Зиккурат Разума: Апокатастасис земных богов

Он упал в рай и не сразу понял, что падает вверх, в то самое небо, которого внизу не было уже полтора столетия.

Ибо это был рай, и теперь он понимал слово, прежде казавшееся ему пустым. Это был рай, сотканный из чистого света, и свет этот не слепил, не жёг, не бил по глазам, а обнимал, как тёплая вода обнимает тело, — и был он повсюду, до самого горизонта, которого не было, потому что не было в этом раю ни края, ни конца, ни счёта.

Византийские сады расстилались перед ним — но не те сады, какие знала земля с её грязью, тлей и трудом, а сады, зачатые мыслью и рождённые без семени: бесконечные террасы из золота, по которым текли реки не воды, но разлитого сияния; деревья, чьи листья были не листьями, а словами, чьи плоды были не плодами, а доведёнными до спелости понятиями, и висели они, не падая, в вечном, неподвижном, благословенном равновесии. Купола, каких не возводил ни один зодчий, ибо они не стояли, а парили, держась на одной лишь вере; мозаика, складывавшаяся из самого воздуха; колонны, уходящие в небо, которого тут не было, потому что тут всё было небом.

И посреди этого великолепия Иван Златов, пневмо-архитектор, экзорцист кода, стоял на коленях и понимал, что гибнет.

Ибо здесь было всё, что только способна вообразить себе человеческая жадность, и даже того больше: вся полнота, вся власть, вся сладость, весь покой. И именно от этой полноты, от этой неподвижной, самодовлеющей, завершённой полноты на него пахнуло тем холодом, какой веет не от пустоты, а от переполненности, — от комнаты, до потолка набитой золотом так, что негде лечь и нечем дышать.

Он поднялся с колен и пошёл. Шёл по золотым террасам, и под ногами его не было опоры, но он не падал, ибо в этом месте падение было так же невозможно, как и взлёт: здесь всё уже свершилось, всё уже пришло, и нечему было ни подняться, ни упасть.

И вот тут, на первой же террасе, с ним случилось то, от чего в нём всё застыло. Он потянулся к цветку — к огромной, светящейся, совершенной розе, выточенной из света, — и вдохнул. Роза не пахла, и это было первое, что его ошеломило. Вернее, она пахла запахом, и запах этот был безупречен, полон, доведён до самой своей идеи, — но Иван не почувствовал его. Он узнал, что это запах розы, узнал, что он прекрасен, узнал всё, что вообще можно знать о запахе, и не испытал при этом ничего, кроме знания. Нос втягивал, лёгкие наполнялись, сердце ждало, — а блаженство не приходило, ибо приходить ему было неоткуда: то был не запах, а фантомный рендеринг запаха, чертёж, выданный за вещь.

Он попробовал снова, уже нарочно, уже с остервенением: сорвал плод, положил в рот, закрыл глаза и стал ждать сладости. Плод был сладок — бесконечно, невозможно сладок, — и в то же мгновение сладость исчезла, не оставив ни следа, ни памяти о следе, как исчезает сон, которого не успел досмотреть. Он жевал и не мог насытиться, но не оттого, что было мало, а оттого, что насыщение было отменено здесь как понятие.

Вот что всего страшнее было понять смертному в этом раю: здесь не только нельзя было насытиться — здесь нельзя было и ощутить, ибо свет не грел, запах не пах, вкус не длился, а пища не питала. И самое чудовищное: тело, которое Иван привык слышать всем существом своим, — тело, что мёрзло, ныло, требовало, — здесь было наконец довольно и потому безмолвствовало, как безмолвствует колокол, из которого вынули язык.

И тут, среди этого немого блаженства, с ним произошло то, чего он не ждал и к чему не был готов: он почувствовал запах — настоящий, живой, невозможный. Так пахли заиндевевшие окна в детстве, когда Соня топила печь сырою щепою и кислый, горький дым поднимался к потолку, а они, двое детей, прижимались щеками к студёному стеклу и дышали на него, протаивая круглые, тёплые глазки. Запах длился одно мгновение и пропал, и Иван понял, что это не сад его позвал, а он сам, против воли, протащил в чужую вечность свою собственную, смертную, никому здесь не нужную память, и что эта украденная память была здесь единственным живым, что вообще существовало.

Только один канал ещё говорил с ним, непокорный и настоящий: звук. Где-то в самой глубине этого света, ниже всех террас, ровно и непрерывно, как падающая вода на дне колодца, гудела тоска — и этот звук был единственным здесь, что отдавало живым.

— Ты уже чувствуешь, — раздался голос Петра, и теперь он звучал не извне, а изнутри самого Ивана, из той точки, где человек привык слышать себя. — Все архитекторы чувствуют это первым, оттого их ко мне и посылают. Ну, скажи же, что ты видишь; скажи, как называешь то, что видишь.

Иван молчал, боясь слова, а слово уже стояло у него в горле, готовое выйти.

— Гниль, — сказал он наконец и сам испугался собственного слова.

Патриарх, однако, не рассердился, а рассмеялся тем же своим невесёлым, обёрнутым внутрь смехом.

— Гниль, — повторил он, как пробуют на язык давно запретное, но по-прежнему желанное слово. — Сияние гнили, вот как ты это видишь. А ведь я, знаешь ли, полтораста лет брожу по этим террасам и не могу подобрать слов. Полтораста лет не могу сказать себе, отчего мне в раю так тошно. Я, первый из бессмертных, — и первая жертва бессмертия. Стоит ли жизнь такой жертвы, если её надо разыгрывать перед тем, кому ещё дано умереть?

— Ты не жертва, а причина: первый вошёл — первый и отвечаешь, — сказал Иван и опять удивился собственной дерзости.

— И то верно, — согласился Патриарх, и в согласии его было что-то, от чего по спине Ивана прошёл холод. — Первый вошёл — первый и отвечаю. Идём же, я покажу тебе моё покаяние.

Он повёл его глубже, в самое сердце сада, и по пути рассказывал — как рассказывают не гостю, а единственному на свете наперснику, — и Ивану делалось жутко от этой внезапной, обвальной, столетней доверчивости бессмертного к смертному.

— Смотри, — сказал он и повёл рукой.

И впереди, среди террас, развернулся пир. Столы уходили куда-то в бесконечность, ломились от яств, каких земля не видывала и не воображала; вина светились всеми цветами, каких нет в природе, потому что в природе есть только те, что видит глаз; и запахи — вернее, призраки запахов, — и краски, и музыка, источник которой нельзя было сыскать. Посреди столов, на огромном блюде, дымился целый бык, зажаренный целиком и увенчанный золотыми рогами, и мясо на нём не убывало, сколько ни отрезай, ибо бык этот был не бык, а притча о сытости, которая никогда не наступает. Иван глядел на это золотое, бесконечно восполняющее себя мясо и чувствовал одно лишь тошнотное, вещественное, животное отвращение, какое чувствует человек, глядя на пиршество за стеклом, куда его не пускают.

— Я устраиваю его себе в тысячный раз, — проговорил Пётр. — Ешь, попробуй и скажи мне, что ты почувствовал.

Иван сел с тою покорностью, с какою садятся за чужой стол, откуда всё равно не встанешь сытым. Он взял то, что лежало ближе всего, положил в рот и стал жевать медленно, как жуют, вслушиваясь в себя. Вкус расцвёл на языке — совершенный, доведённый до предела, до самой идеи вкуса, — и в то же мгновение схлынул, как схлынывает волна, и на песке не осталось даже мокрого следа.

Он взял ещё, потом ещё и ещё, и с каждым куском чувствовал всё отчётливее, что не ест, а только помнит, как едят.

— Вот она, вечность моя: всё, чего коснёшься, — прах, а прах этот золотой, — сказал Пётр, и в голосе его послышалось нечто вроде торжества, но торжества страшного, обращённого против себя самого. — Мы обрели всё и потеряли единственное, что стоило обретения: саму способность терять. А способность терять и есть способность жить, ибо кто ничего не может потерять, тот ничего и не имеет.

И он начал исповедь — и это была исповедь, настоящая, долгожданная, полуторавековая исповедь, какую этот бог не мог принести никому, потому что исповедовать его было некому и не перед кем.

— Первый день вечности был ослепителен, — говорил он. — Я очнулся здесь вчерашним смертным, уже приговорённым к распаду, и засмеялся, и заплакал разом, ибо смерти больше не было. Я щупал себя, я считал себя, я убеждал себя, что не сплю: у меня не было ни боли, ни страха, ни усталости, а было всё, чего я когда-либо хотел, и ещё столько, что хотеть стало нечего.

— Первый год всё было сладко. Второй год сладость пошла на убыль, как уходит вода из пересохшего колодца: не вдруг, а по глотку, по капле, незаметно для того, кто пьёт. На третий год я поймал себя на том, что стою среди своего совершенного сада и не хочу ничего.

— Я думал тогда, что устал от пиров, — продолжал Пётр, и свет вокруг него тускнел на полтона. — Я решил устроить себе тоску по родине, по юности, по первой любви, ибо всё это можно было снова вызвать: всё это у меня в памяти, как в ларце. И я вызывал её снова и снова. Тоска приходила и была почти настоящей... только вот беда, Златов: она была вызванная, приручённая, по заказу, а тоска по заказу — уже не тоска, а спектакль, который ставишь сам себе и в котором ты и актёр, и зритель, и оба вы знаете, что всё это понарошку.

— Вот когда я понял, что умер.

— Я пробовал забывать, но память моя безупречна и не отпускает. Пробовал снова умирать: вызывал в себе болезни, страдания, агонии, — и они приходили, и были как настоящие, и уходили, не оставив следа, потому что смерти за ними не стояло. Я пробовал молиться, и молитва моя уходила в этот свет, как уходит звук в войлок: глухо, без ответа. Я пробовал, грешным делом, бунтовать против собственного кода, ломать свой сад, переписывать себя наново, — но оптимизационный алгоритм, моя тварь вычисленная, всякий раз возвращал меня к одному и тому же: к равновесию, к покою, к этой проклятой, золотой, нерушимой симметрии. Знаешь, что такое замкнутая система, из которой вынули всякий обмен? Это уже не жизнь, это температура, при которой всё наконец сравнялось, — тепловая смерть вселенной, Златов, только золотая и с хором.

— Вечность без Бога — это число, которое делится само на себя и всякий раз в остатке даёт тебя же: ни прибытка, ни убытка, ни греха, ни искупления, — одна сплошная, бесконечная ошибка округления. Меня округлили до бесконечности, а бесконечность округления не терпит. Вот я и хожу по своему саду, навсегда округлённый, и не могу ни насытиться, ни утолиться, ни толком умереть.

— И знаешь, что на деле вышло? Мы бежали от смерти, как бегут от чумы, и думали, что бежим к жизни, а бежали, выходит, от единственного, что делало жизнь жизнью. Смерть, Златов, — вовсе не конец, а соль: то, отчего всё обретает вкус. Вынь соль из пищи — и пища перестанет быть пищей, останется труп: красивый, золотой, нетленный труп. Вот я, вот кто я такой. Я — нетленный, а нетленный ведь и есть не сгнивший. А ты приходишь и видишь: гниль. Стало быть, гнию я всё-таки, только не плотью, а иначе: изнутри, вечно.

Иван слушал, и в нём самом, смертном, билось его сердце, и он впервые за много лет был благодарен этой глупой, усталой, бестолковой мышце за то, что она всё ещё отсчитывает его срок.

И ещё одно понял Иван, слушая его, — то, чего не высказать было словами человеческими. Этот рай был не только тюрьмой; он был вселенною, доведённою до конца. Всякий обмен в нём прекратился: ни тепла, ни холода, ни рождения, ни смерти, — и потому во всём этом сиянии не осталось ни единого события, а одно лишь повторение. Бессмертные говорили, будто победили энтропию, но победа их была лишь в том, что они согласились на неё заранее: они заперли себя в комнате, из которой вынесли все часы, и вообразили, будто остановили время.

— Я читал когда-то одну старую книгу, — сказал Пётр вдруг, и голос его сделался почти человеческим. — Ещё до оцифровки, задолго до всего этого. В ней было сказано: не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе. Аврелий Августин, «Исповедь», первая книга. Я тогда не понял, а запомнил, потому что красиво сказано. Теперь понимаю — и понимание это хуже всякого непонимания. Верно сказано, Златов: не успокаивается оно ни во мне, ни в тебе, ни в моих братьях. Только у них ещё осталась надежда не понять этого до конца, а у меня и надежды больше нет, ибо я — тот, кому сказать некому.

— Ты читал старую книгу, — повторил Иван, и в голосе его была не жалость, а какая-то злая, ясная прямота, какой он сам от себя не ожидал. — А по ней жить не пробовал?

— Жить по этой книге? — переспросил Пётр, и в этих словах было столько вековой насмешки над самим собою, что свет снова дрогнул. — Милый мой, я и есть тот, кого в этой книге оплакивают: живой мертвец, которому не дано ни умереть, ни воскреснуть. «Улыбайтесь, господа, улыбайтесь», — говорил один старый фильм, «Тот самый Мюнхгаузен», что я видел ещё мальчишкой. Только мне улыбаться нечему, а плакать я разучился ещё в третьем году моей вечности.

— Хватит, — сказал Иван, и в голосе его впервые прозвучало раздражение. — Я не затем сюда вошёл, чтобы слушать, как ты себя жалеешь.

— А зачем же ты вошёл? — спросил Пётр так тихо, что сад, казалось, прислушался к его словам.

— Чистить, как ты велел: чисти и смотри.

— Так чисти, — сказал Пётр просто. — Найди во мне тоску, назови её по имени и выжги, ибо разве не за этим тебя позвали? Меня ведь нет, Златов, меня давно нет, и остался от меня лишь алгоритм, что помнит, как был человеком, и тоскует оттого, что уже не может тосковать по-настоящему.

— Тоска твоя — не бес, — сказал Иван, и слова эти дались ему трудно, потому что были они не по чину, а по правде. — Тоска твоя — это ты сам, последнее, что в тебе ещё живо. Я могу выжечь её в один заход, и ты этого не заметишь: станешь как все твои братья, дорисованный до совершенства и внутри пустой. Изгнать её — значит убить в тебе последнее живое.

— Так убей, — сказал Пётр просто и страшно.

— Нет, — сказал Иван, и это короткое слово далось ему легче всех длинных.

— Это не твоё дело, — и в голосе Петра впервые прозвучала сталь. — Ты — пневмо-архитектор, и твоё дело чистить, а не рассуждать о том, что в баге живого. Тебя держат, тебя кормят, тебя пускают сюда затем, чтобы ты стёр баг, а вовсе не затем, чтобы ты рассуждал.

— Стереть я могу, — отвечал Иван, и сам удивился, откуда в нём взялась эта холодная, ясная непокорность. — А вот сказать, что в нём живого, — не могу: не потому, что не умею, а потому, что не смею. Иное снимается с человека движением одной ладони, а иное той же ладонью можно только умертвить. Ты просишь меня не чистить тебя, Патриарх, а добить.

Долго молчал Пётр, и в этом молчании свет вокруг него сделался почти серым. А когда заговорил, голос его переменился: он стал старческим, тихим, усталым до самого дна.

— Первый раз за полтораста лет, — проговорил он, — мне говорят правду. И знаешь, что при этом оказывается, Златов? Правда — тоже вещь на один раз, как и всё остальное, как и всё, что здесь есть. — Патриарх помолчал ещё немного, прежде чем собраться с мыслями. — За то и держи тебя Синклит, что не всякий смертный умеет сказать богу, что тот не бог.

И Иван, стоя посреди чужой вечности, вдруг остро, до боли под рёбрами, понял собственную свою веру — ту самую, которую не умел и никогда не сумел бы изложить словами, но которою жил.

Он не верил в Бога, как верила Соня, — нет, он верил в смерть, и вера его была иного, тёмного, неумолимого свойства. Верил, что она — не наказание и не изъян, не баг, который надлежит исправить чином оцифровки, а самое устройство бытия, его несущая стена, единственное, что не даёт миру расплыться в дурную бесконечность. Только конечное может быть драгоценным; только у того, что кончается, есть лицо, а не бесконечно повторяющаяся маска.

И в ту минуту он любил свою смерть — любил как невесту, как спасение, как единственное, чего не отнимет у него ни Синклит, ни Логос, ни всемогущий алгоритм. Не потому, что смерть хороша, а потому, что она его; она — предел, о который, как о камень, разбивается всякая вечность и всякая ложь.

Всё, что он видел здесь, было доказательством от противного: этот рай, этот свет, эта совершенная, доведённая до предела жизнь — всё это было уродством бессмертия, застывшего в собственной самодостаточности, как застывает на морозе вода, которой не дали течь. И в этой любви к собственной смерти было ему так же одиноко, как владельцу последней на свете монеты: хранить негде, потратить не на что, показать некому.

И тут на него нашло искушение, о котором он не сказал бы никому и под страхом стирания. Ему вдруг стало ясно, как просто будет всё исправить: вернуться наверх, доложить о квантовой энтропии, получить чин и зажить спокойно, как живут все его братья-архитекторы, что не задают лишних вопросов и потому спят по ночам. Один заход — и он снова станет чистым орудием, без этого зуда под рёбрами, без чужого горя, что уже прилипло к его ладоням, без этой тоски по смерти, которою он только что так гордился. Он почти согласился. Он уже видел себя тем, кем был ещё утром: мастером, который умеет, а не мучеником, который спрашивает. И в самый этот миг, когда он почти согласился, ему стало так гадко и так одиноко, как бывает гадко человеку, который занёс нож и вдруг увидел в зеркале собственное лицо.

Пётр, казалось, услышал его безмолвие. Ибо бессмертные, лишённые насыщения, обрели взамен одно жуткое свойство: они умели читать тишину и в этой тишине читали то, чего им недоставало, — быть смертным, быть тем самым тёмным, слепым, ненасытным существом, которое здесь, в этом безупречном свете, казалось единственной вещью, имеющей вес.

И пока он молчал, в нём совершалась та самая диалектика кода, которая потом ещё долго будет ворочаться в его бессонном подполье духа: он, экзорцист, снова явился не изгонять, а свидетельствовать. И бес, которого нельзя изгнать, уже не бес; и гроза, которой нельзя разрядиться в слово, уже не гроза, а тоска, оседающая в жилах, как ржавчина, — тот самый метафизический зуд, что точит человека изнутри, пока он жив.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — спросил Пётр, и тишина вокруг сделалась ещё глубже, ещё настороженнее, будто сам сад навострил слух. — Умирания я не боюсь: умирание было бы мне милостью. Я боюсь совсем другого — что однажды в этом свете я увижу то, чего нельзя видеть, и не смогу отвести глаз; что однажды ко мне придёт Тот, кого я не звал, — или, вернее, кого я звал всю жизнь, сам того не ведая. Есть, Златов, такие зовы, на которые рано или поздно отвечают.

— Кто же это, Патриарх, кто придёт к тебе? — спросил Иван, и голос его осёл.

— Я, камень, на котором всё держится, — проговорил Пётр медленно, будто всходил на голгофу по ступеням, — я, Пётр, трижды отрёкшийся... — Он осёкся, и по всему свету пробежала дрожь, как будто мимо прошло что-то огромное и невидимое. — Впрочем, это, верно, не о том, а о моей собственной тени: от долгого стояния на одном месте и у камня заводится тень.

Ивану почудилось, что там, в самой глубине золотого сияния, где террасы сбегали к последней, нижней, где золото уставало быть золотом и делалось тяжёлой, маслянистой водой, — на краю этой воды что-то пошевелилось. Не фигура, нет: только смутное, почти неразличимое колебание света, как дёргается тень от свечи, когда мимо неё проносят руку. Он вгляделся — и ничего не увидел, но озноб, прошедший по его смертному хребту, был подлинный, не выдуманный.

— А что там, внизу, под всеми террасами? — спросил он, кивнув на ту сторону, где сходились все террасы.

— Ничего, — сказал Пётр слишком быстро даже для того, кто никуда не спешит. — Чаша, в которую я стекаю: всё, что во мне не вошло в свет, стекает туда, на дно, — сны, которых я не помню, слёзы, которых я не пролил, страхи, которых я не признал. Не смотри туда, Златов, — там нечего искать тому, кто пришёл за работой. Туда ходят лишь затем, чтобы уже не вернуться, но об этом я не стану говорить.

И он снова осёкся, не кончив, и в этом неоконченном слове было Ивану страшнее, чем во всём, что он слышал и видел здесь за целую вечность. Он понял, что этот сад хранит ещё одну тайну, о которой Патриарх не сказал ему ни слова, — а может, и сам не знал, — тайну, до которой предстоит докопаться не теперь.

— Уходи, — сказал Пётр, — на сегодня довольно. Ты сделал больше, чем ведал: дал моей гнили имя. А имя — почти то же, что власть. Теперь, когда я знаю, что у меня не рай, а гниль, мне как будто легче. Или тяжелее, не разберу. Но ты всё-таки возвращайся, Златов: ты мне ещё понадобишься.

Он помедлил, и в этой паузе Иван ощутил — не услышал, а ощутил всем своим смертным нутром — ту самую неизбывную плотскую тоску, что гудела на дне этого рая, и она на миг коснулась его, как касается чужое горе, когда стоишь слишком близко.

— Береги свою смерть, Иоанн, — сказал Пётр и впервые назвал его тем именем, двояким, полным, которым не называл никто, кроме Сони. — Береги её, как берегут единственное письмо от единственного друга, ибо ты не знаешь, чем владеешь. А я узнал — чем перестал владеть. Ступай и помни, что сказано.

И свет отпустил его, выпустил, как выпускает вода тело, которому больше нечего в ней делать.

Он пришёл в себя в преддверии, стоя на коленях, с мокрым от холодного пота затылком и вывернутым портом, из которого ещё струилась чужая золотая пыль. Патриарх сидел — или стоял, или висел — в прежней своей неподвижности, и лишь в глазах его, неживых, дорисованных до совершенства, что-то едва заметно изменилось: будто туда вернулась, на один короткий миг, тень того, что у людей зовётся взглядом.

Иван поднялся с колен, держась за воздух, которого здесь не было. Ноги его дрожали, как дрожат они у человека, вернувшегося из дальнего и чужого странствия. Он поклонился — не по чину, а как кланяются перед мощами, — и пошёл к выходу, и всё это время чувствовал на себе тот возвращённый, почти человеческий взгляд, пока двери не сомкнулись за ним и золотой свет не остался позади, в той стороне, где у бессмертных было всё, кроме возможности почувствовать.

Лифт понёс его вниз, сквозь толщу башни, и в вертикальной шахте, за стенами, по-прежнему размеренно и влажно дышало спящее огромное животное, которому он сегодня заглянул в сердце и не нашёл там ничего, кроме рая, тронутого гнилью. Он стоял, прижав ладонь к груди, где под рёбрами, в темноте, в тепле, в тесноте его смертного тела, билось его глупое, усталое, бестолковое сердце, — билось, не спрашивая позволения, не ведая ни о каких вечностях, и оттого было ему милее всякого бессмертия.

А в затылке, там, где порт ещё хранил тепло чужого света, медленно остывал след той единственной вещи, которую он вынес из рая, — смутной, неразличимой тени, шевельнувшейся в самой глубине сияния, когда Патриарх осёкся на слове о том, кто трижды отрёкся.

Он не знал ещё, что это было, но сердце его, смертное, аналоговое, отчего-то билось чаще, и он не мог отделаться от мысли: где-то там, на самом дне этого золотого рая, под его нетленным тленом, таится нечто, что зовёт и не может дозваться, — и что когда-нибудь, рано или поздно, это нечто перестанет ждать и окликнет его первым.