся через кожу, и её собственная, запрятанная так глубоко, что ни один преподаватель не должен был её увидеть. Но прикосновение — это не заклинание, не щит, не формальность. Прикосновение — это прямое соединение, и Кира не знала, что произойдёт, если чужая магия коснётся Пустоты напрямую.

Мастер Кайрен начал называть пары, и студенты выходили в центр зала, становились лицом друг к другу и соединяли ладони. Кира видела, как между их руками вспыхивали слабые искры — синие, зелёные, серебристые, багровые, — и как они морщились, кривились, иногда отшатывались, когда потоки не совпадали. Это было похоже на настройку музыкального инструмента: грубо, неточно, но необходимо.

— Тесса Морн и Эдриан Вальд, — произнёс Мастер Кайрен, и Тесса шепнула Кире: «Молись за меня, Эдриан дышит ртом», — и вышла в центр зала, где её уже ждал высокий парень с копной тёмных волос.

Кира осталась стоять в ряду, и с каждым новым именем, которое произносил Мастер Кайрен, её сердце колотилось всё сильнее, а ладони становились всё более влажными. Она вытирала их о ткань мантии, прятала за спину, сжимала в кулаки и разжимала, но влага возвращалась, потому что страх не зависит от того, сколько раз ты вытрешь руки.

Осталось четыре человека. Три. Два.

— Мира Тонн и Дариэн Солл.

Имя ударило Киру, как физический удар в грудь — коротко, резко, выбивая воздух из лёгких. Она подняла голову и увидела, как из ряда студентов выходит фигура в багровой мантии — высокая, прямая, с коротко стриженными тёмными волосами и резким профилем, который она видела вчера на церемонии. Дариэн Солл шёл к центру зала размеренным, уверенным шагом, не оглядываясь, не замедляясь, и его лицо было абсолютно непроницаемым, как каменная стена, за которой ничего не видно и ничего не слышно.

Кира шагнула вперёд, потому что стоять на месте означало привлечь ещё больше внимания, и пошла навстречу ему, чувствуя, как каждый шаг даётся ей с трудом, как будто ноги увязли в густом, невидимом месиве. Пустота внутри неё сжалась в тугой, холодный комок и замерла, не дыша, не шевелясь, как зверь, почуявший хищника крупнее себя.

Дариэн остановился в двух шагах от неё, и Кира остановилась тоже, и между ними повисло расстояние в полметра каменного пола, которое ощущалось как пропасть, как стена, как граница между двумя мирами, которые не должны были соприкасаться. Он смотрел на неё сверху вниз — он был выше на голову, и это различие в росте делало его взгляд ещё более давящим, — и в его тёмных глазах Кира не увидела ни удивления, ни раздражения. Только холодную, расчётливую оценку, как у человека, рассматривающего незнакомый предмет и решающего, достоин ли он внимания.

Потом он повернулся к Мастеру Кайрену и произнёс ровным, чётким голосом, в котором не было ни просьбы, ни вопроса, а только констатация факта:

— Мастер Кайрен, я отказываюсь работать в паре с данной студенткой по причине отсутствия доверия к её магическому профилю.

В зале стало тихо — не мгновенно, а постепенно, волной, от первых рядов к последним, как будто кто-то медленно выкрутил громкость до нуля. Студенты замерли, повернув головы к центру зала, и Кира почувствовала на себе десятки взглядов — любопытных, удивлённых, злорадных. Тесса, стоявшая в паре с Эдрианом у противоположной стены, смотрела на Киру широко раскрытыми глазами и беззвучно шевелила губами, как будто пыталась произнести что-то ободряющее, но не могла найти слов.

Мастер Кайрен не изменился в лице. Он смотрел на Дариэна так же спокойно, как смотрел на всех студентов, — без гнева, без удивления, с тем ровным, чуть отстранённым вниманием, которое делало его похожим на каменное изваяние, случайно наделённое способностью говорить.

— Студент Солл, — произнёс он, и его голос был тихим, мягким, почти ласковым, и именно эта мягкость заставила Киру похолодеть изнутри, потому что Тесса предупреждала: когда Кайрен говорит тихо, случается непоправимое. — Уточните, пожалуйста, что именно вы подразумеваете под «отсутствием доверия к магическому профилю».

Дариэн не моргнул. Не отвёл взгляда. Не сделал ни одного движения, которое выдало бы сомнение или неуверенность.

— Артефакт-распределитель выдал аномальную реакцию на данную студентку, и я не могу быть уверен в безопасности взаимодействия с магией, природа которой не установлена, — ответил он, и каждое слово ложилось в тишину зала, как камень в стоячую воду, расходясь кругами.

Кира стояла и чувствовала, как кровь приливает к щекам, как пальцы сжимаются в кулаки за спиной, как Пустота внутри неё шипит от унижения — не от слов Дариэна, а от того, что они были произнесены вслух, перед всеми, в зале, где каждый мог услышать и запомнить. Неизвестная магия. Аномалия. Опасность. Слова, которые она боялась услышать с момента прибытия в академию, прозвучали из уст человека, стоящего прямо перед ней, и она не могла ничего ответить, потому что любой ответ выдаст её, любой протест привлечёт внимание.

Мастер Кайрен молчал несколько секунд, глядя на Дариэна с тем же спокойным, непроницаемым выражением, а потом произнёс так же тихо и мягко, как прежде:

— Студент Солл, я понимаю вашу обеспокоенность и ценю вашу осторожность, однако распределение пар находится в моей компетенции, и я не обсуждаю свои решения с первокурсниками, вне зависимости от их фамилии и положения в доме. Вы работаете в паре со студенткой Тонн, и это не предложение, а приказ. Отказ от выполнения приказа на практическом занятии означает немедленное отчисление для обоих участников пары — таковы правила академии, которые вы приняли при поступлении.

Дариэн не шевельнулся. Не моргнул. Не изменил выражения лица. Но Кира видела, как его правая рука, висевшая вдоль тела, чуть сжалась — пальцы согнулись, ногти впились в ладонь, и на коже проступили белые полумесяцы. Это было единственное, что выдало его реакцию — единственная трещина в каменной маске, — и Кира запомнила эту трещину, зафиксировала её в памяти, как фиксируют деталь, которая может пригодиться позже.

Тишина длилась ещё три секунды — Кира считала их, как считала ступени, как считала дни, — а потом Дариэн повернулся к Кире и посмотрел на неё тем же оценивающим, холодным взглядом, которым смотрел вчера на церемонии.

— Ладонь, — сказал он, и это слово прозвучало не как просьба, не как приглашение, а как команда, отданная подчинённому, которого не уважают, но вынуждены терпеть.

Кира протянула правую руку вперёд, держа её ровно, на уровне груди, и смотрела на его ладонь, приближающуюся к ней медленно, как будто он давал ей время отдёрнуть свою, отступить, отказаться. Но она не отступила. Не отвела взгляда. Не опустила руки. Она стояла и смотрела, как его пальцы приближаются к её пальцам, и Пустота внутри неё напряглась, сжалась, приготовилась — не к удару, не к бегству, а к чему-то, чего она не могла назвать.

Их ладони соприкоснулись.

Первое, что почувствовала Кира, было тепло — горячее, сухое, почти обжигающее тепло чужой кожи, контрастирующее с холодом её собственных пальцев. Второе — лёгкая вибрация, как от натянутой струны, по которой провели ногтем, и вибрация эта пошла не от ладони к запястью, как она ожидала, а глубже, выше, прямо в грудь, в то место, где Пустота лежала свернувшись.

А потом Дариэн дёрнулся.

Не отступил, не оттолкнул, не вырвал руку — дёрнулся, как от удара током, резко, всем телом, и его пальцы разжались, отпуская её ладонь с такой скоростью, что Кира пошатнулась от внезапной потери опоры. Он отступил на шаг, потом ещё на полшага, и его глаза — те самые тёмные, непроницаемые глаза — расширились на долю секунды, и в них мелькнуло нечто, чего Кира не видела там раньше: не холод, не расчёт, не оценка. Удивление. Чистое, неприкрытое, почти детское удивление человека, который коснулся чего-то, чего не должен был коснуться.

Это длилось мгновение — одно короткое мгновение, в которое уместилось всё: расширенные глаза, разжатые пальцы, отступление, и тут же маска вернулась, лицо Дариэна снова стало каменным, глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Но Кира видела. Видела ту долю секунды, когда он не был наследником дома Солл, не был лучшим боевым магом курса, не был холодным и контролирующим. Он был просто человеком, который испугался того, что почувствовал.

— Достаточно, — произнёс Мастер Кайрен, и его голос вернул зал к жизни, как щелчок пальцев возвращает к реальности. — Синхронизация не установлена, но контакт зафиксирован. Разойдитесь.

Дариэн развернулся и пошёл к своему месту в ряду, не оглядываясь, не замедляясь, и его спина была прямой, как натянутая струна, а плечи — чуть выше, чем обычно, как будто он пытался казаться больше, чем был на самом деле. Кира осталась стоять в центре зала ещё несколько секунд, глядя на свою правую ладонь, на которой не было никаких следов, никаких ожогов, никаких отметин, но которая горела так, как будто её окунули в кипяток и держали там, пока кожа не покраснела.

Она сжала ладонь в кулак, спрятала руку за спину и пошла к своему месту в ряду, чувствуя на себе взгляды — любопытные, удивлённые, сочувствующие, — и ни один из них не был тем взглядом, который она боялась больше всего. Взглядом Дариэна Солла, который больше не смотрел на неё. Не мог смотреть. Не хотел.

Занятие закончилось через час, и Кира вышла из тренировочного зала последней, потому что ей нужно было время, чтобы унять дрожь в руках и вернуть лицу то ровное, чуть скучающее выражение, которое она считала своей защитой. Коридор за залом был пустым и холодным, каменные стены отсырели от подземной влаги, и магические светильники горели тускло, отбрасывая на пол длинные, дрожащие тени. Кира прислонилась спиной к стене и закрыла глаза, пытаясь понять, что именно она почувствовала в момент прикосновения.

Не тепло. Не вибрацию. Что-то другое, глубже, дальше, за пределами физических ощущений — как будто кто-то открыл дверь в комнате, о существовании которой она не подозревала, и за этой дверью было пусто и темно, но сама пустота была тёплой, живой, пульсирующей. Пустота внутри неё откликнулась на его прикосновение не страхом, не отторжением, а чем-то, похожим на узнавание. Как будто она знала его Огонь. Как будто ждала его.

Это невозможно. Я видела его первый раз вчера на церемонии. Я не могу знать его магию, не могу чувствовать её, не могу откликаться на неё. Это просто нервное напряжение, просто усталость, просто страх разоблачения, который заставляет тело реагировать на любое прикосновение как на угрозу.

Но Кира не верила себе. Не верила, потому что дрожь в ладони не проходила, и тепло его кожи всё ещё ощущалось на её пальцах, и Пустота внутри неё не сжалась, не спряталась, не замерла, как делала всегда при опасности. Она лежала тихо и мурлыкала, как кошка, которую погладили против шерсти, но не оттолкнули.

Шаги в коридоре заставили Киру открыть глаза и выпрямиться. Дариэн Солл шёл к ней от тренировочного зала — не быстро, не медленно, размеренным шагом человека, который идёт не к цели, а от неё, и его мантия была расстёгнута на груди, а волосы слегка растрёпаны, как будто он провёл ладонью по голове после занятия и забыл пригладить обратно. Он остановился в трёх шагах от неё, и Кира увидела, что его правая рука засунута в карман мантии, а левая висит вдоль тела, и пальцы на ней чуть подрагивают, как будто он не может их контролировать.

Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в этом взгляде не было ни враждебности, ни интереса — только настороженность двух людей, которые столкнулись с чем-то непонятным и не знают, как это назвать.

Дариэн заговорил первым, и его голос был ровным, сухим, лишенным тех эмоций, которые Кира видела в его глазах в тренировочном зале:

— Не знаю, что ты сделала с распределителем на вчерашней церемонии, но я обязательно выясню правду, и когда выясню, тебе не поможет ни протекция ректора, ни чужое имя, которое ты носишь.

Кира почувствовала, как внутри неё что-то вспыхнуло — не страх, не стыд, а злость, горячая, острая, поднимающаяся от живота к горлу и обжигающая язык. Чужое имя. Он намекнул на чужое имя. Он не знал, не мог знать, но попал в самую уязвимую точку, и Кира сжала челюсти, чтобы не выдать себя дрожащим голосом.

— А я выясню, почему наследник дома Солл так боится одного женского прикосновения, что отскакивает от него, как от раскалённого железа, — ответила она, и её голос звучал ровно, с вызовом, с той холодной, колючей насмешкой, которой она научилась за три месяца пути, когда каждый встречный мог оказаться врагом. — Может быть, в вашем славном доме принято падать в обморок от касания чужой кожи, или, может быть, вы просто не привыкли к тому, что кто-то прикасается к вам без предварительного письменного разрешения.

Дариэн моргнул — один раз, медленно, — и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, но не то детское, неприкрытое, которое Кира видела в тренировочном зале. Другое. Уважение. Мимолётное, неохотное, но настоящее уважение к человеку, который не отвёл глаза и не проглотил язык.

Он не ответил. Не улыбнулся. Не нахмурился. Просто повернулся и пошёл прочь по коридору, к лестнице, ведущей на верхние этажи башни, и его шаги отдавались эхом от каменных стен, ровные, размеренные, уверенные. Кира смотрела ему в спину, чувствуя, как Пустота внутри неё тянется за ним, как цветок тянется к солнцу, и ненавидя себя за это чувство, за эту тягу, за эту глупую, бессмысленную, невозможную реакцию на чужой Огонь.

Дариэн дошёл до двери в конце коридора, толкнул её ладонью и уже переступил порог, когда остановился. Не обернулся сразу. Просто замер на пороге, одной ногой в коридоре, другой — на лестнице, и его плечи чуть напряглись, как будто он боролся с чем-то внутри себя, с каким-то импульсом, который приказывал ему уйти и не оглядываться.

Потом он повернул голову. Не полностью, не всем телом — только голову, на несколько градусов, и Кира увидела его профиль, резкую линию скулы, тёмную бровь, край глаза. Он смотрел на неё две секунды — Кира считала их, как считала всё в этой академии, — и в этих двух секундах было что-то, что она не смогла расшифровать. Не угроза. Не насмешка. Не холод. Что-то другое, что-то, чему она не знала названия, и это незнание было хуже любого оскорбления.