Тонкие материи и грубые обстоятельства. Часть третья

Компанию ей составляли фамильяры. Кара сидела на подлокотнике Викиного кресла, свернув хвост идеальным кольцом, и немигающе гипнотизировала ребенка желтыми глазами. А в ногах, на ковре, растекся рыжей пушистой лужей бабушкин Федоил, изредка подергивая ухом. Они не проявляли агрессии, просто взяли нового человека в плотный наблюдательный контур.

Я скосила глаза на электронные часы. Зеленые цифры показывали ровно семь.

— Доброе утро, — негромко, чтобы не напугать ее резким звуком, произнесла я и села на диване. Тело отозвалось глухой болью в затекших мышцах. — Ты чего так рано проснулась?

Вика чуть сильнее вжалась в спинку кресла.

— Я всегда рано, — ее голосок дрогнул, но в нем проскользнула выточенная системой, прагматичная хитринка. — Если долго спать, тетя Лида ругалась. И можно было без завтрака остаться.

Она не жаловалась. Просто озвучивала правила выживания в своем мире.

— Тетя Лида здесь больше не командует, — я спустила ноги на холодный паркет и потерла лицо ладонями. — А завтрак никуда не сбежит. Как Марина?

— Спит, — Вика шмыгнула носом. — Очень крепко. Я ее звала, а она даже не пошевелилась. Кот тоже спит.

— Пусть спит, — я кивнула, прекрасно понимая физиологию процесса. После такого дикого, неконтролируемого выброса силы и мгновенной привязки фамильяра организм Марины выжжен дотла. Она проспит минимум до вечера, восстанавливая резервы. Трогать ее сейчас нельзя. — Ей нужно набраться сил.

Я встала в полный рост. Девочка напряглась, следя за каждым моим движением.

— Так, — я постаралась придать голосу максимально будничную, спокойную интонацию, без сюсюканья, которому она все равно не поверит. — Первая дверь по коридору направо — ванная. Иди умывайся. Там есть подставка у раковины, чтобы ты достала до крана. Полотенце возьми маленькое, серое. Справишься?

Вика с сомнением посмотрела на коридор, потом на меня, но спорить не стала. Осторожно сползла с кресла и, путаясь в подоле огромной майки, бесшумно потопала в ванную.

Я проводила ее взглядом и ушла на кухню. Октябрьское утро за окном хмурилось, по стеклу ползли косые нити мелкого дождя. Я щелкнула кнопкой чайника и распахнула холодильник.

Полки встретили меня привычным минимализмом: кусок бри, банка оливок, начатая бутылка сухого вина, яйца и пара йогуртов. Еда свободной женщины, не обремененной готовкой.

Я глухо выдохнула, закрывая дверцу. Нужно срочно покормить этого напуганного воробья нормальной человеческой едой. И решить вопрос с вещами.

Достав телефон, я открыла приложение доставки. Пока чайник закипал, я начала быстро накидывать в виртуальную корзину продукты: овсянку, молоко, нормальный сыр, яблоки, куриный бульон для Марины. Следом переключилась на магазин одежды. Детские спортивные костюмы, хлопковые пижамы, белье, футболки, зубные щетки.

Я подтвердила оплату корзины, смахнула приложение и положила телефон на прохладную столешницу. Зеленая кнопка на чайнике щелкнула, оповещая, что вода закипела.

Краем глаза я уловила движение. Вика стояла на пороге кухни, переминаясь с ноги на ногу на холодном паркете. Моя белая майка спадала с ее плеча, делая девочку похожей на маленькое, настороженное привидение. Она не решалась переступить невидимую черту, отделяющую темный коридор от светлой, пахнущей кофе и чистящими средствами территории. В ее мире кухня чужого дома, вероятно, была зоной повышенного риска.

— Проходи, садись, — я кивнула на высокий стул у кухонного острова, доставая из шкафчика небольшую керамическую чашку.

Девочка осторожно шагнула вперед. Забралась на стул, подтянула голые коленки к груди и замерла, сложив руки на столешнице.

Я бросила в чашку пакетик ромашкового чая, залила кипятком на половину, а затем щедро разбавила холодной фильтрованной водой. Детские ожоги языка мне сейчас были ни к чему. Поставила перед ней теплую кружку, придвинула баночку черничного йогурта и выудила из недр ящика забытую пачку овсяного печенья.

— Яичницу будешь? — спросила я, открывая холодильник и доставая лоток с яйцами. — Могу пожарить.

Вика посмотрела на плиту, потом на яйца, и вдруг смешно, совершенно по-детски сморщила нос. Вся ее детдомовская настороженность на секунду дала трещину.

— Не хочу, — она мотнула головой.

— Почему? Аллергия?

— Нет. Они склизкие, — брезгливо пояснила Вика, ковыряя фольгу на баночке йогурта. — Белок трясется, как сопли. Не вкусно.

Я чуть приподняла бровь, пряча усмешку, и убрала лоток обратно на полку. Никаких глубоких травм, просто классическая пятилетняя брезгливость. Уже неплохо.

— Справедливо, — согласилась я, протягивая ей чайную ложку. — Ешь йогурт.

Вика вцепилась в ложку и принялась методично, без суеты отправлять черничную массу в рот. Ела она аккуратно, но с той затаенной скоростью, которая выдавала привычку — не съешь быстро, отберут.

В этот момент идиллию нарушил звук когтей по паркету. В кухню, тяжело переваливаясь, вкатился Федоил. Рыжий кот остановился ровно посередине помещения, задрал морду и выдал требовательное, хриплое «Мя-я-а-у», больше похожее на скрип несмазанной дверной петли. Следом, совершенно бесшумно, появилась Кара. Она легко запрыгнула на пустой стул рядом с Викой, села столбиком и выжидательно уставилась на меня желтыми глазами.

Вика замерла с недонесенной до рта ложкой. Федоил, решив, что его игнорируют, подошел к холодильнику и боднул его необъятным боком.

— Поняла, не орите, — я открыла нижний ящик. — Завтрак подается.

Кара получила свой любимый паштет из индейки, а в миску Федоила с сухим стуком посыпался диетический корм для стерилизованных котов. Рыжая туша подошла к тарелке, понюхала гранулы, презрительно дернула ухом и с осуждением посмотрела на меня.

— Даже не начинай, — я налила себе кофе. — Бабушка сказала, никакой контрабанды. Ешь, что дают.

Вика переводила завороженный взгляд с лысой кошки, аккуратно слизывающей паштет, на рыжего гиганта, который с кряхтением все-таки начал грызть свой невкусный завтрак. Напряжение в ее худых плечах немного спало.

Я оперлась бедром о столешницу, делая глоток горького кофе.

— Скоро приедет курьер, — будничным тоном сообщила я. — Привезет продукты, зубные щетки и нормальную одежду, чтобы вам не пришлось ходить в моих майках. Чуть позже приедет юрист, привезет бумаги. Если у тебя есть вопросы — задавай сейчас.

Вика положила пустую ложку в баночку. Посмотрела на кошку, на свои худые руки, прячущиеся в длинных рукавах, и наконец подняла на меня свои неправдоподобно светлые глаза. Детская непосредственность снова исчезла, уступив место цепкому, холодному ожиданию подвоха.

— А что с нами будет? — ее голос прозвучал тихо, но без дрожи. — Вы нас обратно в детдом отдадите? Или... другим тете и дяде?

Ребенок не плакал и не просился к сестре. Она просто сидела на высоком стуле, болтая босыми ногами, и пыталась понять правила игры в этом новом, пугающе чистом мире, где есть горячий чай и лысые кошки, но нет никаких гарантий на завтра.

Я сделала еще один глоток кофе, чувствуя, как горечь оседает на языке. Вопрос был прямым, и ответить на него нужно было так же прямо. Проблема заключалась лишь в том, что я сама пока видела наше будущее исключительно в общих чертах.

Что сказать ребенку, чье доверие к миру было выжжено еще до того, как она научилась читать? Сказки про добрых фей здесь не сработают. Ей нужны железобетонные гарантии.

— Я пока не знаю всех деталей, Вика, — спокойно ответила я, глядя ей в глаза. — Но я точно знаю, как мы будем действовать. Сначала приедет юрист. Это такой специальный человек, который сделает так, чтобы по документам те люди, у которых вы жили, больше не имели к вам никакого отношения. Вы для них исчезнете.

Девочка замерла, впитывая каждое слово.

— Потом приедет моя бабушка, — продолжила я. — Она главная в нашей семье. Мы попробуем найти ваших настоящих родственников. Тех, кто одной с нами крови.

— А если их нет? — тихо спросила Вика. По ее тону было ясно: она привыкла к тому, что никого нет.

— Значит, будем решать проблему по-другому, — я поставила кружку на стол. — Но я могу пообещать тебе одну вещь. Что бы ни случилось, ни в какой детдом и ни в какие грязные квартиры вы больше не вернетесь. Этого не будет. Я понятно объясняю?

Вика смотрела на меня долгих несколько секунд. В ее светлых глазах происходила сложная, взрослая калькуляция. Она взвешивала мой тон, спокойную обстановку на кухне, сытых котов и полное отсутствие агрессии. Наконец, она коротко, но твердо кивнула. Договор был заключен.

Около восьми утра тишину квартиры разорвал короткий звонок домофона. Я впустила курьера, вышла на лестничную клетку и забрала у запыхавшегося парня три объемных бумажных пакета.

Вернувшись на кухню, я водрузила пакеты на остров. Вика тут же вытянула шею, с любопытством заглядывая за край крафтовой бумаги, но с места не сдвинулась.

— Так, держи, — я вытащила из первого пакета стопку детской одежды в прозрачных шуршащих упаковках. Сверху лежал мягкий серый спортивный костюм ее размера и пара футболок. — Иди в ванную, переоденься. Майку можешь бросить прямо там, в корзину для белья.

Вика осторожно взяла вещи. Ткань была новой, пахла фабричной краской и хлопком. Девочка прижала стопку к груди и, больше не задавая вопросов, бесшумно скрылась в коридоре.

Я принялась методично распихивать продукты. Пакет молока, сыр, овощи — в холодильник. Яблоки — в металлическую корзинку на столе. Овсянку и печенье — в шкафчик. Эта простая, человеческая рутина всегда отлично заземляла, помогая выровнять мысли. Рядом на столешнице легла вторая стопка одежды, побольше — для Марины, когда та наконец придет в себя.

Мой телефон, лежавший рядом с яблоками, коротко завибрировал, высветив на экране незнакомый номер.

Я смахнула иконку ответа.

— Маргарита? Доброе утро, — голос в трубке был сухим, хорошо поставленным и лишенным лишних эмоций. — Лев Гуревич.

— Доброе утро, Лев Борисович.

— Агнесса Эдуардовна связалась со мной пару часов назад и ввела в курс дела, — перешел он сразу к сути. Никаких расшаркиваний и вопросов о погоде. За это Бабушка и платила ему такие деньги. — Я подготовил предварительный пакет документов на основе тех данных, что вы ей прислали. Ситуация нестандартная, но рычаги давления на текущих опекунов у нас есть. Я буду у вас ровно в девять утра, чтобы мы могли обсудить стратегию.

— Жду, — коротко ответила я. — Чай, кофе?

— Черный кофе, без сахара. До встречи.

Я положила телефон на стол. Девять утра. Времени как раз хватит, чтобы сварить нормальный кофе и убрать с лица следы бессонной ночи. Шаги в коридоре заставили меня обернуться.

На пороге кухни стояла Вика. Серый спортивный костюм сидел на ней немного свободно, но это были чистые, теплые и, главное, ее собственные вещи. Она закатала рукава свитшота и неуверенно посмотрела на меня, словно ожидая оценки.

— Отлично выглядишь, — я одобрительно кивнула. — Садись, сейчас допьешь свой чай. У нас скоро гости.

Глава 5

Чтобы выкроить немного времени для себя, я усадила Вику на диван в гостиной и включила телевизор. Огромная плазменная панель послушно мигнула, выдавая красочный мультфильм про каких-то суетливых зверей. Девочка подобрала под себя ноги в новых штанах и замерла, не отрывая взгляда от экрана. Вряд ли в квартире ее опекунов вообще был работающий телевизор без помех.

Оставив ее в покое, я скользнула в ванную. Быстрый горячий душ смыл остатки ночного адреналина и въевшийся запах чужого проспиртованного горя. Я накинула чистый домашний костюм, собрала влажные волосы в тугой узел на затылке и вернулась на кухню. Щелкнула кнопкой кофемашины, подставляя чашку под дозатор. Аромат свежемолотых зерен наконец-то перебил фантомный запах жженой магии, стоявший у меня в носу со вчерашнего вечера.

Звонок в дверь раздался минута в минуту. Девять ноль-ноль.

Лев Борисович вошел в мою прихожую, принеся с собой запах сырого московского утра, дорогого парфюма и тяжелой, уверенной респектабельности. Ему было за пятьдесят. Идеально посаженный темно-синий костюм, стальной взгляд и объемный кожаный портфель. Он не был Иным. Обычный человек, чья аура читалась ровным, скучным серым фоном — ни искры магии, только голый, отточенный десятилетиями юридический прагматизм.

Ему было абсолютно плевать, зачем Агнессе Эдуардовне понадобилось вытаскивать двух детей из спального района. Он не задавал вопросов о морали. Ему щедро платили за то, чтобы законы изящно огибали интересы нашей семьи.

— Проходите, Лев Борисович, — я забрала его влажный зонт. — Кофе только сварился.

— Благодарю, Маргарита, — он прошел к кухонному острову, методично щелкнул замками портфеля и извлек распечатки. Взгляд его темных глаз скользнул по гостиной, зацепив макушку Вики, торчащую из-за спинки дивана, но лицо юриста осталось непроницаемым.

Я поставила перед ним чашку черного кофе, а себе налила воды с лимоном.

— Итак, — адвокат сделал глоток, пробегаясь глазами по бумагам, которые я прислала ему ночью. — Смирновы Марина и Виктория. Фамилия самая рядовая, никаких громких связей не прослеживается. Документы подлинные. Ситуация нестандартная из-за спешки, но план действий я уже набросал.

— Вы пробили опекунов? — я прислонилась к столешнице. — Я не понимаю, Лев Борисович, как им вообще отдали детей. Там же классическая маргинальная яма.

— Никто не отдает детей в яму целенаправленно, — философски отозвался юрист, доставая гладкую металлическую ручку. — Система просто несовершенна. Они не пьют круглыми сутками, Маргарита. Классические запойные. Скорее всего, когда они оформляли опеку, у них был период ремиссии. Проветрили квартиру, спрятали бутылки, создали видимость благополучной ячейки общества.

Он постучал ручкой по краю стола.

— А что касается проверок от органов опеки... Бюрократия. У инспектора по триста детей на участке. Вероятнее всего, она была у них пару лет назад, убедилась, что дети живы, а дальше просто писала отчеты, не выходя из кабинета. Бумага всё стерпит.

— И что теперь? — меня меньше всего волновали проблемы районных инспекторов.

— Мои люди прямо сейчас едут по их адресу, — Лев Борисович сухо усмехнулся. — Мы предложим им сумму, эквивалентную их пособиям за год, в обмен на добровольный отказ от опекунства. Мои люди умеют убеждать. Подпишут не глядя. А в саму опеку я поеду лично, после обеда. У меня там... скажем так, есть рычаги влияния. Детей переведут под патронаж Агнессы Эдуардовны, по документам она вдова, а вы не замужем.

Я кивнула. Идеально. Никаких социальных работников, сующих нос в мою квартиру. Смирновы... Фамилия мне действительно ни о чем не говорила. Ладно, бабушка разберется.

— Спасибо, Лев Борисович.

— Это моя работа, — он сложил бумаги обратно в стопку. — Но есть один бытовой нюанс, который нам нужно закрыть немедленно.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах появилось выражение легкой деловой озабоченности.

— Младшая, как я понимаю, в сад не ходила. А вот старшая, Марина. Ей двенадцать. В какую школу она зачислена? Мне нужен номер учебного заведения и класс.

— Зачем?

— Потому что сегодня пятница, — терпеливо, как ребенку, пояснил адвокат. — Девочка не пришла на уроки. В нормальной школе классный руководитель к обеду начнет звонить опекунам. Опекуны либо не возьмут трубку, либо наговорят пьяного бреда. Если школа до выходных подаст сигнал о прогуле неблагополучного ребенка в социальную службу, это запустит лишнюю цепочку проверок, которая нам сейчас совершенно не нужна. Мне нужно прямо сейчас позвонить директору от вашего имени, представиться юристом семьи и сообщить, что ребенок заболел и находится на обследовании. Справку мы сделаем. Так какая школа?

В кухне повисла звенящая, вязкая тишина. Лишь откуда-то из гостиной доносился писклявый голос мультяшного героя.

Я смотрела на Гуревича, а в голове стремительно осыпался мой безупречный карточный домик.

Твою мать.

Школа.

Я вытащила девочек из притона, подавила магический пожар, обошла систему и спрятала неучтенную древнюю кровь. Я мыслила категориями энергетических контуров и выживания.

Но я совершенно, абсолютно, ни на секунду не подумала о том, что двенадцатилетние дети по утрам должны сидеть за партой. Я понятия не имела ни о номере школы, ни о классе, ни о том, где вообще лежат ее тетради.

Лев Борисович вопросительно приподнял бровь, ожидая ответа.

Я выдержала паузу ровно настолько, чтобы мой внутренний провал не отразился на лице. Годы практики за зеленым сукном научили меня держать покерфейс даже тогда, когда хотелось с размаху удариться лбом о каменную столешницу. Ирония судьбы: я могу распутать нити чужой лжи, но спотыкаюсь о банальное расписание уроков.

— Одну минуту, Лев Борисович, — ровно произнесла я и, отставив стакан с водой, сделала несколько шагов к арке гостиной.

Вика сидела все в той же позе, залитая пульсирующим синеватым светом от экрана.

— Вика, — позвала я негромко.

Девочка вздрогнула и повернула ко мне голову. В ее глазах еще плясали мультяшные блики.

— Ты случайно не помнишь, в какую школу ходит Марина? Номер и класс?

Ее лоб смешно наморщился. Дети, выросшие в системе, обладают специфической, очень цепкой памятью на цифры и адреса — это часть их механизма выживания. Она беззвучно пошевелила губами, словно сверяясь со своим внутренним архивом.

— Школа тысяча двести... пятнадцать, — наконец выдала она с поразительной уверенностью. — Это которая кирпичная, за серыми гаражами. Шестой «В». У нее там еще математичка злая.

— Спасибо. — я ободряюще кивнула и вернулась на кухню.

Лев Борисович даже не стал переспрашивать. Он уже записывал названные цифры своей тяжелой металлической ручкой на полях распечатки.

— Шестой «В», школа тысяча двести пятнадцать, — пробормотал он себе под нос, ставя жирную точку.

Ручка исчезла во внутреннем кармане пиджака, следом в портфель отправились бумаги. Замки щелкнули с сытым, дорогим звуком — так захлопывается ловушка, из которой у районной опеки уже не будет шансов выбраться. Адвокат поднялся, привычным жестом застегивая пуговицу костюма.

— Будем на связи, Маргарита, — его тон стал еще более собранным и деловым. — Процесс запущен, но бюрократическая машина неповоротлива, так что все займет какое-то время. Не переживайте и не делайте резких движений. Со школой я вопрос улажу в течение часа.

— Я полагаюсь на вас, Лев Борисович. Проводить?

— Не стоит, я найду выход. Хорошего дня.

Он коротко кивнул и направился в прихожую. Через полминуты входная дверь мягко, но веско закрылась за ним, отрезая мою квартиру от внешнего человеческого мира с его школами, социальными службами и законами.

Я осталась одна. Если, конечно, не считать спящей в спальне юной ведьмы, бодрствующего на диване пятилетнего ребенка и фамильяров, один из которых был диким, как ночной кошмар.

Оставшись одна, я выдохнула. Тишина квартиры, нарушаемая только невнятным бормотанием телевизора из гостиной, давила непривычной тяжестью. Я подошла к кухонному острову, вытащила из пакетов купленные овощи и курицу, и достала тяжелую разделочную доску.

Мне нужно было заземлиться. Магия — это прекрасно, интриги древних родов — еще лучше, но прямо сейчас в моей спальне спал истощенный ребенок, а на диване сидел второй. Им нужна была обычная, плотная, горячая еда, а не энергетические пассы руками.

Ритмичный, глухой стук ножа по дереву успокаивал. Я резала морковь, чистила картофель, слушала, как закипает вода в кастрюле. Простые, монотонные действия выравнивали сбившееся дыхание и возвращали мысли в четкое, прагматичное русло. Запах крепкого куриного бульона поплыл по кухне, вытесняя последние отголоски вчерашней маргинальной ямы.

Где-то около полудня экран лежащего на столе телефона коротко вспыхнул.

Сообщение от Агнессы.

«Рейс через час. Вылетаю из Афин. К вечеру буду у тебя. Никакой самодеятельности до моего приезда».

Я чуть заметно улыбнулась, помешивая суп. Отлично. Тяжелая артиллерия в лице старшей ведьмы рода возвращалась на базу. С этого момента политические игры с возможными родственниками девочек и урегулирование нашего статуса переходили в ее изящные, но безжалостные руки.

К двум часам дня бытовая часть моей внезапно расширившейся жизни была улажена. Вика съела тарелку супа — аккуратно, быстро, не проронив ни капли на стол, с той пугающей дисциплиной, которую вбивают в детдомах. Марина всё еще спала, не меняя позы, словно провалилась в кому. Я лишь заглянула в спальню, убедилась, что ее дыхание ровное, а черный котенок всё так же греет ее грудную клетку, и прикрыла дверь.

На сегодня у меня был записан один клиент. Запись на три часа.

Я переоделась в рабочее: широкие черные брюки, тяжелая шелковая блуза цвета темного графита. Никаких вычурных амулетов, только золотая змейка Славы на левом запястье.

Перед тем как выйти, я присела на корточки в коридоре. Кара и Федоил материализовались из теней почти мгновенно.

— Я на работу, — тихо сказала я, глядя в льдисто-желтые глаза своей кошки. По нашему внутреннему контуру скользнул приказ, не терпящий возражений: абсолютный контроль периметра. — Никого не впускать. Девочек не пугать. При малейшем всплеске чужой магии — транслируешь мне.

Кара коротко дернула голым ухом, принимая команду. Федоил же просто тяжело вздохнул, сел на коврик у входной двери и прикрыл глаза, всем своим видом показывая, что пост сдал, пост принял.

Я вышла на лестничную клетку, дважды повернула ключ в замке двенадцатой квартиры и сделала те самые два шага, отделяющие мою личную жизнь от рабочей.

Тринадцатая квартира встретила меня запахом старой бумаги, воска и тонким ароматом сандала. Я прошла в кабинет, включила приглушенный нижний свет и опустилась в тяжелое кожаное кресло. Мой ментальный щит — плавно встал на место, отрезая тревоги за спящих за стенкой детей. Я сдвинула колоду Таро на середину зеленого сукна, слушая сухой шелест картона.

Маска проницательной жрицы легла на лицо привычно и комфортно. Я была готова распутывать чужие человеческие драмы.

Телефон на краю стола завибрировал.

Не клиент. Короткое сообщение в мессенджере.

Я скосила глаза на экран.

Слава: «На вечер ничего не планируй. Открылся новый ресторан на Тверской, столик забронирован. Заеду за тобой в восемь».

В этом был весь Мирослав Огнев. Никаких вопросительных знаков. Никаких «как твои дела?» или «ты свободна?». Просто ставил меня перед фактом. Он видимо искренне считал, что моя жизнь — это удобная, предсказуемая декорация, и по умолчанию выделил в ней себе главное место. Паритет паритетом, но его территориальный инстинкт видимо диктовал свои правила.

Золотая змейка на моем правом запястье мягко блеснула в свете лампы.

Мои губы сами собой растянулись в тонкой, откровенно стервозной усмешке. Кажется, кто-то слишком привык к моей покладистости в последние недели. Он влил в меня свою силу, заявил права, и теперь, видимо, решил, что я буду послушно сидеть у окошка, ожидая, когда господин соизволит вывезти меня в свет.

«Ну уж нет, — подумала я, чувствуя, как внутри просыпается холодный ведьмовской азарт. – Хватит играть в послушную девочку».

Я взяла телефон и быстро набрала ответ:

«Ты опоздал. Мой вечер на сегодня уже спланирован. Приятного аппетита».

Никаких оправданий. Никаких «прости, котик, давай в другой раз» или объяснений про приезд бабушки.

И ровно в эту секунду в прихожей тринадцатой квартиры раздался робкий, нерешительный звонок.

Клиент. Вовремя.

Пиликнула сообщение. Я лишь мельком глянула в телефон — короткое «Жаль» от Славы висело в уведомлениях. Отлично. Экран погас, отправившись в карман, и на этом личная жизнь была задвинута на задний план.

Маска проницательного таролога встала на место. Я поправила манжеты графитовой блузы и мягко произнесла в пустоту коридора:

— Открыто. Проходите.

Глава 6

Чужие человеческие драмы — отличное средство для переключения фокуса. Я виртуозно провела клиентку по лабиринту ее собственных страхов, разложила карты, задала правильные вопросы и, получив перевод на карту, с легким сердцем закрыла за ней дверь.

Магия тринадцатой квартиры осталась позади. Я сделала два шага по лестничной клетке, повернула ключ и вернулась в свою личную реальность.

В гостиной работал телевизор, приглушенный почти до минимума. Вика спала. Она свернулась калачиком на диване, подложив ладошки под щеку, и дышала ровно и глубоко. Телевизор был ей не интересен — он просто заменял ей белый шум, создавая иллюзию присутствия взрослых. Я сняла с кресла плед, невесомо накинула на девочку и прошла дальше по коридору.

В спальне пахло моим парфюмом, чистым постельным бельем и едва уловимо — озоном, остаточным следом вчерашней магической грозы.