Мишка в подарок для бывшего

Лив Вьен

Мишка в подарок для бывшего

Глава 1

Часы на стене отсчитывают секунды с монотонной безжалостностью. Стрелки показывают три ночи – мой третий час на дежурстве в отделении скорой помощи. Я, Алекс Воронов, хирург с десятилетним стажем, сейчас больше похож на зомби: глаза слипаются, спина ноет от бесконечных обходов, а в голове одна мысль – когда эта проклятая смена закончится?

– Доктор Воронов, срочно! – влетает в ординаторскую медсестра Лена. – ДТП, тяжелая пациентка, множественные травмы, скорая будет с минуты на минуту.

Я резко выпрямляюсь, а сон как рукой сняло. Маска профессионализма надета, мозг перешел в рабочий режим.

Через пять минут каталку вкатывают в реанимацию. Бригада скорой уже на месте, медики докладывают мне:

– Женщина, примерно тридцать лет, удар в боковую часть автомобиля, подозрение на внутреннее кровотечение, перелом ребер, черепно‑мозговая травма.

Я наклоняюсь над пациенткой, начинаю осмотр. Руки автоматически проверяют рефлексы, зрачки, пульс. И вдруг… я вижу что‑то знакомое в чертах лица. Приближаюсь ближе, всматриваюсь сквозь гематомы и ссадины.

Нет. Не может быть…

– Настя? – шепчу, не веря своим глазам.

Она приоткрывает глаза, взгляд мутный, затуманенный болью. Но когда узнает меня, в ее глазах вспыхивает что‑то – страх? Надежда?

– Алекс… – ее голос едва слышен. – Это правда ты?..

Рядом с каталкой, вцепившись в руку матери, стоит мальчик лет пяти. Глаза красные от слез, но он не отпускает Настю, держится за нее, как за последнюю опору в этом хаосе.

– Почему ребенка не забрали в полицию? – бросаю я медсестре, стараясь скрыть раздражение. – Передайте его соцработникам, я что ли за вас должен все делать?

Та усмехается:

– Да пробовали, доктор. Он вцепился, как клещ. Попробуй, отцепи. И ревет белугой, если пытаются забрать его от матери.

Я бросаю взгляд на пацана. Неугомонный, весь в движении даже сейчас – шмыгает носом, трет глаза кулачками, но не отпускает руку Насти. Внутри поднимается волна досады: «Ну конечно, еще один головной боли мне не хватало».

– Разберитесь, – бросаю через плечо. – Готовьте ее к операции. Срочно.

Настя вдруг сжимает мою руку с неожиданной силой. Ее глаза широко раскрыты, в них отчаяние.

– Алекс, послушай… – она задыхается, слова даются с трудом. – Это не только мой сын. Он и твой сын... Прости, что скрывала.

Мир на секунду замирает. Меня шатает, и я ошеломленно хватаюсь за каталку. А после смотрю на пацана, и вижу в нем себя. Черт... Да какого хрена?

– Послушай… – Настя хватает воздух ртом. – Я боюсь… если со мной что‑то случится во время операции… я не хочу, чтобы он попал в детдом. Обещай, что позаботишься о нем.

– Ты серьезно? – злость вырывается наружу, голос становится жестче. – Значит, все это время ты скрывала его от меня пять лет, а теперь, когда прижало, говоришь это мне? Да и откуда мне знать, что ты не врешь?

– Посмотри… за ухом… – шепчет она слабо. – У него такая же родинка, как у тебя.

Я машинально наклоняюсь к мальчику. Тот смотрит на меня с недоверием, шмыгает носом. Осторожно отвожу волосы за ухо – и вижу. Маленькое коричневое сердечко, точно такое же, как у меня, на том же месте.

Шок накрывает с головой, но за ним тут же следует волна злости. Даже если это правда, что не факт, получается, что она скрыла от меня моего же сына. Пять лет он рос без меня – и теперь она хочет переложить ответственность?

– Обещай… – Настя шепчет в последний раз, и ее глаза закрываются. Она теряет сознание.

Секунду я стою, застыв. В голове хаос: злость, недоверие, растерянность. Какого черта она все это время молчала? Почему сейчас? Почему именно тогда, когда я меньше всего готов к этому?

– Лена, – резко поворачиваюсь к медсестре, голос звучит холодно и отстраненно. – Пригляди за мальчиком. Никуда не сообщай о нем, пока я оперирую. И чтобы ни одна душа не знала, кто он такой. Поняла?

Она кивает, удивленно вскидывая брови. Я бросаю последний взгляд на Настю – бледную, неподвижную, – и на пацана, который теперь смотрит на меня с робкой надеждой.

– Держись, Настя, – шепчу едва слышно, но в голосе нет тепла, только профессиональная отстраненность. – А ты, пацан… – я бросаю короткий взгляд на мальчика, – с тобой поговорим позже. Проклятье!

Я морщусь от досады и разворачиваюсь вслед за каталкой. Впереди – долгая операция. А после нее серьезный разговор, который сейчас вызывает у меня лишь раздражение и злость.

Глава 2

Операция длится почти четыре часа – четыре долгих, напряженных часа, в течение которых я полностью отключаюсь от всего, кроме скальпеля, швов и жизненно важных показателей на мониторах. Каждый разрез, каждый стежок – отточенные движения, выверенные годами практики. Мозг работает на автопилоте, но где‑то в глубине сознания пульсирует мысль: у меня есть сын.

Когда последний шов наложен, я выпрямляюсь, разминаю затекшую спину и бросаю взгляд на мониторы. Показатели стабильны. Мы успели вовремя.

– Увозите в реанимацию, – отдаю распоряжение, снимая перчатки. – Следите за давлением и сатурацией. Любые изменения – сразу ко мне.

Медсестры начинают готовить пациентку к транспортировке. Я снимаю халат, провожу рукой по лицу – усталость наваливается с новой силой, будто только и ждала момента, когда я ослаблю концентрацию.

В ординаторской тихо и пусто. Я подхожу к кофемашине, нажимаю кнопку и жду, пока наполнится чашка. Запах кофе немного бодрит, но мысли все равно возвращаются к Насте и ее… нашему сыну. Мишка. Кажется, его зовут Мишка.

Дверь скрипит, и я оборачиваюсь. На пороге стоит медсестра из приемного покоя, а рядом с ней – тот самый мальчишка. В руках у него плюшевый медведь, видавший лучшие времена: один глаз на ниточке, ухо порвано.

– Доктор Воронов, – начинает медсестра, – я его тут пристроила, пока вы оперировали. Он все спрашивал про маму…

Мишка поднимает на меня глаза – большие, карие, как у Насти, но с каким‑то упрямым блеском, который я узнаю. Неужто он и правда мой сын?

– Где мама? – голос у него тонкий, дрожащий. – Она умерла?

Я замираю, не зная, что ответить. В операционной я уверен в каждом слове, в каждом действии, но сейчас… Как, черт возьми, говорить с пятилетним ребенком?

– Нет, – выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал мягче. – С твоей мамой все будет хорошо. Она просто отдыхает после операции.

– А когда я ее увижу?

– Скоро, – отвечаю я и тут же понимаю, что соврал.

Когда он ее увидит? Через сутки? Через трое? А если состояние ухудшится? И почему я должен разбираться с этим вместо того, чтобы отдыхать после операции?

Медсестра тактично отступает к двери:

– Я пойду, доктор. Если что – зовите.

Дверь закрывается, и мы остаемся вдвоем. Мишка переминается с ноги на ногу, прижимает к себе потрепанного медведя. Я чувствую, как раздражение снова поднимается внутри.

Ну вот что мне с ним делать? Я хирург, а не воспитатель. У меня вообще-то работа, пациенты, жизнь…

– Послушай, – начинаю я, стараясь говорить спокойно, но в голосе все равно проскальзывает усталость. – Сейчас ты пойдешь со мной, ладно? Я найду, куда тебя устроить на время.

– Я не хочу никуда идти! – он вдруг вскидывает голову, и в глазах вспыхивает тот же упрямый огонек, что и у меня, когда я не собираюсь сдаваться. – Я буду здесь, пока мама не проснется!

Ну, отлично. Упертый, прямо как я. Похоже, это будет весело.

Я вздыхаю, провожу рукой по волосам.

– Здесь нельзя, – пытаюсь объяснить. – Это рабочее помещение, тут врачи отдыхают между операциями. Тебе нужно куда‑то, где есть игрушки, мультики…

– У меня есть медведь, – он показывает плюшевую игрушку, как будто это аргумент. – И я не маленький, чтобы смотреть мультики!

Я подавляю желание застонать вслух. Пять лет, а уже торгуется. Это Настя его такому научила?

– Ладно, – решаю я. – Тогда посиди тут пять минут, пока я договорюсь, куда тебя определить. Никуда не уходи, понял?

Он кивает, но я вижу, что в его глазах уже мелькает какой‑то план. Только не это... Не хватало только искать его потом по всем этажам.

Выхожу в коридор, достаю телефон. Первым порывом было позвонить сестре – она живет одна, у нее просторная квартира… Но я тут же себя останавливаю.

Нет. Это не ее проблема. Я сам разберусь.

Оглядываюсь на дверь ординаторской. За ней сидит пятилетний мальчик, который считает меня своим отцом. Моим сыном. Который пять лет рос без меня. Которого я даже не знал.

Раздражение никуда не делось, но к нему примешивается что‑то еще – странное, непривычное чувство. Ответственность? Тревога? Я не могу точно определить, но оно тяжелым грузом ложится на плечи.

Возвращаюсь внутрь. Мишка сидит на стуле, болтает ногами и что‑то шепчет своему медведю. При моем появлении он поднимает глаза.

– Ну что? – спрашивает он деловито. – Куда мы идем?

Я смотрю на него, на это маленькое упрямое существо с порванным плюшевым медведем, и вдруг понимаю: отступать некуда.

Ладно, Воронов, соберись. Ты оперировал людей с разрывами аорты, а тут всего лишь пятилетний пацан. Ты справишься. Наверное…

– Идем, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. – Сначала найдем тебе место, где поспать, а потом… потом разберемся.

Он встает, берет меня за руку – маленькая ладошка в моей большой ладони кажется такой хрупкой. И в этот момент я отчетливо осознаю: все изменилось. И обратного пути нет. Проклятье… А я ведь не собирался больше заводить серьезных отношений, и уж тем более не рассчитывал, что у меня будет сын.

Мы выходим в коридор. Впереди – длинный больничный коридор и еще более длинный разговор с самим собой о том, что значит быть отцом. А пока… пока нужно просто идти вперед. И держать эту маленькую руку, которая теперь почему‑то зависит от меня.

Глава 3

Выхожу из больницы с Мишкой за руку – он идет, шмыгая носом, крепко сжимает своего потрепанного медведя. В голове крутится одна мысль: «Куда, черт возьми, его везти? В квартиру, где последние пять лет не было ни одной детской игрушки? Где все расставлено по строгим линиям и правилам?»

– Мы куда идем? – тихо спрашивает Мишка, поднимая на меня глаза.

– Ко мне домой, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Пока твоя мама не поправится. Она поручила тебя мне, так что ничего не бойся.

Он кивает, но видно, что боится. И я его понимаю. Для него я – чужой дядя, который вдруг стал кем‑то важным в его жизни.

В машине он сидит на заднем сиденье, прижимая к себе медведя, и молчит. Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида – маленький, хрупкий, с этими огромными глазами. Мой сын. Пять лет. И я ничего о нем не знаю. А еще… как вообще сказать ему, что я его отец? И хочу ли я этого?

Квартира встречает нас стерильной тишиной. Все на своих местах: книги ровно выстроены на полках, на полу ни пылинки, на кухне – идеальная чистота. И посреди этого порядка – пятилетний мальчик, который явно чувствует себя не в своей тарелке.

– Это твой дом? – спрашивает он, оглядываясь.

– Да, – я снимаю куртку, вешаю ее на вешалку. – Проходи.

Мишка делает пару шагов, останавливается у дивана, смотрит на меня. В его глазах – смесь любопытства и страха.

– А где мама? – снова спрашивает он.

– Она в больнице, – я присаживаюсь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. – Но с ней все будет хорошо, обещаю. Врачи за ней присматривают.

Он молчит, кусает губу, потом кивает.

– Хочешь есть? – решаю сменить тему. – У меня, правда, нет детской еды… но есть бутерброды и сок.

– Хочу, – шепчет он.

На кухне я нарезаю хлеб, мажу маслом, наливаю сок в стакан. Мишка садится за стол, ставит рядом медведя.

– Его зовут Пух, – говорит он вдруг. – Он со мной всегда.

– Понятно, – я ставлю перед ним тарелку. – Ешь.

Он начинает есть, медленно, аккуратно. Я наблюдаю за ним и ловлю себя на мысли: он даже ест, как я. Держит бутерброд двумя пальцами, откусывает небольшими кусочками.

После еды я вспоминаю про обещание игрушек.

– Пойдем, – веду его в гостиную. – Я тебе кое‑что покажу.

Достаю из шкафа коробку с сувенирами – там завалялись какие‑то безделушки с конференций, пара машинок, плюшевый мяч. Вываливаю все на диван.

– Выбирай, что нравится, – говорю я. – Это тебе.

Мишка смотрит на кучу вещей, потом на меня. В глазах – недоумение.

– Спасибо, – тихо говорит он, берет машинку и отходит в сторону.

Я вздыхаю. Ну вот, попытка откупиться провалилась. Что дальше? Разговаривать с ним? О чем? О хирургии?

– Ты… – начинаю я, но Мишка перебивает:

– Я пойду посижу там, ладно? – он показывает на угол комнаты, где стоит кресло.

– Конечно, – киваю я. – Делай что хочешь. Я пока посплю, устал после смены.

Ложусь на диван, закрываю глаза. Усталость наваливается всей тяжестью – четыре часа операции, потом дорога, потом этот разговор… засыпаю почти мгновенно.

Просыпаюсь от грохота. Резко сажусь, сердце колотится. В комнате темно, только свет с улицы пробивается сквозь шторы.

– Черт! – вырывается у меня. – Что еще случилось?

В углу, возле книжного шкафа, сидит Мишка. Рядом валяется упавшая книга, а он… плачет. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивают.

Подхожу к нему, присаживаюсь рядом.

– Что случилось? – спрашиваю уже мягче.

– Я… я хотел посмотреть картинки, – всхлипывает он. – А она упала…

– Ничего страшного, – я поднимаю книгу, ставлю ее на место. – Это всего лишь книга.

Он продолжает плакать, уткнулся лицом в колени. И вдруг что‑то внутри меня щелкает. Он же напуган. Его мама в больнице, он в незнакомом месте, а рядом – чужой мужчина, который даже не знает, как с ним разговаривать.

Осторожно протягиваю руку, кладу ладонь ему на плечо.

– Эй, – говорю тихо. – Все хорошо. Правда. Мама поправится, мы будем ее навещать. А пока… пока мы с тобой как‑нибудь справимся, ладно?

Мишка поднимает на меня глаза – красные, заплаканные, но в них уже не только страх, а какая‑то робкая надежда.

Не раздумывая, я обнимаю его. Он на секунду замирает, а потом прижимается ко мне, вцепляется в мою рубашку.

– Я боюсь, – шепчет он. – Вдруг с мамой что‑то случится?

– Не случится, – я глажу его по спине, чувствуя, как напряжение постепенно покидает маленькое тельце. – Она сильная. И врачи хорошие. Все будет хорошо.

Мы сидим так несколько минут. Потом я поднимаю его на руки, несу к дивану.

– Ложись сюда, – устраиваю его на подушках. – И я тут рядом. Если что, сразу меня буди, хорошо?

Он кивает, прижимает к себе Пуха. Через пару минут его дыхание становится ровным – он уснул.

Я ложусь рядом, накрываю нас пледом. Смотрю в потолок, слушаю тихое дыхание Мишки. Усталость никуда не делась, но теперь она какая‑то другая, не изматывающая, а… уютная.

Пять лет я жил для себя. Строил карьеру, забыв про семью, даже с женой из-за этого развелся, окончательно разочаровавшись в людях. А теперь рядом со мной спит мой сын. И, кажется, моя жизнь больше не будет прежней.

Глава 4

Просыпаюсь от ощущения, что на меня кто‑то смотрит. Открываю один глаз – точно: Мишка сидит на краю дивана, изучает меня с любопытством энтомолога, разглядывающего редкий вид жука. В руках – все тот же потрепанный Пух.

– Доброе утро, – хрипло говорю я, потягиваясь. – Ты давно тут сидишь?

– Минут пять, – серьезно отвечает он. – Я ждал, пока ты проснешься.

«Пять минут? Да он, наверное, тут с рассвета караулит», – проносится в голове.

Встаю, потягиваюсь, бросаю взгляд на часы: семь тридцать. Через час мне на работу. А перед этим надо как‑то разобраться с Мишкой.

– Пойдем завтракать, – говорю, направляясь на кухню.

Мишка бежит следом, и тут начинается хаос.

Он открывает шкафчики, заглядывает в каждый, комментирует:

– О, тут ложки! А тут тарелки! А вот это что?

– Кастрюля, – отвечаю я, пытаясь приготовить кофе.

– А в ней что?

– Ничего, она пустая.

– А почему пустая?

– Потому что… потому что я еще не готовил в ней.

– А когда будешь готовить?

– Позже.

– А что будешь готовить?

«Господи, он что, прошел курс допроса?» – думаю я, чувствуя, как начинает пульсировать висок.

Пытаюсь сосредоточиться на кофе, но Мишка уже рядом, тянет руку к кофемашине:

– А это что? Можно нажать?

– Нет! – оттаскиваю его в сторону. – Это опасно. Кофемашина – не игрушка.

Он делает вид, что расстроился, опускает глаза, шмыгает носом.

– Ну ладно, – вздыхаю. – Давай я тебе покажу, как она работает, но только смотреть, ничего не трогать, договорились?

Мишка кивает, глаза снова горят любопытством.

Через пять минут мы сидим за столом: я с чашкой кофе, он с какао и бутербродом.

– Вкусно? – спрашиваю.

– Угу, – кивает он с набитым ртом. – А можно еще?

– Потом. Сначала доедай это.

Он послушно жует, потом вдруг поднимает глаза:

– А ты мой папа?

Вопрос бьет, как током. Я замираю с чашкой у рта.

– Да, – отвечаю осторожно, сам до конца в этом не уверенный. – Похоже, что так.

– Круто! – он улыбается во весь рот. – Значит, теперь я буду жить с тобой?

– Пока да, – говорю я. – Пока твоя мама не поправится.

– И ты будешь со мной играть?

– Буду, – обещаю я, хотя в голове крутится мысль: «Когда? У меня же смена через час!»

Допиваю кофе, смотрю на часы. Пора собираться. Вот только куда пацана девать?

– Мишка, мне нужно на работу, – говорю твердо. – И я не могу взять тебя с собой. Там больница, пациенты, им нужна помощь.

– А я буду тихо сидеть, – тут же предлагает он. – Честное пионерское!

Я смотрю на него с сомнением и понимаю – если возьму его в больницу, ей придет конец. Твою ж… Кажется, все же придется звать на помощь сестру.

– Нет, – качаю головой. – Так не получится. Но я нашел выход: моя сестра, тетя Катя, придет к нам и побудет с тобой, пока я не вернусь. Она очень добрая, вы подружитесь.

– А она умеет играть в машинки? – деловито уточняет он.

– Конечно, – улыбаюсь я. – Она даже в прятки умеет.

Достаю телефон, набираю номер сестры.

– Кать, привет, – начинаю я.

– Алекс? В такую рань? Что случилось? – сонно отвечает она.

– Мне нужна твоя помощь. Срочно.

– Что, опять с пациентами не справляешься? – шутит она.

– Нет. Хуже. У меня тут… ребенок.

– Что?! – ее голос резко становится бодрым. – Какой ребенок? Ты что, заделался няней?

Я вздыхаю, понимая, что от ответа не отвертеться, и выдаю с обреченностью приговоренного к казни:

– Это мой сын.

– ЧТО?! – на том конце провода пауза, потом взрыв эмоций. – Алекс Воронов, ты что, издеваешься? У тебя есть сын?! И ты мне не говорил?! Сколько ему? Ты почему молчал?! Ну наконец‑то! Я уж думала, ты вообще никогда не станешь отцом!

Мишка смотрит на меня, приоткрыв рот. Видимо, громкость Кати слышно даже ему.

– Да, Кать, я сам в шоке, – признаюсь я. – Можешь приехать? Мне на смену через сорок минут.

– Выезжаю! – радостно восклицает она. – Держись, братик, сейчас я научу тебя, как обращаться с маленькими человечками!

Отключаю звонок, смотрю на Мишку. Он улыбается.

– Тетя Катя едет, – сообщаю я. – Она будет с тобой, пока я на работе.

– Ура! – он вскакивает со стула и начинает прыгать. – Будем играть в машинки! И в прятки! И…

– Тише, тише, – останавливаю я его. – Сначала надо умыться и одеться. И не разнеси тут все до приезда тети Кати, ладно?

– Ладно, – кивает он, но в глазах мелькает озорной огонек.

«Ну все, – думаю я. – Начинается новая жизнь. И кажется, она будет куда более шумной, чем я ожидал».

Собираюсь быстро, бросаю последние наставления Мишке:

– Веди себя хорошо. Ничего не трогай, особенно кофемашину. И не залезай на шкафы, понял?

– Понял, – кивает он ангельским голосом.

Выхожу в коридор, надеваю куртку. Оборачиваюсь: Мишка стоит в дверях кухни, прижимает к груди Пуха и улыбается так невинно, что у меня мурашки по спине бегут.

«Он что‑то задумал, – понимаю я. – Точно что‑то задумал. Но сейчас с этим ничего не поделать».

– Будь умницей, – говорю ему без особой надежды.

– Буду! – обещает он.

А у меня в ожидании сестры в голове крутится только одна мысль: «Что же будет, когда я вернусь?»

Глава 5

Я стою у поста медсестер, листаю истории болезни и пытаюсь сосредоточиться. Но мысли все время возвращаются к Мишке. Всего один вечер и утро – а я чувствую себя выжатым, как лимон после соковыжималки.

«Он же ходячая катастрофа, – думаю, потирая виски. – Как с ним справляться каждый день? И как вообще люди воспитывают детей?»

Глубоко вздыхаю, откладываю бумаги. Пора проверить состояние Насти. Может, она поскорей выздоровеет и заберет Мишку – тогда моя жизнь вернется в привычное русло.

Иду по коридору, сердце почему‑то бьется чуть чаще обычного. Перед дверью палаты замираю на секунду, потом толкаю дверь и вхожу.

Настя лежит на кровати, бледная, с темными кругами под глазами, подключенная к мониторам. Но дышит ровно, стабильно. Я подхожу ближе, проверяю показатели – все в норме.

И вдруг ловлю себя на том, что не могу оторвать от нее взгляда. Смотрю на ее тонкие пальцы, на прядь волос, упавшую на лоб, на едва заметную родинку у виска… и память услужливо подкидывает картинки из прошлого.

Мы в маленькой кофейне у набережной. Настя смеется, прикрывая рот рукой, а я не могу насмотреться на нее. Тогда нам было так хорошо вместе. Я был женат, несчастлив в браке, а роман с Настей стал настоящей отдушиной – глотком свежего воздуха, которого так не хватало.

Помню, как мы гуляли по парку, как она показывала мне созвездия на небе, как я держал ее за руку и впервые за долгое время чувствовал себя живым.

А потом она узнала, что я женат.

В памяти всплывает ее лицо – бледное, с дрожащими губами:

– Ты обманул меня, Алекс, – сказала она тогда. – Я не могу так. Не хочу.

– Настя, послушай… – попытался оправдаться я, но она перебила:

– Нет. Все кончено.

Тогда я был уязвлен и зол. Как она могла так просто разорвать все, не дав мне объясниться? Как она могла не понять, что мой брак уже давно был мертв?

Сейчас, глядя на бледную, едва выкарабкавшуюся с того света женщину, я вдруг понимаю: меня зацепил тот разрыв не из‑за уязвленного самолюбия. А потому, что она мне была небезразлична. И, кажется, эти чувства до сих пор живы.

Внутри поднимается волна противоречивых эмоций – нежность, сожаление, злость на себя за эту слабость. Я резко отворачиваюсь от кровати.

– Выздоравливай, – бросаю хрипло, не глядя на Настю.

А после разворачиваюсь и иду к двери.

«Хватит, – твердо говорю себе. – Как только Настю выпишут, я вычеркну ее из своей жизни. Помогать буду – материально, конечно. Но ничего больше».

На пороге останавливаюсь, оборачиваюсь. Настя все так же лежит с закрытыми глазами, дышит ровно. На секунду мне хочется подойти, поправить ей волосы, сказать что‑то… но я сжимаю кулаки и выхожу из палаты, громко хлопнув дверью.

В коридоре глубоко вдыхаю, пытаюсь унять дрожь в руках.

«Сначала надо убедиться, что Мишка и правда мой сын, – решаю я. – Сделаю тест ДНК. Только после этого буду думать, как действовать дальше. Никаких эмоций, только факты».

Иду обратно к ординаторской, стараясь выглядеть уверенно. Но где‑то глубоко внутри понимаю: с чувствами так просто не разобраться. Они, как Мишка, – не сидят на месте, не слушают приказов и норовят перевернуть всю жизнь вверх дном.

Сажусь за стол, беру первую историю болезни. Читаю строчки, но они расплываются перед глазами. В голове снова всплывает образ Насти – не сейчас, бледной и слабой, а тогда, в кофейне, смеющейся и счастливой.

«Проклятье, – мысленно ругаюсь я. – Сосредоточься, Воронов. У тебя работа, пациенты. Хватит жить прошлым».

Но сердце предательски сжимается, все еще помня о том, что было. И не собирается так просто забывать.

Глава 6

Я сижу в ординаторской, заполняю бесконечные бумаги – таблицы, графики, описания операций. Рутина, но без нее никуда. А в голове все крутятся мысли о Насте, о Мишке, о том тесте ДНК, который я решил сделать…

Телефон вибрирует. Номер сестры. Нажимаю «принять», слышу в трубке ее взволнованный голос:

– Алекс, у нас проблема…

– Что случилось? – сердце тут же делает кульбит.

– Мишка… он сбежал.

– Что значит «сбежал»?! – я вскакиваю со стула. – Как?! Где?!

– Мы гуляли около больницы, я на секунду отвернулась – а его уже нет! Я обыскала все вокруг, звала его, но…