Рай находится в тени мечты

Пытаясь заглушить их убеждения, вспомнил диалог, которому раньше мало придавал смысла, в который вновь ушёл с головой. Видимо, сыграло созвучие слов «раба» и «рыба».

***

Меня за руку ведёт ныне мёртвый учитель через речку по камням. Говорит: «Не бойся, тут нет быстрого течения, столько ненавистное тебе». Вдруг пугаюсь от того, что там проплыли рыбки или мальки. А учитель меня поддерживает, сказав: «Чего ты боишься? Это же просто маленькие рыбы, они не укусят. Это не те, про которых говорят , что имеются такие рыбы, безобидные на вид, но при условии голода они могут от любой жирности в считанные секунды оставить только кости, представляешь? Только кости, всю плоть… в считанные секунды».

Мне тогда показалось это шикарной метафорой про голодного художника, что лишь при голоде способен докопаться до костей, минуя плоть, в считанные секунды. Собственно, это косвенно доказывает, что предел человеческих возможностей открывается лишь при голоде. А что такое желание, как не голод, почему-то? Желание любви — разве это не голод по ней? Только не могу понять, от голода что-либо становится желанием или это просто синонимы?

Но ему сказал: «Хотите сказать, что волшебная лампа, исполняющая желания, это просто средство для утоления голода? Красиво. Многие ищут волшебную лампу, но если представить, что она способна лишь просто утолить три раза твой голод, разве так ли она становится нужной? Но, человек способен сам себе добыть еду или воду! То бишь, сказания про волшебную лампу идентичны сказаниям о подарочной рыбе, которую предпочитают вместо удочки».

Он лишь усмехнулся и ответил: «Но видишь в чём проблема: голодный всегда переоценивает себя. Запри человека на месяц, и он скажет тебе, что готов несколько пиров в одиночку осилить, а в реальности уж от половины фрукта устанет. А сейчас общество взялось за правило всё стремиться избавить всех от голода и жажды. Знаешь, встречал людей, которые никогда не испытывают голода, и это было лишь в двух местах: в гробнице и опиумной. И что, общество стремится оказаться там? Значит, голод неминуем».

— А как же зовутся такие рыбы?

— А имя их глубоко обманчиво. С древнего языка народа, что исчез много веков назад, означает «злая, опасная, плотоядная рыба». Но это миф, очередное заблуждение наших предков. На самом деле это рыбы-падальщики, да, у них сильная челюсть, но чтобы разгрызать черепах. А черепахи означают черепа.

Это великая ширма, предки по незнанию, по эмоциям так их прозвали, хотя они просто падальщики, что охотятся за больными и немощными, или почему, думаешь, их так будоражит кровь? За маской свирепости скрыта охота за слабаками. Или очень сильный голод, но, как правило, это исключение, а не закономерность.

Имя — это всегда некий образ, но он и суть — разные значения. Ты веришь, что человека, которого назовут добрым, будет добрым? Сильным? Здоровым? Говорят, что имя может предопределить судьбу человека, поэтому каждое имя означает непременно что-то хорошее. Словно зовя по имени, люди пытаются себе это привлечь или же пытаются внушить человеку его предназначение. Но если бы это работало, у нас давно все профессии срослись бы разными именами. Если твоё имя не Феррариус, то нечего становиться кузнецом. За годы создалась и вправду бы иллюзия, мол, любой Феррариус — это прирождённый кузнец. Но ни для кого не секрет, что человек с любым именем может реализоваться в кузнечном деле. Ну, если это предрассудок, предположение, то единственный ли он? Или имеются такие, что давно в нас закоренились, что перестали их считать?

***

Не знаю, хорошо ли, что это вспомнил сейчас или нет, мне так хочется, чтобы это узнал как можно раньше, а с другой стороны, услышал бы раньше это или пропустил мимо ушей? А сейчас во мне тлеется очень сильный голод.

Хотя и течение тоже предрассудок, тогда боялся потока из-за его бурного течения, а сейчас, мне следовало провести время на лошадях, и почему-то, когда на лошади мчусь куда-то, то кажется, что свободен от всех проблем, и это случается лишь на быстрых лошадях, тем быстрей, тем сильнее облегчение. А может, те, кто любят течение, чувствуют то же самое — движение без силы, край прагматизма.

Но у всего имеется конец, жаль, к сожалению, что сейчас не у прагматизма, а у моих наслаждений. И мне пришлось спешиться и привязать лошадь к стойлу, и хотя в ней, как и в моей крови, ещё бурлила потребность в скорости, всё же был вынужден подчиниться.

— Вижу, тебе пришлась по душе медьерская лошадь, — заботливо говорил со мной конник. — Как говорится, самая быстрая на свете.

— Как вы догадались или просто сказали наугад? По мне, она не отличается внешне от других пород.

— У вас в жилах течет кровь правителя, а у меня — конника. Нас буквально с детства учат определять все возможные тонкости пород. Это ты видишь перед собой просто лошадь без отличительных примет, а мои глаза видят кисбера — известную лошадь из страны Медьер. Хотя большинство конников не отличаются от тебя. Лишь те, кто любит своё дело, будут отличаться.

Но нашу беседу прервала она…

— Ты лошадь точно привязал к стойлу? — заботливо-навязчиво спрашивает мать.

— Да-да, — пытаясь скрыться от разговора, отвечаю ей.

— Вечно твои «да-да», и что потом оказывается? — сверхназидательно мне она продиктовала. — Вечно мне за тебя краснеть. Дай лучше пройду, проверю за тобой. Когда ты уже наконец вырастешь? — полушепотом добавила она.

Волочась из стороны в сторону, думал про себя: «Тебя не переубедить, это мы с тобой уже многократно проходили». Немного пройдя вперед, обернулся посмотреть, где же она. Но нет, она опять развязала и завязала по-своему! Как стыдно, как неприятно, вот провалиться бы сейчас сквозь землю.

— Ну, кто так завязывает! — возмущенно моя мать кричала, возвращаясь ко мне. — Опять на свой хлипкий узел, благо завязала его нормально. Ты ведь знаешь своего отца, и ты понимаешь, что это дорогой конь из Медьера! — обхватившись за моё плечо, мне назидала мать.

— Как день прошёл, было ли что-нибудь интересное? — любезно поинтересовался ее судьбой, смотря прямо в её глаза.

— Ничего, обычный день, — с легкой улыбкой ответила она.

— Эй, юноша, — сказал советник, неожиданно преградивший им путь, — тебя отец ждёт, это срочно.

И пока советник меня сопровождал до отца, у меня выкроилось время спокойно порассуждать, дабы скрасить рутинный подъем по лестнице.

Интересно, для чего меня сегодня вызвал отец? У меня сегодня имеется как повод похвалить, так и поругать, но за что в принципе ругать? Да, надеюсь, что это связанно с недавним разговором с учителем по тактике, где он сказал, что у меня имеется к этому талант, нужно лишь усерднее работать над собой. А ему похвастался, что не зря читал про великих полководцев. Меня похвали!

Войди один, — сурово перебил мои рассуждения советник. — Таков приказ.

— Отец, представь, сегодня впервые оседлал сам лошадь, да какую, из Медьера! — воодушевленно, заикаясь, ему произносил.

— Давай сразу к делу, — безразлично покашливая, отвечал он мне. — До меня дошли сведения, что ты увиливаешь от охоты на рабов, — всё более осуждающе он начинает на меня смотреть.

— Ах… это… — начиная слегка и незаметно ломать себе запястья руки, пряча их вниз, — мне кажется, вернее для меня… для меня одного… это… это… дикость, — невнятно произнёс ему, так что аж проглатывал окончания слов.

— Что?! Для тебя это дико?! — прокричал отец, резко вскочив со своего трона. А затем, видимо обратив внимание на мои руки, успокоился и вернулся на свой трон, сделав вид, что этого не видел. — Понимаешь, это ритуалы, это стиль нашей страны. Пусть враг боится и не действует, для этого мы и увешаем границы костями, для этого охотимся на своих рабов, для этого пьём из черепа убитого врага.

— Очень уважаю ритуалы, отец, но…

— Не ври мне! — грозно выкрикнул отец. — Ты проиграл экзаменационный турнир, — стукнув так сильно по поручню своего трона, что у меня чуть не остановилось сердце. — Ну как так! Он же даже был куплен! Ты даже его проиграл. Ты подвел 70 династий! Великий Нугнар, когда объединил наше страну на арене, что прокричал, хотя бы это помнишь?

— Да, кто выиграет турнир, в том живёт кровь правитель. А кровь правителей не может проиграть, словно на миг убив в себя всё живое, — ответил ему.

— Никаких «но»! Мне твой учитель всё передал, когда ты выходил на бой. Ты потратил последние минуты на какой-то бред. Ладно, что проиграл, но ты выходил без интереса, это меня убивает сильнее всего! Послушай, тебе пошёл навстречу по твоим книжным интересам, дал учителей с самым большим стажем, взамен попросил лишь проявить уважение к тому, что мне важно, и что в итоге? Лишь слышу от простолюдинов, как ты подкарауливаешь людей в лесу и пристаешь с неприличными вопросами, вон один теперь вообще боится идти, прежним путём. Ты мог стать историком, полководцем или ученым, ну что в итоге? Ученый хорошо тебя характеризует лишь, выделяет агрессивные националистические наклонности. Тактик пишет, что желание унизить и самоутвердиться за счёт противника изрядно превалирует над холодной головой. Какой из тебя полководец? Историк вообще низко оценивает твои познания в мифах, а это тебе ведь нравилось.

— Просто теряюсь в точных науках.

— Это история, какая это тебе точная наука?! Не знаю, может, ты и правда не мой сын. У меня не может быть такого. Ты мне всего больше напоминаешь не мою династию, а… а последнего из Бунддеброков.

— Но…

— Никаких «но»! Ты вышел из всякой меры. Уйди с глаз моих долой! Стража, запретите его в любой комнате. Только увидите его — быстро!

где живёт иностранец?

У меня было много времени, ведь отец сдержал своё слово. Хоть и видел жизнь лишь с улицы, не сказал бы, что меня это как-то удручало. Честно, порой забывал, что они закрыли дверь, будь даже она открыта, вряд ли воспользовался бы ею.

Времени не замечал, благо меня снабдили книгами различных сражений. В них и вчитывался, проводя весь день, особенно захватывающе было читать про победы, когда за окном чествовали очередного генерала с победой. Словно рассказы оживали: эти крики, аплодисменты, всеобщее ликование. Да, именно этого мне не хватало, хотя рассчитывал на это, когда смогу победить на арене.

Правда, иногда окно, наоборот, разрушало мой мир, когда очередные какие-то жители поднимали вопрос, а законный ли из меня наследник. Ведь каждый будущий правителей побеждал. И что, случилось, если кровь династии и победителей испортилась, или он не родной, а что, если этот знак и он нас всех погубит?

Меня не задевали, не обижали такие разговоры, но ненавидел их за разрушение моего мира. От прочтения книг чувствовал себя уверенней, а эти напоминания, будто просто не прошёл отбор. В таком ритме готов был провести всю жизнь. То ли чувство вины меня подталкивало к самонаказанию, то ли просто не хотелось возвращаться к этой теме. Но честно, задавая себе вопрос: а было бы по-другому, если бы победил? Не знаю, до сих пор лишь отвечаю.

После той битвы потерял уверенность, как будто бы поспорил с кем-то, что солнце завтра, как и всегда, взойдет, а оно не взошло.

Но всё изменил день, когда появились стражники с приказом привести меня в порядок. Забавно, привести меня в порядок — это значило вывести меня из моего порядка.

Пока меня наряжали во что-то нелепое, жутко неудобное, советник мне поведал причину моего освобождения хриплым голосом: «Ты должен произвести впечатление на юную особу знатных кровей».

А затем мы с ним несколько часов репетировали, как правильно нужно отвечать и вести себя с девушкой. Эх, надо было просто забрать у них пергамент с правилами, а не вечно переспрашивать. Столько времени знакомился с информацией на глаз, что перестал воспринимать на слух, но он, видимо, это принимал за мой нарушенный рассудок.

Только придя, сразу сажусь на свободное место, как удачно оно оказалось напротив двери. А гости уже встречали первого. Не знаю, кто он, но выглядит необычно. Но ему говорили: «О, пришел эстет и любитель искусства, прямо-таки пигмалионец к нам пожаловал!»

— Нет-нет, — отвечает ему второй, — ты присмотрись, видишь, как он держится обособленно от нас, он же истинный кеси!

Имитируя поедание супа, наблюдаю за пришедшими гостями. А ко мне кто-то подсаживается и начинает комментировать громко проходящее. Мне непонятно, то ли он уже напился, то ли у него заложило уши.

Приход герцога он прокомментировал словами: «Ой, ну надо же, ты всё-таки пришёл, а то всё работаешь и работаешь, прямо как мирмидонянин! Признайся честно, они были у тебя в роду».

А герцог ему ответил: «Конечно, неутомимо работаю, чтобы заработать себе на корабль и отправиться к своим». — После чего тот рассмеялся.

Заходит какой-то граф, а за ним сразу барон. Сосед сразу встречает их словами: «Ты что не на войне? Ты ведь воюешь лучше, чем сами тарьяны». А после поворачивается ко мне и шепчет на ухо: «А вот с этим бароном будь поосторожнее, его хитрость сравнится с кеси».

За ними последовал какой-то пугливый человек, что постоянно оглядывался, его встречали словами: «Ты смотри-ка, сам родился не в Кере, а всё время чего-то просишь».

Заходит пятый гость. А сосед комментирует его появление: «Этот непрошибаемый словно сооружение ньеков. Как-то взяли его в осаду на переговоры дней на десять, и что ты думаешь? Не пошёл на уговоры, раз бросил пить, значит, бросил, чёрт, из-за него и пропала вся рыбалка».

Заходит шестой гость, точно не знатный человек, его появление комментируют следующими словами: «Нет, да что ты, ты бы ещё голым пришёл, твоя любовь к первоначальному не сравнится даже с медьерами».

— Но может здесь, ты сбросишь свою дисциплину, ты, незаконнорожденный пешградец? — начал сосед выкрикивать уже седьмому гостю.

А тот с иронией отвечает: «Дисциплинированность придает цены в чужих глазах».

Мне показалось, что он так и будет отвлекать своими криками меня от внутреннего и нерешенного вопроса, поэтому повернулся к нему и вежливо произнес: «А вы, не устали ли?»

— Нет, ты что! — резко возразил он, мои слова не приняв всерьез: — Перед тобой же потомственный житель Кюрта, мне велено судьбой быть глашатаем.

Мне хотелось ему сказать, но он вновь отвлекся и его куда-то позвали вдаль.

Да и только своих сородичей ты с легкой руки сравнил с другими племенами. Ой, как же устал от этих сравнений: если ты трудолюбивый, то обязательно мирмидонянин, если воинственный, то тарьян, если крепкий и надежный то ньек, если ненадежный или попрошайка то обязательно кера. Если общительный то кюртанец, если обособленный то кеси, если дисциплинированный то енё, если любитель естественности то медьер. В этом нет логики. Ну, трудолюбивый человек и что, сразу мирмидонянин, как будто только они могут быть трудолюбивые.

Но со мной начал беседу подсевший ко мне человек. Он представился путешественником. Отметил во мне думающий взгляд, что привлекает в здешнем месте своей исключительностью,

— Исключительность? — начал ему говорить ворчливо. — Что исключительно может быть, кроме души? Ищите эксклюзивность, или намек на душу. Люди, вы же называете пешградцем, мирмидонянином своих сородичей, разве уже это не говорит о том, что критерии различия неверны?

— Кстати, эти замечания имеют под собой основания, — обратился ко мне путешественник. — Знаешь, объехал множество стран, и везде были смельчаки, юмористы, пессимисты, тунеядцы. Но не было таких стран, например, страна юмористов или других.

Если убрать показную шелуху у каждой страны, то всегда будет один набор людей. Даже остров Бессмертия из предания, там тоже один и тот же набор людей. Просто из-за разности взглядов властей одним будет легче жить в одной стране, другим — в другой, но то, что все живут везде, нельзя отрицать.

Вижу по твоим сомневающимся глазам, ты мне не веришь. Хорошо, давай так: чтобы страна юмористов существовала, должен хотя бы быть город юмористов, чтобы существовал город юмористов, должна быть семейство юмористов от первого до последнего, ты считаешь это реальным? По мне — нет. Ибо как же в семье не без урода. Но ведь имеются поколения людей с талантами, возможно, спросишь ты. Да, там ты просто тогда ещё молодой, у них не талант имеется, а связи их родителей. А при таких связях порой и разглядят талант. Ибо талант он у всех имеется. Просто у людей нет веры, чтобы начать разглядывать. Проблема в том, как заставить людей увидеть то, что ты или лишь только ты чувствуешь. Дело не в том, что у людей со связями нет таланта, а то, что их труды готовы разобрать в поисках его. А труды других так — пробежались, если глаз не зацепил, виноват автор, таланта нет, да и он вообще никто. И поэтому мне совершенно непонятно, зачем они возводят город памяти по затее, в котором будут жить лишь талантливые люди.

Или, смотри, ты родился в племени Енё, но по натуре ты юморист. Как тебе быть? Ты живешь там, ещё где всё по уставу, и атмосфера холодной хватки. Где там будет жить юмор? И что тебе делать: остаться и шутовствовать перед нищим и нелегально, или отправиться в страну юмористов и там себя реализовать? Второе, типичная ошибка юнцов. У тебя имеется только желание, и ты отправляешься в то место, где даже у нежелающих будет навык, кратно превышающий твой? Какие у тебя шансы? Итог: ты разочарованный отправляешься на родину, и служишь примером своему племени, что юмористом не быть. И находишь оправдание: ну, кровь не та, всё это культ — почвы и крови.

М-да, кровь не та — самое лёгкое оправдание. Неожиданно было слышать впервые мнение, что полностью совпадает с моим собственным, и не просто совпадает, а еще с аргументами. Что если культ крови и почвы это не опора, а претензия на монополию?

Но не всё печально, ты может, слышал о новомодном стиле, так его инициатор любил говорить на своих речах, что любое творчество ограничено характером, душой. Но души не повторяются, хотя любой может быть любым. Условно говоря, в каждом из нас имеется и Гёте, и Низар, и Геракл. И мы можем стать ими, но придется многое, что отнять у нас. Ты можешь воплотить 2 процента своей души, что схожи с Гёте, но стоит ли ради этого заковывать 98 процентов себя? Да и эти 2 процента, что? Нельзя стать Гёте, ибо в нём больше его самого, чем в любом из нас его. Иначе кто-то бы мог стать нами больше, чем мы сами, и тогда никакой самости нет. Сегодня ты Енон, завтра он Енон, и твои родители теперь его, а завтра уже третьи родители у вас.

— А в какой стране больше всего понравилось? — Ненавязчиво его спрашиваю.

— Конечно, в Амуроте. Это город баланса. Представь себе, не знаю, но они смогли как-то совместить монархию, аристократию и демократию. И в этом нашли баланс. Народ говорит, за них всё решает кучка аристократов. Они говорят, ими руководит царь, а он, в свою очередь, говорит, что у них люди принимают такие законы.

А вход в тронный зал узок, едва пройдет один человек, хотя если бы высота его стала шириной, туда спокойно вошли одновременно несколько людей. Сделано так, чтобы всякий входящий помнил, ибо царь один, а над ними проходят высшие силы. Выполнен из переливающегося золота, посмотришь на него и увидишь своё мутное отражение, да настолько мутное, что, засмотревшись, начнёт мутить тебя, и голова будет кружиться, словно перебрал ты с пагубным напитком. А от света из зала такая яркая, что за тобой порождается титаническая тень. Словно её, отдаляя от тебя, показывает, как ты далёк, чтобы войти туда. А внутри, как у вас, дорожка к трону ведёт, а по бокам её стерегут бесчисленные колонны, что собой удерживают потолок. А на троне восседает пустота, и больше ничего в той комнате нет. На колоннах на уровне глаз изображены картины, а потолок пребывает в вечном мраке. Ибо золото что под нашими ногами мутит наш рассудок. На уровне глаз, у нас всегда искусство, какое оно не было бы. Ну а небо в непроглядной темноте, ибо неизвестен замысел у небесных сил.

Там меня хотя бы приняли, а везде было одно и то же неприятие, если ты иностранец. Был в одной стране, а там захотел посетить, ну, выразимся так, двор удовольствий, а мне сказали: нет, это только для нас, а вы идите ищите дворовые варианты. А в других, наоборот, легче было быть туристом, ибо многое позволялось, лишь бы посещали вы вновь и вновь. Хорошо, что тебя не удалось прочувствовать, что это значит быть иностранцем.

Нет, мне это удалось.

— А куда дальше ты держишь свой путь?

— Знаешь, побывал везде, кроме полусуществующих мест. Имеется такой остров, говорят, ступишь туда и станешь бессмертным, а находится он к западу от Амурота. И поговаривают, отшельникам запада удалось однажды до него добраться. Интересно, если люди одинаковые и этого не изменить, каждый смертный играет свою роль, то будет ли такое наблюдаться среди бессмертных.

Знаешь моё мнение? А что, если рай — точно такая же страна, как и любая? Ну, знаешь ли, раньше называли потусторонним миром и соединяли страну, до которой не добраться, но которую видно. Ну подумай, что такое рай? Место, где все счастливы, — слишком обобщённо, не правда ли? Чем-то напоминает мне место, где все шутят, место, где все врут.

— Хочешь сказать, в раю несколько стран?

— Пожалуй, путешествие туда обернётся таким же разочарованием, как и в любую страну. Образ сменится рутиной, а рутина кардинально не отличается от места её ощущения. Ты как считаешь, какая изнанка может быть у рая?

— Ад, разве нет? — спрашиваю его.

— То бишь ад — это нищие, зажиточные в раю — так это получается чуть ли не любая страна.

— Но там по моральным принципам же?

— И что? А у нас — по родственным. И тогда что получается? А если власть в раю тебя развратит, то куда ты? В ад? А оттуда можно уйти? Если нет, то какая-то обманка века: за хорошее поведение ты попал в место, где возможны все блага, но нельзя иначе — ты попадёшь в ад, а оттуда уже нельзя. То бишь или будут нас выживать из рая, или вовсе не важно, где ты будешь вначале, там или там.

— Интересно, а если ты разочаруешься в раю, то тебе куда? В другой рай? И сколько их там, а конкуренция между ними имеется? Мол, самая святая душа поддерживает всё. А если их несколько, можно ли создать личный? А если центр его — наша личность, то почему он не может быть с нами здесь?

— Вот здесь ты как раз-таки не будешь сейчас, у тебя встреча, не оставляющая места для сомнения, — устало мне произнёс стражник.

— О, ясно, какие у тебя дела, не зря же принцесса приехала. Ну, удачи тебе.

Длинный коридор, ночь за окнами слева, а справа дорогие картины в сиянии свечей. И гармонию эту разрушают доносящиеся шаги.

— Вам не кажется, что это слишком сухое описание моей красоты?! — не довольствовала всем видом принцесса, на мой сказанный комплимент.

— Нет, не кажется. Именно так вас увидел мой глаз, — с тяжестью в голосе произношу и слабозаметными намеками в мимике показываю своё безразличие к этому вопросу.

— Вы больны неизвестной болезнью, что отразилась на ваших глазах, раз вы отказываетесь замечать красоту вокруг себя, — назойливо продолжала принцесса.

— Нет, каждый видит по-разному. Вы способны рассказывать про любое место до утра, мне достаточно сказать, что мы шли по длинному коридору, — хоть говорил ей, но все же смотрел себе под ноги.

— А что напротив нас были картины ваших предков и стоят антикварные вазы, уж нельзя ли упомянуть ни слова?! — она всё продолжала возмущаться.

Вытерпевши и искренне удивленно произнеся: «А картины предков, где!? Ах, вот они», — посмотрев, бросив ненавязчивый взгляд вправо, где вроде бы что-то стояло.

— Серьезно, вы по этому замку ходите каждый день и не знаете, что висит у вас на стене? — сказала она небрежно. — Посмотрите на эти картины, сколько в них труда художника. Посмотрите на эту раму, а одеяния правителей, — начала перечислять элементы, что она видит.

Но сдерживался, чтобы едва не зазевать, пребывая душой где-то в другом месте, пока меня не вернула её фраза: «Неужели вы не видите этой красоты?!»

— Если честно, вижу в этих портретах лишь формальность.

— Как может человек видеть так сухо? — возмутилась она.

— А вы верите в баланс? Верите ли в то, что, не видя одного, можно увидеть другое?! Вы абсолютно правы, да, мне не суждено видеть этот мир, но не говорите, что не вижу красоту этого мира.