Полная версия
ДЕСЯТЬ "...СОТЫХ"
— Очень приятно, — немного смутилась Марта и протянула руку.
Рука была чуть влажная, нежная. Данила обхватил ладонь девушки двумя руками и ласково встряхнул в знак приветствия.
— Марта очень скучает по России, и мы иногда вместе гуляем, — друг, заметив смущение обоих, решил пояснить, что путь к её сердцу свободен…
Через пять дней Данила улетел в Сербию. Возможно, навсегда.
Даниле удалось снять небольшую уютную квартирку в городе с красивым названием Нови-Сад. Руководство компании, как и обещало, выплатило «подъёмную» тысячу евро, и работа сразу захватила его: пропущенные дни надо было наверстать, чтобы не лишиться премии, в три раза превышающей обещанный гонорар.
Первые полгода Данила ужасно скучал: друзья остались в Москве, родители — в Коми. Здесь он чувствовал себя чужаком.
Потом он познакомился с классными русскими ребятами — такими же, как и он, эмигрантами-тестировщиками. Сразу стало интересно, в выходные они постоянно устраивали вылазки по близлежащим окрестностям с бутербродами и, конечно же, с ораховачей1[1].
«На природе» они устраивали какой-нибудь экстрим, но в конце концов, как и в любой компании коллег-единомышленников, каждый раз всё сводилось к посиделкам и бурному обсуждению бытовых либо рабочих моментов.
— Когда я жил в России, то даже предположить не мог, что здесь, в Европе, жизнь течёт без спешки, без дедлайнов и обязательств, — завёл как-то разговор один из пацанов.
— Да, полако2[2] — бич Европы! И в первую очередь, Сербии!
— Почему бич?! А мне нравится жить «вразвалочку»! Я дома всегда везде опаздывал, а здесь, мне кажется, опаздывают ВСЕ и ВСЕГДА. И никто не обращает на это особого внимания.
— Ну не знаю! Я недавно мастера по ремонту посудомоечной машины две недели вместо обещанных трёх дней ждал. Вот это зашибись! Мне вообще не в кайф было…
— Это ещё хорошо, что у тебя не комп сломался, а то плакала бы твоя зарплата!
— Ну, комп я, допустим, и сам починил бы…
— А меня добивает неухоженность какая-то, неопрятность, что ли… Тротуаров нет, на стенах домов граффити, и мусор может лежать где угодно, но только не в мусорном баке…
— А у нас в России, так прямо всё по-другому: мусора нет, тротуары идеальные, граффити напрочь отсутствуют!.. Вы о чём, пацаны?! Да в Москве чуть ли не каждый год стену Виктора Цоя вандалы разрисовывают! Идеальных условий нигде нет! А насчёт мусора на тротуарах так я вообще молчу! У нас, мне думается, и урн-то для мусора, особенно в маленьких городишках, в принципе не существует!
Зачастую по этому поводу у них разгорались нешуточные споры, которые пару раз заканчивались взаимными обидами. И вот однажды во время очередной вылазки кто-то совершенно неожиданно предложил, чтобы пресекать бесконечные споры, кричать «Брейк!» и устраивать состязание между спорщиками. Называлась эта игра «Чья берёт...», а победитель в споре решался исходом поединка.
И, как ни странно, эта простая игра прижилась в их разношёрстной компании: в самый напряжённый момент кто-нибудь кричал «Брейк!», затем методом голосования выбирали самых ярых спорщиков и придумывали, каким образом они будут состязаться. Кто-то вынужден был отстаивать свою правоту в состязаниях по армрестлингу, кто-то — прыжками в длину, кто-то боксировал, кто-то бегал наперегонки — короче, кому как повезёт или не повезёт…
— Пацаны, я на днях пробовал такси через приложение заказать — полдня ждал. Потом заказ отменился. А в Питере у нас заказ такси через приложение — норма…
— Да, с этим здесь пока туговато. А я недавно решил провайдера поменять, чтоб скорость улучшить, две недели прошло — до сих пор ответа не получил…
— И что ты хочешь?! Полако! Ты же в прошлый раз так за него ратовал!
— И когда это было?!
— Брейк!
Он долго не мог сориентироваться — кто и когда должен произносить это самое «Брейк!», а потом приспособился и даже начал с нетерпением ожидать моментов накала, хотя они почему-то стали происходить всё реже. Видимо, игра явилась своеобразной защитой от ненужных споров.
Через полгода домой его уже почти не тянуло. Лишь иногда снилось что-нибудь из школьных или студенческих лет, и тогда Данила просыпался опечаленный. Он отгонял ненужную тоску, но она оседала где-то в глубине души и весь следующий день неприятно напоминала о себе: «Как долго я смогу здесь прожить? Стану ли я счастливым здесь — вдали от Родины? Когда я смогу выбраться в Россию, чтоб навестить родных? И выберусь ли вообще?»
Стараясь успокоиться, Данила начинал прокручивать в мыслях воспоминания о полутора годах жизни в Москве по окончании политеха, когда не смог устроиться на работу по специальности и вынужден был заниматься всем, что подворачивалось под руку, но только не своим делом, зарабатывая при этом ничтожные деньги: на обещанный заработок непременно накладывались какие-нибудь штрафы, поэтому зарплата уменьшалась в два-три раза… Ещё свежи были в памяти моменты безысходности, которые чуть не привели к гибели. Сейчас же у него стабильный и вполне приличный доход, огромные возможности, хотя и вне России, поэтому он ни за что не променяет их на возвращение в родные края в качестве доставщика пиццы…
Он непременно привыкнет! Он адаптируется! Он будет зубами и ногтями вгрызаться, чтоб стать здесь своим, лишь бы не оказаться снова «на дне», ощущая себя нищим и никому не нужным. У него всё получится. Он в этом уверен.
***
По условиям контракта Данила должен был работать пять дней в неделю. Встречи по выходным с новыми русско-сербскими друзьями постепенно сменились путешествиями. Сначала Белград, потом Нови-Сад, затем Черногория, Румыния…
Сербия поддерживала хорошие дипломатические отношения с Северной Македонией и Венгрией, поэтому Скопье и Будапешт тоже были не за горами. Наличие шенгена хоть и незначительно, но открывало границы из Сербии в часть стран Европы.
Возвратясь из путешествий, друзья снова и снова начинали устраивать дискуссии на тему «Хорошо там, где нас нет!». Конечно, зачастую не унимались до тех пор, пока кто-нибудь снова не командовал: «Брейк!»
— Слушайте, пацаны, моя высотажка находится прямо рядом с частным сектором. Причём все частные дома почему-то имеют печное отопление. И чем только не коптят трубы этих домов! Такое чувство, что печи не углём топятся, а пластиковыми бутылками. Иногда такая вонь стоит, что дышать противно, поэтому я уже ползимы квартиру не проветривал — невозможно окно открыть.
— Да уж! Смог тут зимой капитальный стоит…
— А если ещё учесть выхлопы старых дизельных авто, которые запрещены в остальных странах Европы, то да…
— Скажи спасибо, что сейчас зима. Ты ещё летом в своей квартире не жил! Жить там, где много солнца, конечно, приятно, но летом в Сербии жить в высотажках-человейниках просто невыносимо. Все стараются сбежать к речкам, тени и прохладе.
— Так-то у меня кондиционер есть, переживу как-нибудь.
— А электричество?! Здесь оно недешёвое. Смотри на бабки не влети!..
— А тебе-то что?!
— Брейк!
…Это случилось, когда они с приятелями гуляли по Бухаресту во время очередного короткого путешествия. Друзья как раз вели дискуссию на тему «Почему в Сербии так много курильщиков и никто с ними не борется?!»
— Я недавно вечером решил прогуляться до магазина и посчитать количество «дымоходов» о двух ногах.
— И что?!
— Досчитал до двадцати с лишним, а потом сбился со счёта. Смолят почти все: в кафе, на остановках, у подъездов, даже на детских площадках. Дети гуляют — мамаши курят…
— А в России прям одни некурящие живут! Я сколько раз видел точно таких же мамочек, дымящих у детских площадок!
— Так у нас это запрещено! Если сделать замечание одному, другому, третьему — всё можно изменить.
— Ну, возьми и здесь сделай! Может, изменишь что!..
— Так я пробовал!
— И что?!
— На меня посмотрели, как на идиота. Мол, что вы хотите, у нас так принято…
В это мгновение раздался телефонный звонок. Звонила Марта:
— Привет! Что делаешь!
— По Бухаресту гуляем.
— А в Тбилиси не собираешься приехать?..
— Зачем?
— Просто погуляем…
— Хорошо, на следующие выходные приеду…
— Буду ждать, — Марта отключилась, а его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Дане казалось, что неспешно вышагивающие рядом с ним и о чём-то беспечно болтающие приятели слышат этот отчаянный стук: «ОНА позвонила! Надо срочно покупать билеты!..»
Через неделю Марта снова встречала его в аэропорту Тбилиси. Одна.
— Привет! Я скучала, — просто сказала она.
— Привет! Я тоже скучал, — робко произнёс он и добавил. — Очень!
Её глаза сияли, Марта улыбалась той загадочной улыбкой, которой умела улыбаться только она одна.
…Воскресным вечером они отправили на электронный адрес офиса их компании-работодателя два заявления на увольнение, а в понедельник первым рейсом вылетели в Москву. Ключи от сербской квартиры он выслал экспресс-доставкой своим сербским приятелям…
Через полгода они сыграли скромную свадьбу, пригласив только самых близких людей. Данила по-прежнему работал тестировщиком — компания не стала расторгать с ним контракт, а Марта готовилась выйти в декрет. Они загадали, что если родится девочка, то назовут её Иллария — в честь прапрабабушки, носившей когда-то это красивое имя. А мальчику непременно дадут имя Илларион.
Только сейчас Данила понял, что такое истинное счастье, и не мог поверить, что это произошло именно с ним: он обрёл долгожданное благополучие не на чужбине, а в родной России. Теперь рядом с ним были самые любимые. Мама и отец стали частыми гостями в их светлой уютной квартирке. Данила радостно улыбался, когда заглядывал в мамины счастливые глаза. А ещё он с достоинством — как хозяин хозяину — крепко пожимал руку отцу и со смехом вспоминал историю о детских поисках бесконечно пропадавших котят любимой кошки Анфисы.
— Вот видишь, сынок! Всё наладилось! Не могло не наладиться! Ты же у нас умница! Впереди у тебя огромные перспективы, впереди — целая жизнь!
***
— Хороший парнишка этот Данька, только запутался маленько, — дед Елисей отвернулся к окну, задумался. Молчали и Влад с Павлом, каждый по-своему оценивая поведение Данилы. А что говорить? Человек сам творит своё счастье.
Стемнело. За окном то и дело мелькали огни проносящихся мимо полустанков. Вглядываясь в искрящуюся даль, Влад улыбнулся, вспомнив, как сидел когда-то в детстве на балконе и ждал супермеч. «Взять бы сейчас с собой «за ленточку» такой супермеч и шапку-невидимку», — невольно подумалось ему, и Влад снова улыбнулся.
Павел тем временем забрался на свою верхнюю полку и, положив голову на скрещённые руки, принялся мечтательно всматриваться в загадочную темноту грядущей ночи.
Вдруг дед, словно опомнившись, изрёк:
— Ну что, парни, спать пора ложиться!
Потом, приподнявшись с места и повернув голову в сторону Павла, продолжил:
— А завтра ты нам про себя расскажешь. И не вздумай отвертеться! Всё равно заставлю! Я же учитель истории, хоть и бывший. Экс, так сказать! Мне всё интересно…
Павел хмыкнул в ответ что-то неопределённое и тотчас отвернулся к стенке, сделав вид, что засыпает. Однако всю ночь он тревожно ворочался с боку на бок, то и дело просыпаясь и подолгу размышляя, как бы назавтра увильнуть от неприятного разговора. И что ему было рассказать о себе? О чём поведать? Ничего выдающегося он до сих пор не совершил: только мелкие воровские пакости да полухулиганские шалости. «Не буду я ничего им говорить, и всё тут! — твёрдо решил он под утро, в очередной раз вспоминая свои юношеские похождения. — Вот заслужу медаль или орден, тогда будет что рассказать! Эх, почему я встретил их именно сейчас, а не потом — после получения награды… Было бы чем похвастаться и что поведать...»
Санча-Панса — Четвертак и Пятак
Они дружили с первого класса. Одного звали Саней, другого Павлом. Добрые одноклассники дали им прозвища «Санча» и «Панса».
Конечно, они вместе прогуливали уроки, хулиганили, докучали учителям, иногда и подворовывали — тоже вместе. Поэтому два прозвища вскоре превратились в одно неделимое «Санча-Панса3[3]». И друзья не обижались, наоборот — гордились этим, считая себя братьями по духу. Они даже дали клятву на крови, пообещав, что никогда не предадут свою дружбу.
Оба пацанёнка росли в семьях матерей-одиночек. У Саньки был младший братишка Петька, а Пашка был единственным ребёнком. Матери, стараясь принести в дом лишнюю копейку, чтоб порадовать сыновей, частенько брали подработки, и мальчишки почти всё время были предоставлены сами себе.
В школе их недолюбливали, но не задирали — побаивались. Конечно, если у кого-то что-нибудь пропадало, то непременно сразу начинали подозревать Санчу-Пансу, но друзья всё время выкручивались и выходили сухими из воды. Однако молоденькая учительница по физике была особо придирчива к ним и не упускала случая отыграться оценками. Однажды она так достала весь класс своими придирками, что Санча-Панса решили заняться её перевоспитанием:
— А давай выпишем физичке через почту наложенным платежом4[4] намордник! — придумал однажды Санька.
— А зачем ей намордник?! Она же не станет его в школу носить! — не сразу понял Пашка.
— Так по приколу! На почте выкупит, дома откроет, а там — намордник. Я видел, она часто через почту что-нибудь выписывает, подумает, что сама ошиблась и не то выписала…
Прокатило. Но физичка, видимо, догадалась, кто над ней подшутил, и стала на пацанах отыгрываться пуще прежнего.
Они тоже были не лыком шиты, и в следующий раз решили выписать ей доильный аппарат. Да такой, чтоб побольше и потяжелее.
Санча-Панса наблюдали за учительницей из-за угла соседнего дома, когда та выволакивала на крыльцо почты довольно объёмистую коробку, а потом, отдуваясь и едва переводя дух, тащила её в сторону дома, останавливаясь через каждые десять-пятнадцать шагов и подолгу отдыхая.
Конечно, на следующий день она «озверела»...
После этого небольшая квартирка неукротимой учительницы пополнилась самоваром, лодочным мотором, гусеницами для «Бурана» и десятком других, совершенно не нужных ей вещей.
Но наступательно-оборонительные действия не прекращались. И когда физичка выставила им двойки в дневник за первое полугодие и заставила все зимние каникулы ходить в школу, чтобы их исправлять, пацаны предприняли очередной военный манёвр. В последний день зимних каникул Санька предложил:
— Слышь, Пашка, а давай сегодня ночью у физички все окна в доме чёрной краской закрасим. У меня дома много акварельных красок лежит. Все цвета измазаны, а чёрный цвет во всех наборах почти не тронут.
— А как мы окна-то измажем, они же большие?
— А мы чёрную краску водой разведём — чтоб погуще было — и в пластиковые бутылки из-под лимонада перельём.
— Ну и что потом?
— А потом в пробках дырки проделаем и по окнам разбрызгаем. По телевизору морозы обещали — вода сразу к стёклам примёрзнет…
— Так она же догадается, что это мы!
— Да ну! Сейчас святки — все кудесят5[5]. На нас точно не подумают! Мало ли кто это мог быть!
— А коли поймают?
— Ночи тёмные, не поймают. А завтра как раз первым уроком физика. Вот будет клёво, если она проспит…
На следующий день физики не было — проспала. Видимо, не помог даже будильник. Весь первый урок их шумный класс стоял на ушах, а завуч с директором носились по школе, успокаивая расшумевшихся учеников, и обрывали телефон физичке.
Молоденькой учительнице влепили выговор, а она, конечно, сразу догадалась, чьих это рук дело. Незамедлительно началась уже нешуточная баталия между ними и не пожелавшей сдаваться учителкой — она старательно давила их «неудами», а они её — ещё большими издевательствами.
— Санька, надо срочно предпринять что-то новенькое, чтоб физичка не расслаблялась.
— А давай на магазине объявление повесим «Продаются гусеницы от снегохода». И укажем её адрес и телефон.
— Давай!
Сказано — сделано. На следующий день разгневанная физичка по три раза вызывала их к доске, влепив каждому по три «двойки» за один урок.
***
В девятом классе, когда причудливые затеи по перевоспитанию физички практически иссякли, их поймали-таки на воровстве и отправили в колонию для несовершеннолетних. Так начались их «незаконопослушные приключения». К двадцати пяти годам они отбыли уже не один срок: стоило кому-то из них выйти на свободу, как они, пользуясь случаем, устраивали по этому случаю кутёж, и их снова тянуло «поразвлечься». Конечно, попадались они не всегда вместе и отбывали наказание в разных местах заключения, но тем радостнее были их встречи.
Жители посёлка, как это водится в маленьких поселениях, активно обсуждали и осуждали воришек-приятелей, а физичка ликовала. До матерей Санчи-Пансы доходили слухи, что она не раз высказывалась в учительской, тыча ввысь указательным пальцем:
— А я предупреждала, на что они способны! Не зря, выходит, ставила им «неуды»!
…В небольшом северном посёлке, где выросли Санча-Панса, особых развлечений не имелось, как и предприятий со стабильной зарплатой. Но друзьям удалось найти занятие по душе. Перебиваясь небольшими заработками: кому дрова поколоть, кому воды принести, кому крышу залатать, а кому и забор подправить — они подыскивали между делом среди местных жителей жертву очередного мелкого хищения. Нуждающиеся в помощи одинокие бабушки зачастую попадались на их уловки, даже не подозревая, что молодые помощники замышляют недоброе. А воришки тем временем старательно высматривали места «заначек» и заимствовали из них небольшие суммы (не больше одной-двух бумажных купюр). Это для них было хоть и ненадёжным, но всё же приработком.
Бабули, конечно, не всегда и не сразу, но иногда недосчитывались этих денег:
— Окаянные! Чтобы вам, Санчам-Пансам всяким, пусто было! — угрожающе размахивали клюками вслед уже скрывшимся из виду ворам раздосадованные пенсионерки, но особого шума не поднимали, по-старчески радуясь тому, что большая часть сбережений осталась нетронутой…
В один из дней друзья нанялись пилить дрова шустренькой одинокой бабулечке и, конечно, высмотрели, куда она припрятала кошелёк после того, как расплатилась с ними за работу.
— Слышь, Санёк, я тут разузнал, что бабуся эта на ночь двери не запирает, а только метлу снаружи приставляет… — заговорщицки поведал Пашка через несколько дней своему другу.
— Зачем это? Чтобы ночью на метле по округе летать? А, я понял! Она совсем не добрая старушка, а только прикидывается! На самом деле её зовут Баба-яга! — захихикал Санька.
— Не, это типа — меня нет дома.
— Понятно: «Меня нет дома — я в потустороннем мире! Я ночью на метле летаю!» — не унимался Санька.
— Санёк, я ведь не шучу! Надо нам к бабусе этой как-нибудь ночью наведаться… Ты видал, сколько у неё денег в заначке?.. — наседал Пашка.
Друзья ещё пару дней разведывали обстановку, и вот однажды ночью Санёк решил наведаться к старушке один, чтобы не наделать много шума.
— Ты возле калитки на шухере стой! А коли эта Баба-яга заголосит — беги и жди меня около твоего дома, — приказал он верному другу Пашке.
Было уже далеко за полночь. Санька осторожно открыл двери в дом и прокрался по коридору в сторону комнаты, где стоял шкаф с заветным кошельком. Там же почивала и старушка.
Будучи заядлой полуночницей, хозяйка как раз только-только улеглась в тёплую постель. Она плоховато видела, но слышала отлично, поэтому сразу почувствовала неладное: обычно навещавшая её соседка громко шаркала подошвами резиновых сапог, а дочка с самого порога начинала громко разговаривать. На этот раз кто-то слишком аккуратно пробирался по коридору, стараясь не шуметь…
Старушка притаилась под одеялом и, испугавшись, но не растерявшись, нажала на лежащем под подушкой мобильном телефоне кнопку «SOS». Сигнал с мобильника в то же мгновение улетел не только соседке, но и дочери, живущей в другом конце посёлка. Бдительные женщины, обеспокоенные не на шутку, сразу выдвинулись в сторону бабулиного дома.
Ничего не подозревающий Санька тем временем рылся в бабушкином шкафу, разыскивая кошелёк.
…Наконец кошелёк был найден, две хрустящие бумажки извлечены, кошелёк возвращён на место…
Воришка двинулся к выходу и лицом к лицу столкнулся с вмиг дико заголосившей соседкой. Причём орала она странные слова:
— Пожар! Насилуют! Грабят! Убивают!
И снова:
— Пожар! Насилуют! Грабят! Убивают!
Санька не то что насиловать — он даже пальцем тронуть её боялся! Ему самому не терпелось как можно скорее выскользнуть из её цепких рук и удрать! Воришка оборонялся как мог, но неугомонная баба всё наседала, удерживая его за рукав куртки с безумной силой. Другой рукой она била пойманного преступника что есть мочи, да не просто так била, а всё по голове норовила попасть, зараза! И при этом, как назло, орала до того громко, что, казалось, разбудила всех собак в округе! Санча пытался защищаться от ударов внезапно напавшей на него в темноте страшной женщины, но не тут-то было! Он был совсем другой весовой категории — маленький, щупленький, а она — баба рослая, в теле, жилистая…
У бедолаги от дикого крика и побоев разъярённой представительницы прекрасного пола вдруг невыносимо заболела голова, он не на шутку испугался, обмяк и взмолился:
— Да отпусти ты меня!
— Как же! Сейчас! Отпущу! — заорала она пуще прежнего и ещё больнее стала колотить парня по голове, умудрившись даже пару раз поддать ему коленкой под зад.
А в дверном проёме тёмной комнаты зловеще вырисовывалась тень проучившей его старухи. Санька при виде этой тени чуть не грохнулся в обморок.
Тем временем к дому уже спешили дочка бабули с мужем, детьми и сбежавшимися на дикий рёв соседями…
Пашка, почуяв неладное, растворился в ночной темноте. Так он предал закадычного друга первый и единственный раз в жизни...
Конечно, Санчу снова посадили. На этот раз он в темноте вытащил из кошелька бабули две пятитысячных купюры, так что срок, с учётом его предыдущих «подвигов» и отягчающих обстоятельств, оказался немалый — три с половиной года лишения свободы. И тем не менее Санёк был благодарен Пашке, что тот исчез, бросив его на месте преступления, иначе приговор был бы ещё суровее.
***
Санька отсидел почти полтора года, а потом началась спецоперация. Он раздумывал недолго — решил вступить в ЧВК «Вагнер». Находясь в заключении и прекрасно понимая, что ему придётся либо отбыть полный срок и, вернувшись домой, снова продолжить промышлять мелкими «заработками» до следующего «прокола», либо, использовав представившуюся возможность, выйти «на свободу с чистой совестью», да ещё при этом прилично заработать, он выбрал последнее.
Купив у знающих людей телефонный звонок, Санька позвонил другу, чтоб рассказать о своём намерении. Пашка, полтора года казнивший себя за тот предательский ночной побег, несказанно обрадовался звонку. Значит, простил! Услышав от Санчи о его выборе, Панса, чтоб искупить вину перед другом за свою полуночную трусость, тоже решил идти на СВО. Добровольцем.
Утром следующего дня Пашка направился в военкомат. К счастью, его душевный порыв оказался не напрасным. Он получил направление на медкомиссию и, пройдя все соответствующие процедуры, снова явился в комиссариат для подписания контракта. Военком долго изучал представленные документы, то и дело внимательно поглядывая на добровольца сквозь толстые линзы круглых очков.
— Позывной выбрал? — строго спросил он, в очередной раз подняв глаза на уже успевшего заволноваться Павла. Тот не задумываясь ответил:
— Панса.
— Что ещё за «Панса»?! Если бы «Пацан», то ещё понимаю, а «Панса» — странно как-то…
— Тогда, может, «Пятый»? — тут же оживился Пашка, подумав: «Всегда хотел на пятёрки учиться, но не мог, так может, хоть сейчас пятёрки получать буду!»
— Числовые позывные тоже брать не рекомендуется! До учебки успевай! А то командир над твоим позывным долго думать не станет!..
Пашка, выскочив из кабинета, не мешкая достал телефон и набрал номер, с которого несколько дней назад ему звонил Санька. Телефон долго не отвечал, затем полусонный голос недовольно произнёс:
