Мишка в подарок для бывшего

В груди холодеет. Представляю, как пятилетний пацан один бродит где‑то по городу, и внутри все сжимается.

– Где вы гуляли? – спрашиваю, хватая куртку.

– Возле твоей больницы, тут парк такой красивый. Я думала, ты будешь не против…

– Кать, не важно, где ты гуляла! Где он сейчас?!

– Не знаю! – в ее голосе слышится паника. – Я ищу, но его нигде нет!

На меня накатывает паника, но я привычно беру эмоции под контроль.

– Оставайся там, – бросаю сестре. – Я сейчас спущусь, обойду территорию. И позвони в полицию, если через десять минут не найдем.

Отключаю звонок, вылетаю из ординаторской. Мозг лихорадочно просчитывает варианты: куда мог пойти Мишка? И тут меня осеняет.

«Он же хотел увидеть маму. Конечно! Он знает, что она в больнице, и решил ее найти».

Бегу по коридорам, спускаюсь по лестнице, проношусь мимо удивленных коллег. В голове только одна мысль: «Только бы успеть, только бы он не натворил бед!»

Подбегаю к реанимации. И точно – вот он, мой неугомонный сын, стоит у входа и спорит со строгой медсестрой Ольгой Петровной. Та скрестила руки на груди и непреклонно качает головой:

– Нельзя, мальчик. Сюда нельзя.

– Но мне надо! – настаивает Мишка. – Мама там! Я должен ее увидеть!

– Нельзя, я сказала.

Я подхожу ближе, пытаюсь отдышаться. Мишка замечает меня, его глаза загораются радостью:

– Папа! – он бросается ко мне. – Я хотел к маме!

Хочу отругать его – строго, по‑взрослому, чтобы запомнил раз и навсегда, что убегать нельзя. Но смотрю на его лицо: упрямо сжатые губы, решительный взгляд, дрожащие губы… и понимаю: бесполезно. Он все равно найдет способ пробраться к матери.

Вздыхаю, поворачиваюсь к Ольге Петровне:

– Можно нам на пару минут? Только посмотреть, ничего больше. Он не успокоится, пока не убедится, что с ней все в порядке.

Медсестра смотрит на меня с сомнением, потом на Мишку, который смотрит на нее своими огромными глазами – и смягчается:

– Ладно. Но только на пять минут.

– Спасибо, – киваю я.

Мы заходим в палату. Настя все еще в полусне, но выглядит лучше, чем вчера. Мишка на цыпочках подходит к кровати, осторожно берет мать за руку.

– Мама? – шепчет он. – Ты слышишь меня?

Настя медленно открывает глаза, фокусирует взгляд на сыне, потом видит меня. На ее лице появляется слабая улыбка.

– Мишка? – хрипло произносит она. – И ты, Алекс…

– Мы пришли проверить, как ты, – говорю я, стараясь говорить ровно. – Этот маленький разбойник сбежал от моей сестры, чтобы тебя увидеть.

Настя переводит взгляд на сына, гладит его по голове:

– Мой хороший… – шепчет она. – Ты такой смелый.

Мишка расцветает от похвалы:

– Я хотел убедиться, что ты поправишься!

– Поправлюсь, – обещает Настя. – Обязательно поправлюсь. А ты… ты теперь с папой?

– Да! – гордо кивает Мишка. – Он говорит, что будет обо мне заботиться. И тетя Катя играла со мной в машинки!

Настя смотрит на меня, в ее глазах читается что‑то, чего я не могу разобрать. Благодарность? Вина? Надежда?

– Спасибо, – тихо говорит она.

– Пока не за что, – отвечаю я. – Давай выздоравливай. Нам нужно многое обсудить.

Ольга Петровна деликатно напоминает о времени. Мы прощаемся с Настей, обещаем прийти завтра. Мишка целует мать в щеку, шепчет:

– Выздоравливай скорее!

Когда выходим из палаты, я беру сына за руку:

– Больше так не делай, ладно? Ты очень напугал тетю Катю и меня.

– Прости, – он опускает глаза. – Я просто очень волновался за маму.

Присаживаюсь перед ним на корточки:

– Я понимаю. Но в следующий раз скажи мне, хорошо? Мы вместе придумаем, как ее навестить. Договорились?

– Договорились, – кивает он.

Иду с ним по коридору, чувствую, как внутри что‑то теплеет. Этот неугомонный, упрямый, любопытный мальчишка – мой сын. И, кажется, я начинаю привыкать к этой мысли.

Глава 7

Солнце уже село, за окном тишина, прерываемая лишь редким гудком проезжающих машин. Я скидываю ботинки, бросаю халат на диван, включаю тихую музыку, чтобы голова наконец перестала гудеть от смены. Двенадцать часов в операционке, три экстренных вмешательства, бесконечные споры с родственниками, которые не понимают, что даже врач не всесилен. Я заслужил этот вечер. Заслужил тишину и право не думать ни о ком, кроме себя.

Но только расслабился и звонок. Смотрю на экран – сестра. Опять. Вздыхаю, но беру трубку.

– Кать, я только пришел, – говорю, стараясь не выплескивать раздражение в голос. – Ты же обещала присмотреть за Мишкой. Я же сказал – у меня выходной завтра, хочу поспать, отдохнуть…

– Алекс, – ее голос дрожит, будто она на грани слез. – Я не знаю, что с ним делать. Он сидел, играл, потом вдруг начал кричать, что хочет к папе. Я уговаривала, показывала мультики, предлагала поесть – ничего не помогает. Он плачет, топает ногами… Я боюсь, что он разбудит соседей. Я не могу его успокоить!

Я зажмуриваюсь, тру переносицу. В голове стучит: «Ты его отец. Ты сам его взял – тебя никто не заставлял».

– Ладно, – выдавливаю неохотно. – Сейчас приеду.

– Спасибо, братик… Прости …

– Да все нормально, – обрываю ее и встаю. – Просто… держи его, пока я не приеду.

Через двадцать минут я в ее подъезде. Катя открывает дверь, и тут же из-за ее ног вырывается маленькая ракета – Мишка. Он влетает в меня с такой силой, что я едва удерживаюсь на ногах.

– Папа – кричит он, обнимая меня, будто я вернулся с войны. – Я знал, что ты приедешь!

Я смотрю на него – щеки розовые, глаза блестят, волосы растрепаны. И внутри что-то царапает, будто кто-то провел пальцем по нерву.

– Привет, разбойник, – бурчу, но руки сами тянутся, чтобы погладить его по голове. – Опять сбежал?

– Я не сбегал. Я просто… очень хотел к тебе, – говорит он, прижимаясь ко мне.

Катя смотрит на меня с жалостью и улыбкой одновременно.

– Забирай. Он весь вечер твердил: «Папа, папа, папа». Я думала, что он начнет стены ломать.

Я киваю, достаю из шкафа его куртку, помогаю надеть. Мишка не отпускает мою руку ни на секунду.

– Пошли, – говорю. – Домой.

На улице прохладно, но в машине тепло. Мишка устраивается на заднем сиденье, прижимает к груди своего Пуха и через пять минут засыпает. Голова падает на бок, рот приоткрыт, дыхание ровное. Я смотрю на него в зеркало заднего вида. И впервые за долгое время чувствую… не усталость. Не раздражение. А что-то другое.

Теплое. Тяжелое. Незнакомое. Нежность. И это меня бесит.

Почему? Почему я должен чувствовать это? Я же не просил его появиться. Я не был готов. Я не хотел быть отцом. А теперь он здесь – дышит, сопит, сжимает в кулаке край куртки, будто боится, что я исчезну.

Довожу до дома, вытаскиваю его из машины. Он легкий, худенький, но я чувствую каждый его костлявый позвонок, когда поднимаю на руки. Несу по лестнице, стараясь не шуметь. Он прижимается щекой к моему плечу, и на секунду мне кажется, что он улыбается во сне.

Кладу его на диван, накрываю пледом. Стою, смотрю. И понимаю: я уже не могу просто вычеркнуть его из своей жизни. Он больше не просто ребенок. Он – мой сын.

***

Утро. Я лежу в кровати, смотрю в потолок. Сегодня выходной. Я мечтал провести его в тишине. Поспать, почитать, может, посмотреть старый фильм. Ничего не делать, просто отдохнуть.

Но Мишка, как всегда, имеет другое мнение.

– Папа, – шепчет он, заглядывая в комнату. – Ты спишь?

– Теперь нет, – ворчу я, не открывая глаз.

– Папа, а можно мы пойдем в зоопарк?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я хочу поспать.

– Но мама обещала – говорит он, и в голосе звенит обида. – Она сказала, что сводит меня, но потом заболела. А ты теперь мой папа, значит, должен заменить ее!

Я открываю один глаз.

– Я не собираюсь никого заменять. Я устал.

– Папа, – он уже сидитна краю кровати, смотрит на меня снизу вверх, и в этих глазах столько надежды, что мне становится не по себе. – Ну пожалуйста. Там такие смешные обезьяны. Они прыгают и кричат: «У-у-у» – и машут руками вот так!

Он вскакивает, изображает обезьяну – прыгает, кривляется, визжит. И вдруг останавливается, смотрит на меня с вызовом.

– Ну? Ты смеешься?

Я сдерживаюсь. Сжимаю губы. Но уголки рта сами тянутся вверх.

– Не смешно, – вру я.

– Смешно – торжествует он. – Я видел! Ты чуть не засмеялся!

– Ничего подобного, – бурчу. – Мне вообще не до смеха.

– Папа, ну пожалуйста!

– Нет.

– А если я покажу, как слон пьет воду из хобота?

– Мишка, – серьезно говорю я. – Хватит. Я не пойду в зоопарк.

Он молчит. Смотрит. Потом опускает голову, и я вижу, как его плечи поникают. И в этот момент я понимаю: он не просто капризничает. Он действительно хочет туда. А может просто нуждается во внимании. Во мне. В отце. В обещании, которое я еще не давал, но уже должен сдержать.

Я сажусь, провожу рукой по лицу.

– Ладно, – выдыхаю. – Пойдем.

– Правда?! – он вскакивает, как пружина.

– Правда. Но сначала – завтрак. И одеваться. И не бегать по квартире, как дикарь.

– Ура – он хватает меня в охапку, чуть не сбивает с кровати. – Папа, ты самый лучший!

Я не отвечаю. Только обнимаю его в ответ всего на мгновение. Но сердце все равно предательски сжимается.

Глава 8

Настя

Я просыпаюсь под тихий писк монитора – ритмичный, успокаивающий, как сердцебиение. Свет в палате мягкий, сероватый, будто утро не решилось быть ярким. Голова тяжелая, мысли – ватные, но ясные. Я лежу, смотрю в потолок и вдруг понимаю: Мишки нет рядом.

Где он?

Сердце сжимается. Я резко приподнимаюсь, оглядываюсь – пусто. Только стены, капельница, стул у кровати. Никого.

– Мишка? – шепчу, голос хриплый, будто не мой. – Сынок!

В палату входит Ольга Петровна – строгая, как всегда, с папкой в руках. Видит мое напряженное лицо и сразу понимает.

– Не волнуйтесь, Настя, – говорит она мягче, чем обычно. – Мишка в порядке. Он с отцом. С Александром Ивановичем.

Я замираю. Александр. Это имя будто возвращает меня в прошлое – в тот вечер у реки, в смех под звездами, в тепло его рук, в боль предательства.

– Он… забрал его? – спрашиваю, чувствуя, как в груди все переворачивается.

– Да. Вчера пришел, забрал. Мальчик очень хотел вас увидеть. Алекс попросил пустить их на пару минут, но вы же видели его, правда?

Я киваю, вспоминаю мельком, сквозь сон лицо мужчины, его голос. «Мы пришли проверить, как ты». Сухо, холодно, как будто между нами не было ничего.

– Значит мой сын с отцом? – спрашиваю, сжимая край простыни. – Он… он хорошо с ним обращается? Мишка не плачет? Он не боится?

Ольга Петровна ставит папку, подходит ближе, поправляет подушку.

– Мальчик сиял, как солнце, – говорит она. – Бросился к отцу, как будто тот герой из сказки. А Александр… – она делает паузу, будто выбирает слова. – Он позаботится о нем, не переживайте. Я видела, как он на него смотрит.

Я закрываю глаза. Перед внутренним взором – Мишка, мой малыш, в чужой квартире, с отцом, которого почти не знает. И Алекс… Он мой врач, мой бывший любовник, кто угодно, но не отец, который нужен моему сыну.

Потому что я помню, как любила его. Помню, как он смотрел на меня в нашу первую встречу в кофейне – с интересом, с улыбкой, с искрой, которая зажгла во мне чувства. Помню, как он держал мою руку, как шептал: «Ты – как воздух, которого мне не хватало». И как разбился этот мир вдребезги, когда я узнала, что он женат. Что у него другая жизнь. Что я – ошибка. Тайна, которую он не хотел раскрывать.

Горькие слезы сами катятся по щекам. От боли в сердце и воспоминаний.

– Вам плохо? – спрашивает Ольга Петровна, наклоняясь. – Больно? Позову доктора.

Я качаю головой, вытираю щеки ладонью.

– Нет… все хорошо. Просто… перенервничала. Слишком много всего случилось.

Она смотрит на меня с пониманием, но в глазах мелькает тень раздражения. Поворачивается к двери, уже уходя, бурчит себе под нос:

– Ох уж эти мужики… То обещают небо, то исчезают. А женщины потом плачут и сердце рвут.

Я замираю. Она знает? Или просто догадывается.

Я смотрю в окно, где за стеклом медленно проплывают облака. И думаю: А вдруг он останется? А вдруг на этот раз все будет иначе?

Но тут же эта мысль исчезает. Нет. Не будет. Он не тот человек, что нужен мне. Не после того, как врал мне.

Ольга Петровна уходит, оставляя за собой тишину. Я лежу, слушаю ровное дыхание аппарата, чувствую, как внутри все дрожит.

Где ты, Мишка? Ты тепло одет? Ты ел? Ты скучаешь по мне? И самое страшное – ты уже любишь его? Отца, которого я тебя лишила?

Я сжимаю кулаки. Хочу встать и сбежать отсюда. Хочу забрать его и увезти далеко, туда, где Алекс никогда не найдет нас.

Но я слаба. И знаю: если я попробую, он остановит меня. По закону, по праву крови.

А может… и по любви? Я не знаю. Но впервые за долгое время я не уверена в своем решении. И это пугает больше всего.

Глава 9

Солнце льется сквозь листву, дробится на кусочки, пляшет на асфальте. Воздух густой от запаха травы, жареного арахиса и детского смеха. Зоопарк кипит – дети бегают, кричат, тычут пальцами в клетки. А я чувствую себя так, будто иду по минному полю. С одной стороны – мой сын. С другой – катастрофа.

Мишка – это не ребенок. Это природное явление. Ураган в шортах. Он успел сбить с ног пенсионерку с тросточкой (извинился, правда, с таким искренним ужасом, что она сама его обняла), залезть в запрещенную зону у вольера с лисами (меня чуть не выгнали) и потребовать все – сразу.

– Папа, можно вату?

– Нет.

– А сок?

– Можно сок.

– А мороженое?

– Мишка, ты же ел перед выходом.

– Ну пожалуйста. Я буду хорошим.

– Хорошие мальчики не кушают мороженое в три часа дня.

– А плохие?

– Плохие – тем более.

Он надувает щеки, но через секунду прыгает у кассы:

– Я хочу розовое! С блестками!

И вот он сидит на скамейке, держит в руках розовый рожок, который, конечно же, течет. И я понимаю, чем это кончится, но надеюсь на лучшее.

– Держи ниже, – говорю. – И не размахивай.

– Я держу, – гордо заявляет он, но тут же розовая капля падает на футболку, стекает по животу.

– Мишка!

– Ой… – он смотрит на себя, как на чужого. – Я нечаянно.

– Бегом в туалет.

– А мороженое?

– Оставь. Сейчас важнее оттереть футболку.

Туалет – это ад. Вонь, поломанный замок, один унитаз и кран без мыла. Я лихорадочно ищу в карманах салфетки, трясу их, протираю ему живот, шею, руки. Он стоит, сопит, смотрит на меня снизу вверх.

– Папа, а ты меня не бросишь?

– Что? – Я останавливаюсь, салфетка зажата в кулаке.

– Ну, если я буду плохо себя вести… Ты меня бросишь, как папа в мультике?

– Я твой папа, – говорю я резко. – И я тебя не брошу. Даже если разнесешь весь зоопарк.

Он кивает, будто записывает это в память. Потом вдруг говорит:

– Я хочу писать.

– Ну и иди.

– А ты постой со мной?

– Что? Зачем?

– Я боюсь. Там темно. И звук странный.

Я смотрю на него. На эти глаза, доверчивые, как у щенка. И вдруг понимаю: он не врет. Он боится. Просто боится быть один.

– Ладно, – выдыхаю. – Стою. Но быстро.

Я жду у двери, слушаю, как он шуршит, кашляет, бормочет что-то про «страшную трубу». Потом выходит, улыбается.

– Я молодец?

– Молодец, – киваю. – А теперь идем домой. Хватит с нас приключений.

***

Дома он снимает сандалии, кепку, бросает как попало, бежит к дивану. Я иду следом, собираю вещи, включаю свет.

– Мишка, иди умываться.

– Сейчас…

– Не «сейчас», а сию же секунду!

Он ворчит, но идет. Я слышу, как он плещется в ванной, а потом наступает пугающая тишина. Вздохнув, я заглядываю к нему и вижу, как он сидит на полу, обхватив колени, и весь дрожит.

В груди неприятно екает, и я сажусь на корточки перед ним, осматривая мальца с ног до головы.

– Что случилось?

– Мне холодно, – шепчет Мишка.

Я кладу руку на лоб. Горячий. Вот же черт…

– Похоже, ты простудился, – бросаю с недовольством, но внутри паника. – Из-за этого чертового мороженого!

– Я не виноват… – начинает он, и в голосе слышна дрожь.

– Да я не ругаю, – срываюсь я. – Просто… Черт, я не знаю, что делать!

Он смотрит на меня, и в его глазах блестят слезы. Я тут же сжимаю челюсти. Ты же взрослый. Ты же врач. Веди себя как отец, а не как психованный подросток.

– Прости, – говорю тише. – Я не на тебя. Я… просто за тебя боюсь.

Он не отвечает. Только тянется ко мне. Я поднимаю его, несу в комнату, укрываю пледом. Бегу в аптечку, достаю градусник. Температура – тридцать восемь и два.

– Надо пить, – говорю. – Много пить. Принять лекарства и полежать.

– Папа… – шепчет он, когда я подаю воду. – Ты останешься?

– Конечно. Никуда не уйду.

Я сажусь рядом, глажу по голове. Он закрывает глаза, чихает. Потом кашляет – сухо, надсадно.

– Больно?

– Немного, – хрипло отзывается Мишка.

Я достаю детский сироп, меряю дозу. Он морщится, но пьет. Потом прижимается ко мне, утыкается носом в бок.

– Ты пахнешь больницей, – бормочет.

– Это антисептик. Я весь прошлый день был там.

– А я хочу, чтобы ты пах как папа.

– А как пахнет папа?

– Теплом. И домом.

Я замираю. В груди что-то сжимается.

– Я постараюсь, – обещаю ему, не знаю, смогу ли выполнить это обещание.

Он засыпает. Я сижу, смотрю на него. На это худенькое тело, на вздрагивающие ресницы, на сжатые кулачки. И вдруг понимаю: я его уже люблю. Он для меня теперь не просто обязанность или долг. А мой сын. И я хочу уберечь его от всего на свете.

Я беру телефон. Открываю контакты. Нахожу имя – Настя. Палец зависает над кнопкой вызова.

Что я скажу? Что я справился? Что я провалился? Что я боюсь? Что я, может быть, готов попробовать все снова?

Выругавшись беззвучно, я убираю телефон. Вместо этого достаю ноутбук. Открываю сайт лаборатории. Заполняю форму на тест ДНК. Хочется побыстрей, но надо минимум три дня. Но я подожду.

Потому что теперь я знаю: мне не нужны доказательства, чтобы заботиться о нем. Но мне они нужны, чтобы сказать Насте – я имею право быть рядом. И я действительно хочу этого.

Г