Академия стихий: запретная пустота

Данна Леднива

Академия стихий: запретная пустота

Глава 1. Та, кого не ждали

Дорожная пыль въелась в складки плаща так глубоко, что Кира уже не пыталась её стряхнуть — просто тянула ткань ближе к горлу, пряча подбородок от холодного сентябрьского ветра, который пробирался сквозь ущелье между скалами и нёс с собой запах мокрого камня и далёкого дыма. Ноги гудели после шести часов в трясущемся экипаже, спина затекла от неудобной деревянной скамьи, а во рту стоял привкус дорожной воды из фляги — тёплой, металлической, отдающей ржавчиной. Она сглотнула, пытаясь избавиться от этого привкуса, и уставилась вперёд, туда, где из утреннего тумана медленно проступали очертания Академии Стихий.

Здание вырастало из скалы, словно кто-то гигантский вырезал его из живого камня тысячу лет назад и оставил здесь, на краю мира, чтобы оно сторожило перевал между двумя горными хребтами. Башни тянулись к небу, остроконечные и тёмные, с узкими бойницами окон, из которых уже сочился тёплый золотистый свет — кто-то внутри зажигал магические светильники, готовясь к новому учебному году. Между башнями натянуты были тонкие каменные мосты, и по ним уже скользили силуэты студентов в мантиях разных цветов: синие, зелёные, серебристые, и лишь несколько — багрово-красные, цвета дома Огня. Кира сжала пальцы на лямке дорожной сумки так сильно, что костяшки побелели под тонкой кожей перчаток.

Не смотри вверх. Смотри под ноги. Ты — Мира Тонн, дочь торговца тканями из южных провинций. У тебя обычная магия, обычная семья, обычная жизнь. Повторяй это, пока сама не поверишь.

Экипаж остановился у подножия широкой лестницы, вырубленной прямо в скальной породе. Кира выбралась наружу, и колени тут же подогнулись от затёкших мышц — она ухватилась за дверцу, чтобы не упасть, и простояла так несколько секунд, дожидаясь, пока кровь снова разбежится по онемевшим ногам. Вокруг неё уже суетились другие прибывшие: кто-то выгружал сундуки, кто-то обнимался с друзьями после летней разлуки, кто-то просто стоял и смотрел на академию с тем благоговейным восторгом, который Кира не могла себе позволить. Восторг требовал беспечности, а беспечность была роскошью, доступной только тем, кто не прятал в груди магию, за которую казнили без суда и следствия.

Она подхватила свою сумку — единственную, потому что у Миры Тонн не было средств на сундуки и слуг, — и шагнула к лестнице. Ступени были холодными и влажными от утреннего тумана, подошвы ботинок скользили по мокрому камню, и Кира считала шаги, чтобы не думать о том, что ждёт её впереди. Тридцать ступеней. Пятьдесят. Семьдесят. На сотой она остановилась, чтобы перевести дыхание, и оглянулась назад: внизу расстилалась долина, укрытая туманным одеялом, из которого торчали лишь верхушки дальних елей, и где-то там, за тремя перевалами и двумя днями пути, лежала маленькая деревня, в которой на узкой кровати под стёганым одеялом лежала её сестра. Элиза. Шестнадцать лет. Проклятие Пустоты, перешедшее по наследству от матери, медленно выжигало её изнутри, превращая кожу в полупрозрачный пергамент, а дыхание — в прерывистый свист, который Кира слышала в кошмарах каждую ночь.

Я найду способ. В архивах академии есть всё, что когда-либо было написано о Пустоте. Я найду способ снять проклятие, даже если для этого придётся лгать каждый день до конца своей жизни.

Кира отвернулась от долины и продолжила подъём, вкладывая в каждый шаг ту упрямую, тупую решимость, которая держала её на ногах последние три месяца — с того самого дня, когда целитель в деревне покачал головой и сказал, что Элизе осталось не больше года.

Великий зал Академии Стихий оказался именно таким, каким Кира его представляла по книгам и рассказам случайных путешественников, — и одновременно совершенно иным. Потолок терялся где-то в недосягаемой высоте, среди переплетений каменных рёбер и магических нитей, которые светились мягким пульсирующим светом, имитируя звёздное небо. Стены были выложены тёмным полированным камнем, в котором отражались сотни магических светильников, подвешенных на невидимых нитях, и от этого казалось, что зал наполнен парящими огнями, не привязанными ни к чему материальному. Воздух пах воском, старым деревом и чем-то неуловимо пряным — возможно, благовониями, которые курились в массивных чашах у стен, наполняя пространство густым, чуть дурманящим ароматом.

Студенты уже заполняли большую часть зала, сбиваясь в группы по цветам факультетов: синие мантии Воды стояли у левой стены, серебристые плащи Воздуха — у правой, зелёные накидки Земли — в дальнем углу, и лишь багровые фигуры Огня занимали центр, словно им принадлежало всё пространство по праву рождения. Кира вошла последней, проскользнув через боковую дверь, и тут же почувствовала на себе несколько любопытных взглядов — опоздавших не любили нигде, но в академии, где церемонии начинались с точностью до секунды, опоздание было сродни оскорблению.

Она нашла свободное место у самой стены, между колонной и группой студентов в зелёных накидках, и встала, прижав сумку к бедру. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось неподвижным — Кира научилась этому за три месяца пути, когда каждый встречный мог оказаться соглядатаем Ордена Чистоты, ищущим носителей запрещённых стихий. Дыши ровно. Не озирайся. Ты просто ещё одна первокурсница, которая заблудилась в коридорах.

На возвышении в дальнем конце зала стоял постамент, а на нём — артефакт-распределитель: шар из тёмного хрусталя размером с человеческую голову, внутри которого медленно вращались четыре разноцветных спирали — синяя, зелёная, серебристая и багровая. Когда студент касался шара ладонью, одна из спиралей вспыхивала ярче остальных, и зал озарялся соответствующим цветом, объявляя факультет. Кира смотрела, как один за другим первокурсники поднимаются на возвышение, кладут руки на шар и получают свой цвет. Синий. Зелёный. Серебристый. Снова синий. Каждый раз зал встречал результат аплодисментами или одобрительным гулом, и каждый раз Кира чувствовала, как внутри неё сжимается тугая пружина страха.

Что покажет шар, когда я коснусь его? Пустота не имеет цвета. Пустота — это отсутствие цвета, отсутствие стихии, дыра в ткани мира. Что он покажет?

Она не знала ответа, и это незнание было хуже любого приговора.

Церемония тянулась бесконечно долго, и Кира считала студентов перед собой, как заключённый считает дни до освобождения. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Каждый новый имя, произнесённое церемониймейстером — сухим старичком в серой мантии с длинным списком в руках, — приближало её очередь и одновременно отдаляло надежду на то, что всё пройдёт гладко. Она повторяла про себя легенду: Мира Тонн, дочь торговца, слабая стихия Земли, ничего примечательного, ничего опасного. Если шар покажет что-то странное, она скажет, что артефакт неисправен. Скажет, что волнуется. Скажет что угодно, лишь бы не дать им увидеть то, что пряталось под её рёбрами.

— Мира Тонн!

Имя прозвучало как удар колокола, и Кира вздрогнула, хотя ждала его последние полчаса. Несколько голов повернулись в её сторону — не потому что имя было примечательным, а потому что она стояла у самой стены, в тени колонны, и её движение привлекло внимание. Кира выпрямила спину, отлепила сумку от бедра и шагнула вперёд, стараясь, чтобы походка была ровной и неторопливой. Иди как человек, которому нечего скрывать. Иди как та, кем ты не являешься.

Ступени возвышения были тёплыми под подошвами — камень хранил жар сотен прикосновений, — и Кира поднялась на платформу, чувствуя, как сотни глаз упираются ей в спину. Шар распределителя стоял прямо перед ней, и внутри его медленно вращались четыре спирали, отбрасывая на полированную поверхность постамента цветные блики. Кира протянула руку, и пальцы её дрогнули в сантиметре от гладкой поверхности — она сжала их в кулак, сделала вдох, разжала и положила ладонь на хрусталь.

Первую секунду не происходило ничего. Шар был тёплым, почти горячим, и под ладонью Кира чувствовала лёгкую вибрацию, как будто внутри механизма что-то просыпалось, потягивалось, принюхивалось к ней. Потом вибрация усилилась, и четыре спирали внутри шара замерли одновременно — все четыре, разом, как будто кто-то остановил время внутри хрусталя. Зал, который до этого гудел приглушённым шёпотом и шарканьем ног, затих — не мгновенно, а постепенно, волной, от первых рядов к последним, пока не осталось только эхо шагов где-то у входа.

А потом шар потемнел.

Не вспыхнул синим, не озарился зелёным, не засиял серебристым или багровым. Он потемнел, как будто кто-то выкачал из него весь свет, и четыре спирали внутри сжались в одну точку — маленькую, чёрную, пульсирующую, как далёкая звезда на ночном небе, видимая только тому, кто знает, куда смотреть. По поверхности хрусталя побежали тонкие трещины, не физические, а световые — тёмные прожилки, расходящиеся от ладони Киры во все стороны, как корни мёртвого дерева.

Кира отдёрнула руку так резко, словно обожглась, и отступила на шаг, врезавшись спиной в колонну позади постамента. Шар продолжал пульсировать чёрным светом — если это вообще можно было назвать светом, — и трещины на его поверхности расползались всё шире, грозя расколоть артефакт на части. В зале кто-то ахнул. Потом ещё кто-то. Шёпот вспыхнул, как сухой хворост от одной искры, и понёсся от ряда к ряду, множась и искажаясь: «Что это было?», «Она сломала распределитель?», «Такого не было никогда», «Посмотрите на её руки, посмотрите на её руки!».

Кира смотрела на свои ладони — обычные, бледные, чуть дрожащие, — и не понимала, что они хотят увидеть. Пустота внутри неё сжалась в тугой холодный комок, забилась под рёбра, как загнанный зверь, и Кира прижала руки к груди, словно могла таким образом удержать её внутри, не дать ей вырваться наружу и показать всем, кто она есть на самом деле.

— Тишина.

Слово было произнесено негромко, но оно разрезало гул зала, как лезвие разрезает шёлк. Кира подняла голову и увидела, как от стола преподавателей, стоявшего вдоль дальней стены, отделилась фигура в тёмно-серой мантии с серебряной отделкой по подолу. Ректор Мэлвин Грейв шёл к возвышению неторопливо, размеренно, и каждый его шаг отдавался в каменном полу глухим, ровным эхом. Он был высок — выше большинства преподавателей, стоявших за его спиной, — и худ, как лезвие меча, с длинными пальцами и узким лицом, на котором выделялись глубокие, тёмные глаза. Волосы его, седые на висках и тёмные на макушке, были зачёсаны назад и открывали высокий лоб, перечёркнутый тонким шрамом от брови до линии роста волос. Он не улыбался, но и не хмурился — его лицо было абсолютно нейтральным, и именно это нейтральное спокойствие пугало Киру больше, чем любой крик.

Ректор поднялся на возвышение, остановился в двух шагах от Киры и посмотрел на шар распределителя, который всё ещё пульсировал чёрным, расходящимся трещинами светом. Он смотрел на него долго — три секунды, пять, семь, — и Кира видела, как его правая рука, скрытая в складках мантии, чуть шевельнулась, будто он хотел коснуться артефакта, но передумал. Потом он перевёл взгляд на Киру, и в его тёмных глазах она не увидела ни страха, ни гнева, ни удивления. Только интерес — холодный, расчётливый, как у коллекционера, увидевшего редкий экземпляр.

— Как вас зовут, дитя? — голос ректора был ровным, почти мягким, с лёгкой хрипотцой человека, привыкшего говорить долго и много.

Кира сглотнула, чувствуя, как пересохло горло, и заставила себя произнести чужое имя:

— Мира Тонн, ректор Грейв, из южных провинций.

Ректор наклонил голову набок, рассматривая её так, как рассматривают насекомое под увеличительным стеклом — с любопытством, но без жалости.

— Мира Тонн, — повторил он, словно пробуя имя на вкус, и в его интонации Кире почудилась едва уловимая насмешка, хотя лицо оставалось неподвижным. — Что ж, Мира Тонн, артефакт-распределитель за четыре столетия своей работы впервые выдаёт подобную реакцию, и я не могу допустить, чтобы неисправность механизма повлияла на судьбу студента.

Он повернулся к залу, и его голос, не повышаясь ни на полтона, заполнил всё пространство, как вода заполняет сосуд:

— Церемония распределения для данной студентки будет проведена в индивидуальном порядке, после дополнительной диагностики. А до тех пор... — он снова посмотрел на Киру, и в глубине его тёмных глаз мелькнуло что-то, похожее на улыбку, но не ставшее ею, — ...я зачисляю Миру Тонн на факультет Огня.

В зале взорвался гул. Не шёпот, не перешёптывание — гул, громкий, недоверчивый, возмущённый. Факультет Огня был самым престижным, самым закрытым, самым элитарным, и зачисление на него без распределения, по единоличному решению ректора, было беспрецедентным. Кира видела, как в центре зала, среди багровых мантий, несколько студентов повернулись друг к другу, обмениваясь взглядами, полными недоумения и раздражения. Кто-то из них произнёс достаточно громко, чтобы она услышала: «Какого пепла ректор тащит непонятно кого в наш дом?»

Кира стояла на возвышении, чувствуя, как сотни взглядов впиваются в неё со всех сторон, и не могла пошевелиться. Факультет Огня. Дом Огня. Дом Солл. Дом, чьи люди в огненных плащах пришли ночью в её деревню четырнадцать лет назад и оставили после себя только пепел и крики. Она должна была жить среди них. Спать в их башне. Дышать их воздухом. Каждый день смотреть на их гербы и вспоминать запах гари.

Ты сделаешь это ради Элизы. Ты сделаешь это, потому что в архивах факультета Огня хранятся самые древние записи о Пустоте. Ты сделаешь это, даже если тебе придётся улыбаться тем, кто убил твою семью.

Церемония продолжалась без неё — ректор Грейв спустился с возвышения, бросив через плечо короткое: «Проводите студентку Тонн в башню Огня, комната четыреста двенадцать», — и Кира оказалась предоставлена самой себе. Она спустилась с платформы на ватных ногах, прижимая сумку к груди, и пошла к выходу, чувствуя, как взгляды провожают её, как шёпот тянется за ней невидимой нитью. Никто не преградил ей дорогу, никто не остановил, но она спиной чувствовала чужое внимание — липкое, настороженное, недоброе.

Именно в этот момент, когда она почти достигла боковой двери, ведущей в коридоры башни Огня, Кира увидела его.

Он стоял в третьем ряду багровых мантий, чуть в стороне от основной группы, и не отводил взгляда. Все вокруг него перешёптывались, толкались, оборачивались вслед уходящей Кире, но он стоял неподвижно, как камень в потоке воды, и смотрел прямо на неё. Высокий, с тёмными волосами, коротко стриженными на висках и чуть длиннее на макушке, с резкими скулами и прямым носом, он не был красив в привычном смысле — в его лице было что-то слишком острое, слишком контролируемое, как у человека, который привык держать каждое выражение под замком. Но глаза — глаза были другими. Тёмные, почти чёрные, с едва заметным отблеском пламени на дне радужки, они смотрели на Киру не с любопытством и не с враждебностью, а с чем-то, что она не смогла назвать. Оценкой. Расчётом. И чем-то ещё, глубже, чего она не успела разглядеть.

Их взгляды встретились.

Три секунды. Кира считала их, как считала ступени на лестнице, как считала дни до конца пути. Одна. Две. Три. На второй секунде в её груди что-то толкнулось — не боль, не страх, а странный, глухой удар изнутри, как будто кто-то постучал в закрытую дверь где-то глубоко под рёбрами. Кира моргнула, и толчок исчез, оставив после себя лёгкое, почти неощутимое покалывание в кончиках пальцев. На третьей секунде она отвела взгляд, потому что не могла больше смотреть в эти тёмные глаза, не могла выдержать их спокойной, проникающей тяжести.

Она уже почти вышла в дверь, когда услышала голос — тихий, ровный, произнесённый негромко, но так, что слова долетели до неё сквозь шум зала, будто сказаны были прямо ей в ухо:

— Пустота в зале Огня — это либо шутка судьбы, либо её жестокий приговор.

Кира замерла на пороге, пальцы впились в дверной косяк. Она не обернулась. Не могла обернуться. Но знала — чувствовала кожей между лопатками, — что он всё ещё смотрит ей вслед. Потом она шагнула в коридор, и тяжёлая дверь закрылась за её спиной, отсекая гул зала, шёпот, взгляды и этот голос, который уже вцепился в память, как заноза в кожу.

Он сказал «пустота». Он не мог знать. Никто не мог знать. Это просто слово, случайное совпадение, метафора. Но почему от его голоса у меня внутри всё сжалось, как от удара?

Кира прижала ладонь к груди, туда, где три секунды назад толкнулось что-то непонятное, и не нашла ответа. Пустота внутри неё молчала, сжатая, настороженная, но молчала. Кира отняла руку от груди и пошла вперёд по коридору, считая двери и не оглядываясь.

Башня Огня отличалась от остальной академии, как живой очаг отличается от каменной кладки. Стены здесь были сложены из тёмного, почти чёрного камня с прожилками тёмно-красного минерала, который при свете магических светильников отбрасывал на пол тёплые, мерцающие блики, похожие на отсветы настоящего пламени. Воздух был суше и теплее, чем в коридорах главного зала, и пах не воском и благовониями, а чем-то древесным, смолистым, с лёгкой горчинкой дыма, въевшейся в камень за столетия. Под потолком, на равных расстояниях друг от друга, висели кованые светильники в форме чаш, из которых вырывались маленькие, живые языки пламени — не магические, а настоящие, питаемые заклинаниями, вложенными в саму конструкцию башни.

Кира поднималась по винтовой лестнице, считая этажи и стараясь не думать о том, что каждый шаг приближает её к комнате четыреста двенадцать. Лестница была узкой, ступени — высокими и стёртыми тысячами ног, и перила под ладонью были тёплыми, почти горячими, как будто внутри камня текла невидимая кровь. На каждом этаже стояли массивные дубовые двери с латунными табличками, и на каждой табличке значились имена — имена студентов, живших здесь годами, поколениями, целыми династиями. Кира видела выгравированные фамилии: Солл, Эшворт, Пайр, Калдвелл — все они были древними, все они были домами Огня, и все они были чужими.

Четвёртый этаж. Коридор с высокими окнами, выходящими на внутреннюю стену академии, и длинным рядом дверей по обеим сторонам. Кира шла медленно, читая номера: четыреста восемь, четыреста десять, четыреста двенадцать. Она остановилась перед дверью, латунная ручка которой была тёплой на ощупь, и достала из кармана ключ, который ей вручил комендант башни — угрюмый мужчина с обожжённым шрамом через всю щёку, не сказавший ни слова, кроме «башня Огня, четвёртый этаж, не теряйте».

Ключ повернулся в замке с мягким щелчком, и дверь открылась внутрь, выпуская в коридор волну тёплого воздуха, пахнущего деревом и чем-то травяным — возможно, полынью или шалфеем, которые кто-то зажёг здесь незадолго до её прихода. Комната была небольшой, но просторной для одной: узкая кровать с тёмным покрывалом у стены, письменный стол из тёмного дуба с масляной лампой, шкаф для одежды и узкое окно, выходящее на восток, в сторону горных пиков. Всё было чистым, аккуратным, безликим — комната, которая ждала хозяина, но не принадлежала никому.

Кира поставила сумку на пол, стянула плащ и повесила его на крючок у двери. Потом повернулась, чтобы осмотреть комнату ещё раз, и замерла.

На стене напротив кровати, прямо над изголовьем, был выгравирован герб.

Не нарисованный, не вышитый, не наклеенный — выгравированный в самом камне, глубокими, чёткими линиями, которые не стерлись бы ни за сто, ни за тысячу лет. Герб дома Солл: скрещённые клинки, обвитые языками пламени, а над ними — корона из пепла, рассыпающаяся на ветру. Кира знала этот герб. Она знала его так, как знают шрам на собственном теле — не глазами, а кожей, памятью, болью, которая не проходит, а просто учится молчать.

Четырнадцать лет назад этот герб был вышит на плащах людей, которые пришли в её деревню ночью. Плащи были огненно-красными, с чёрной каймой, и герб на них горел золотом в свете факелов. Кире было пять лет, и она пряталась под кроватью в родительской спальне, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать, когда услышала, как внизу ломают дверь. Потом были крики — крики матери, высокие, рвущиеся, переходящие в хрип. Крики отца, низкие, глухие, оборвавшиеся на полуслове. Запах дыма, проникающий под дверь, густой, сладковатый, тошнотворный. И огонь — огонь, который лизал стены дома, проникал в щели пола, тянулся к ней, как живое существо, голодное и равнодушное.

Кира стояла посреди комнаты, смотрела на герб дома Солл и чувствовала, как холод поднимается от ступней к коленям, от колен к животу, от живота к горлу, сжимая всё внутри ледяными пальцами. Пустота в её груди шевельнулась — не угрожающе, а тоскливо, как зверь, узнавший запах клетки. Пальцы Киры сжались в кулаки, ногти впились в ладони, и она почувствовала боль, но не разжала рук, потому что боль была якорем, не дающим ей провалиться в ту ночь, в тот запах гари, в тот крик, который она слышала каждую ночь в течение четырнадцати лет.

Дом Солл. Наследники Огня. Они убили моих родителей. Они сожгли мой дом. И теперь я буду спать под их гербом, дышать их воздухом, ходить по их коридорам. Каждый день. Каждый проклятый день.

Кира медленно разжала кулаки и посмотрела на свои ладони, на которых остались полумесяцы от ногтей. Потом перевела взгляд на окно, за которым сгущались сумерки и горные пики тонули в фиолетовом мареве уходящего дня. Где-то там, за тремя перевалами, лежала Элиза — бледная, тихая, с каждым днём всё более прозрачная, как будто жизнь вытекала из неё по капле, и никто не мог остановить это, кроме Киры.

Я останусь. Я буду жить в этой башне, под этим гербом, среди людей, которые носят имя Солл, как знамя. Я буду улыбаться им на занятиях, кивать на лекциях, дышать одним с ними воздухом. Я найду то, что мне нужно в их архивах, спасу Элизу и уйду. А до тех пор — я вытерплю всё. Каждую ночь под этим гербом. Каждый взгляд из багровой толпы. Каждое слово, которое напомнит мне о том, кто они такие.

Кира подошла к кровати, села на край и провела ладонью по тёмному покрывалу. Ткань была грубой, тёплой, чужой. Она легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок, на котором танцевали тени от пламени светильников за дверью. Герб дома Солл был прямо над её головой — она видела его боковым зрением, чувствовала его присутствие, как чувствуют присутствие врага в темноте.

Я останусь. Даже если мне придётся жить среди убийц моей семьи. Даже если каждый камень в этой башне помнит их имена. Я останусь ради Элизы, и ничто — ни страх, ни ненависть, ни этот странный толчок в груди от взгляда тёмноглазого незнакомца — не заставит меня уйти.

Пламя в светильниках за дверью колыхнулось от сквозняка, и тени на потолке дрогнули, изогнулись, потянулись к гербу на стене, как будто хотели его коснуться. Кира закрыла глаза, но темнота под веками не принесла покоя — в ней всё ещё горели факелы, всё ещё кричала мать, всё ещё пахло дымом и пеплом, и где-то на краю сознания, как далёкое эхо, звучал тихий, ровный голос: «Пустота в зале Огня — это либо шутка судьбы, либо её жестокий приговор».

Кира не знала, что именно ждёт её в этой башне, в этой академии, в этом году. Но она знала одно: она не уйдёт. Не сегодня. Не завтра. Не до тех пор, пока не найдёт то, ради чего пришла.

А за дверью, в коридоре четвёртого этажа башни Огня, чьи-то шаги замерли на мгновение напротив комнаты четыреста двенадцать — тихие, размеренные, уверенные. Потом шаги двинулись дальше, к лестнице, и растворились в густом, пахнущем дымом воздухе башни. Но Кира их уже не слышала, потому что сон наконец накрыл её тяжёлым, тёмным крылом, унося прочь от герба, от пламени, от воспоминаний.

До утра. До нового дня. До первой тренировки, на которой ей снова придётся стоять лицом к лицу с тем, чей голос уже врезался в память, как лезвие в камень.

Но это будет завтра. А сегодня Кира Вэйн, она же Мира Тонн, лежала на чужой кровати под гербом убийц своей семьи и дышала чужим воздухом, и Пустота в её груди молчала, свернувшись в клубок, как зверь перед прыжком.

Ждала.

Глава 2. Пепел на языке

Утро началось не с рассвета, а с запаха дыма — тонкого, едва уловимого, просочившегося сквозь щели в оконной раме вместе с холодным горным воздухом. Кира открыла глаза и первое, что увидела, был герб дома Солл прямо над её лицом: скрещённые клинки, обвитые пламенем, корона из пепла, застывшая в камне навсегда. Она лежала неподвижно несколько секунд, позволяя себе просто дышать и вспоминать, где находится, кто она и зачем пришла сюда, потому что в первые мгновения пробуждения память всегда пыталась вернуть её в прошлое — в маленькую комнату с соломенным матрасом, в запах травяного чая и тихое дыхание Элизы за стеной.

Потом реальность вернулась, тяжёлая и неоспоримая, как камень на груди: башня Огня, четвёртый этаж, комната четыреста двенадцать, чужое имя, чужая жизнь, чужой герб над головой. Кира села на кровати, спустила ноги на холодный каменный пол и почувствовала, как ледяные плиты обожгли босые ступни — это было неприятно, но приятно одновременно, потому что холод помогал проснуться, вытряхнуть из головы остатки кошмара, в котором снова горели факелы и кричала мать.